Крушение

– Может, он со своим отцом.

– А кто это?

– Единственный мужик, которого я с ней видел, – такой уже, в летах. Он иногда приходил в павильон, о чем-то рассуждал с ней, настойчивый такой…

– Невысокий, седой, слегка азиатской внешности?

– Да, точно.

– Это ее психиатр.

– В самом деле? – удивился Джастин. – Хотя я слышал, что у нее есть доктор из психушки. Тогда понятно, почему он такой строгий…

* * *

В восемь вечера позвонил Майло:

– Ну что: хорошие дела у меня все копятся. Есть кое-что и для тебя, по Зайне Ратерфорд. Не из полиции Лос-Анджелеса, а от одного шерифа. Жила та дама в Западном Голливуде. Один из старожилов вспомнил детектива, который над всем этим работал. Парня звали Отис Отт Второй, или «Дабл-О», как его там называют. Я отправил ему сообщение, не желает ли он с тобой пообщаться. Только что пришел ответ: «Отчего бы и нет». Записывай его координаты.

– Дружище, тебе цены нет.

– На том стоим.

Глава 21

Я набрал отставного детектива Отиса Отта Второго.

– Даб на проводе. Вы тот психолог?

– Да. Алекс Делавэр.

– Насчет Зайны Ратерфорд? – уточнил Отт. – Эхо из прошлого. Никогда не слышал, чтоб у нее была дочь, так что, наверное, вряд ли вам пригожусь.

– Все равно, мы можем встретиться?

– Хотите сводить меня завтра пообедать?

Третий связанный с делом обед, и третий день кряду.

– Куда идем? – спросил я.

– Ну, скажем, «Спаго», – предложил он и со смехом исправился: – Хотя нет, это гастроном, а нам в закусочную. Лучше «Пико», возле «Робертсона». Как насчет полдвенадцатого? Для меня – разминка перед ужином.

* * *

Отис Отт прибыл туда раньше меня и занял укромный угловой столик, дающий полный обзор входа. Классический детективный ход.

Аккуратный афроамериканец на седьмом десятке, с бдительными карими глазами и широким ртом, едва шевельнувшимся, когда он с легким наклоном головы представился:

– Даб.

Как умелый чревовещатель. Для запугивания подозреваемых идеально. Одет в черный кашемировый свитер и белое поло. Перед ним стояла чашка кофе. Закусочная наполовину пустовала. В основном здесь сонно сидели над супом пожилые люди, а молодые мамаши пытались что-нибудь съесть, поминутно отрываясь урезонить своих малышей.

– Меню мне не нужно, – сказал Даб. – А вам, наверное, да.

– Как насчет мясного ассорти? Звучит неплохо.

– Лет двадцать назад оно и мне ласкало бы слух. А нынче ограничусь грудкой индейки. Здесь, по крайней мере, у нее вкус не картонный.

К столику с теплой улыбкой подошла смуглокожая официантка.

– Элизабет, радость, мне как обычно, а молодому человеку нарезочку.

– Даб, да ты и сам не стар.

– В сравнении с фараоном Тутанхамоном – всяко. Что будем пить, доктор?

– Я – крем-соду.

– Надо же, и тут мы совпадаем… Элизабет, ты глянь – сплошной унисон.

Официантка со смехом отошла.

Даб отодвинул свой кофе и цепко вгляделся в меня.

– Доктор, объясните мне, в чем ваш интерес к Зайне Ратерфорд.

Мой рассказ занял определенное время. Даб слушал не перебивая (еще один плюс для следователя). Когда я закончил, он после некоторой паузы сказал:

– Значит, психическое заболевание? Что интересно, с учетом вашего рассказа: у Зайны ведь тоже были проблемы. Но, как я уже сказал, ни о какой дочке разговоров не велось. Родственников в Лос-Анджелесе у нее однозначно не было. В розыск ее заявил некий брат из Кливленда.

– Вы помните, как его зовут?

– Какой-то Смит – не то Джон, не то Джим или Джо. А может, Боб; что-то на редкость незатейливое. Вы уж извините, времени прошло много, да и общался я с ним только по телефону.

Потянувшись вниз, Даб выложил на столик кожаную папку, из которой достал нечеткое фото.

Увеличенная копия водительского удостоверения, заметно выцветшая. Зайна Ратерфорд была хороша собой. Но даже в ущербном ракурсе полицейской камеры не шла ни в какое сравнение с красотой Зельды, когда та была еще в себе. Лицензия выдана на следующий день после двадцативосьмилетия Зайны и за два года до ее исчезновения. Откровенно говоря, тридцать лет – не возраст, но в Голливуде он считается уже «закатным».

– Можно я оставлю это себе? – спросил я.

– Это ваш экземпляр, – ответил Даб. – Я в свое время располагал единственно оригиналом, который и пустил на листовку… Ну что, напоминает вашу Зельду?

– Сходства негусто.

– Жаль. Я-то думал лицезреть момент истины. Хотя какая, в сущности, разница… Зайну все равно уже не найти. Дело было просто из рук вон. С таким же успехом ее можно было разыскивать в Пакистане, Польше или Бельгии. Или где-нибудь на пригородной свалке.

Он пристукнул кофейной чашкой о стол.

– Пропажа человека отличается от других расследований, потому что вы даже не знаете, было ли вообще совершено преступление. И подступаться приходится издали, исподволь, обычно с большим опозданием. С другой стороны, в отличие от вашего приятеля Стёрджиса, хорошие новости я приносил семьям чаще, чем могло бы показаться. У меня жена – медсестра, и, по ее словам, в полиции я был кем-то вроде акушера.

Принесли еду.

– Здоровая, – болезненно поморщился Даб и, подняв половинку сэндвича с индюшатиной, откусил и опустил на тарелку.

– Вы говорите, у Зайны были эмоциональные проблемы? – учтиво напомнил я. – Интересно, какие именно?

– Хозяйка дома говорила, что она со странностями. Брат никогда этого детально не описывал, но у меня ощущение, что она всегда была проблемным ребенком. Младшая среди своих братьев и сестер. Сам брат казался довольно консервативным.

– Семья относилась к ее актерству с неодобрением?

– Скорее просто не одобряла желания ею стать. Единственное доказательство актерской игры, которое я нашел, – это пара рекламных роликов, снятых бог весть когда; она там была просто на фоне, без всяких реплик. Полагаю, если б ей удалось пробиться, родня запела бы по-другому. Слава решает все. Я связывался с Гильдией киноактеров, и у них на нее ничего не оказалось. В газете ее назвали «актрисой» единственно с моей подачи, чтобы запустить версию. Что-либо иное не подходило для семейного прочтения.

– Она была потаскухой? – задал я вопрос.

– Может быть… Опять же по словам хозяйки дома.

– Той самой, что считала Зайну странной.

– Старая грымза. – Даб покривился. – Но, может, она что-то такое вынашивала. Рассказывала, что пыталась вызвать Зайну на разговор, но та смотрела бог знает куда пустыми глазами, как не от мира сего. Подозревала хозяйка и наркоту, но при обыске квартиры я ее не нашел. Чего не скажешь о бутылках из-под спиртного. Их там было предостаточно, что подтверждает подозрение хозяйки, будто Зайна в пьяном виде водила к себе парней.

– Свидетельство проституирования?

Даб кивнул с выражением боли, словно признавая эту возможность с крайней неохотой. Ассоциировал себя с жертвой. Что опять же выдавало в нем хорошего следователя.

– Хозяйка рассказывала, что у Зайны не было работы – и я действительно не нашел тому опровержения; что она «дрыхла весь день, а затем уходила на улицу расфуфыренная». Если Зайна действительно проституировала, это делало ее жертвой повышенного риска. Но ни в Западном Голливуде, ни в Лос-Анджелесе полиция нравов ее не арестовывала, а когда я отыскал пару местных баров, где она обычно сидела, мне лишь сказали, что она иногда позволяла себе лишку, но клиентам себя не навязывала. А чтобы ее снимали, такого точно никто не помнит. Скорее сочувствовали ей. – Он отрицательно покачал головой. – Итог, доктор: звание «актрисы» она не порочила, а ее дело попало в газету.

– Все те жалобы от хозяйки, – сказал я. – Она не имела планов ее выселить?

– Нет. При всем брюзжании этой старой грымзы, плату за жилье Зайна вносила вовремя, вела себя в целом тихо, и, за исключением ночных визитов ухажеров, жила, в сущности, одиноко. Это и было для меня основным препятствием. Ни друзей, которых можно найти, ни родни в целом городе, только тот твердолобый брат в Кливленде. Вы мне скажите: может, это и был симптом той психологической проблемы?

– Каким образом брат заявил о ее пропаже?

– Он пытался дозвониться до нее на День благодарения, но не смог. Потом еще выжидал целый месяц и лишь тогда обратился, а когда я спросил, почему так поздно, заерзал. Так что о семейной преданности речи здесь не идет. Самое худшее во всех этих поисках – временной лаг. Сродни рыбалке без наживки.

– Как звали ту хозяйку дома?

– Фрэнсис Байнум. Но о ней можно забыть. Ей уже тогда было за восемьдесят, дышала через кислородную подушку. Вечно брюзжала обо всем и обо всех.

– А соседи Зайны? Что можно сказать о них?

– Насчет образа жизни сказать что-либо сложно, но несколько человек подтвердили, что она как бы дистанцировалась. В целом жила неброско, а значит, не оставила и особого впечатления.

Даб откусил кусочек сэндвича, отер салфеткой рот.

– Миссис Байнум у меня симпатии не вызывала, но в своем предположении о занятии проституцией она, возможно, была права. Никаких записей о работе я не нашел, а текущий счет показывал частые, но нерегулярные поступления – сотня здесь, пара сотен там. Кроме того, в прикроватной тумбочке обнаружились секс-игрушки, заодно с презервативами всех цветов и размеров. Если б найти книжку с телефонами, это была бы роскошь, но не свезло. Ничего личного, и всё на этом. Квартира больше напоминала времянку, хотя жила она там уже довольно долго. Думаю, если ее кто-то убил, то все улики он забрал с собой.

– То есть вы считаете возможным убийство?

– Версия наиболее вероятная, док, но я действительно не знаю. Если это произошло у нее на квартире, то кто-то очень хорошо прибрался, не оставив следов. Может, она отправилась по вызову, да только попала не в ту кроватку, а убийца замел следы… Если б нашлась, скажем, ее сумочка, а в ней записная книжка, права да еще ключ от дома, все было бы легче легкого. И, кстати, для вас: ее никто никогда не видел с ребенком. Я понимаю, вам хочется знать, что ребенок той жертвы в порядке, но неужели вы и вправду полагаете, что какая-то сумасшедшая, что-то бормочущая о маме-кинозвезде, может вывести вас к нему?

– Возможно, что и нет.

Поизучав меня взглядом, Даб переключился на сэндвич.

– Я понимаю вас, доктор. Вы будете делать все, что только можете, пока не убедитесь, что других вариантов больше не остается. Таков был и мой подход. Иногда это срабатывало.

– Урожденное имя Зельды – Джейн Смит, – произнес я.

Он опустил недоеденный сэндвич.

– Вот как? Надо же… Ей и тому парню из Кливленда не мешало назваться Хампердинками – что ни говори, а звучит более впечатляюще. Но давайте пойдем по этому пути; скажем, что ваша Зельда действительно была дочерью моей Зайны. Что мы в итоге получаем? Все тех же двух женщин, с разницей в два десятилетия. Даже если б я мог связать вас с ее родней, чего я сделать не могу, вы вряд ли что-либо для себя открыли бы. Мы говорим не о сплоченной семье, а только о том, что мне удосужился позвонить ее брат, и то всего один раз. И когда он говорил о Зайне, это было что-то вроде… Ну совсем уж холодно. Как о посторонней. Вот почему я почувствовал, что она была для них изгоем. – Он улыбнулся. – Хотя это навевает воспоминания. Иного вряд ли можно ждать, беседуя с психологом…

* * *

Несмотря на то, что ланч как бы был на мне, Даб сделал попытку заплатить:

– Бросьте, доктор. Мои сведения не стоят выеденного яйца.

Я попросил Элизабет завернуть мне сэндвич и положил долларовых купюр достаточно, чтобы она залучилась улыбкой.

– Ладно, будь по-вашему, – сдался Даб, а я проводил его к маленькой синей «Мазде».

Мы опять пожали друг другу руки, уже несколько более сдержанно.

– Желаю удачи, доктор.

– Спасибо. А вы, часом, не помните адрес Зайны?

– Надо же, какой цепкий. Не отпускает… Уэзерли-драйв, между Беверли и Третьей, за углом «Фор сизнс». Только вы ее хибару не найдете. Пару лет назад там началась стройка, до сих пор идет.

Он озаботился проехать мимо того места.

* * *

Вернувшись, из своего кабинета я позвонил Шерри Эндовер и рассказал ей про колхицин.

– Травяные препараты? – переспросила она. – Хорошо, спасибо за подсказку. Единственное, что мы здесь находим, – это обычная наркота, а не травка в стиле яппи, но все равно проверю. Джуди до вас дозвонилась?

– Джуди? Какая?

– Джуди Марс, из мужского приюта. Она сказала мне, что хочет что-то вам передать.

– Есть соображения, что именно?

– Понятия не имею, – ответила Шерри Эндовер. – Я не из тех, кто подглядывает.

Джудит Марс на мой звонок сказала: