Помоги проекту - поделись книгой:
Антикапиталистическая революция! мирная или насильственная?
Если кризис технологического замещения станет достаточно тяжелым — возникнет высокоавтоматизированный, компьютеризированный мир, в котором работают очень немногие, а большинство населения сидит без работы или конкурирует за ручной низкооплачиваемый труд в сфере услуг, — произойдет ли революция?
Здесь нам следует оставить экономическую теорию кризиса и обратиться к теории революции. С 1970-х годов в самой теории революции произошла революция. Теда Скочпол (Skocpol 1979), Джек Голдстоун (Goldstone 1991), Чарльз Тилли (Tilly 1995) и многие другие социологи на основе сравнительных исследований исторических путей построения и распада государственных режимов выдвинули теорию, которую можно назвать теорией революции как развала государства. Возникновение революции зависит не от недовольства обнищавших народных низов, а от того, что происходит в верхах. Основные составляющие процесса таковы: во-первых, бюджетный кризис; государство уже не способно оплачивать свои счета и, прежде всего, содержать свои силы безопасности, армию и полицию. Государственный бюджетный кризис становится фатальным, когда он соединяется со второй составляющей — расколом в верхах относительно того, что следует делать в этой ситуации. К этому можно добавить вторичные факторы, которые предшествуют основным в цепи событий и обычно (хотя и не всегда) включают причины военного характера. И тем не менее бюджетный кризис нередко происходит из-за накопившихся военных расходов, а раскол в элите более всего усиливается военными поражениями, которые дискредитируют правительство и ведут к требованиям кардинальных преобразований. Раскол элит парализует государство и открывает возможность для возникновения новой политической коалиции, преследующей уже радикальные революционные цели. Именно при таком вакууме власти (который теоретики общественных движений теперь называют структурой политических возможностей) становится возможна успешная мобилизация революционных движений. Обычно они выступают от имени недовольных низов, но на деле радикальные движения возглавляются группировками, выделившимися в момент кризиса из верхнего среднего класса и выигрывающими за счет превосходства своих личных сетевых связей, навыков и организационных возможностей. Как много лет назад отмечал Алексис де Токвиль, радикализм революционного движения не соотносится со степенью обнищания. Уровень радикализма, судя по всему, что нам сегодня стало понятно, относится скорее к области идеологической и эмоциональной динамики разворачивающегося конфликта — хотя теория того, как конкретно эти процессы происходят в различных исторических контекстах, пока остается недоработанной.
Практически все революции вплоть до сегодняшнего дня происходили не по причине экономического кризиса на капиталистических рынках, а из-за внезапного распада власти правительств. Основная составляющая здесь — кризис государственного бюджета, а он обычно не зависит напрямую от размаха кризиса в экономике страны. Все это означает, что революции продолжат происходить и в будущем, поскольку даже без военных поражений правительства будут предсказуемо терпеть тот или иной фискальный крах и будет воспроизводиться причинно-следственная последовательность, где бюджетный кризис обнаруживает отсутствие единства в элитах, развивается паралич исполнительной власти и охватывает критические важные силовые ведомства. Правительственные кризисы происходят чаще, чем полномасштабные экономические кризисы. Что получается, если соотнести это с долгосрочным трендом технологическому замещению рабочей силы? Здесь просматривается несколько возможностей. Революции могут произойти в каких-то отдельных странах, причем не обязательно там, где технологическое замещение происходило наиболее интенсивно. Могут произойти революции, вообще не связанные с требования найти ответ на проблему технологического замещения. Но возможны также и революции, которые примут явно антикапиталистический характер.
Поскольку история приводится в движение множеством причин, формирование будущего подобно выбрасыванию множества игральных костей, как в китайской игре яцзы, в которой надо ждать, когда выпадут шестерки на всех пяти костях сразу. Таким образом, когда-нибудь в будущем мы можем получить всеобщую антикапиталистическую революцию, вызванную необходимым сочетанием факторов, типа распада государственной власти, плюс, возможно, поражения в войне, плюс всепроникающего технологического замещения.
Кризис капитализма становится насущным вопросом. В какой-то момент предстоит вступить в дело политически мобилизованному населению. Это может произойти по классическому сценарию распада государства: под вопрос ставится легитимность режима; перестает функционировать само государство (парализованное бюджетным кризисом и/или политическим расколом в собственных рядах, отражающим внешнюю политическую поляризацию); монополия на организованное насилие исчезает по мере того, как полиция и армия разваливаются и перестают выполнять свои функции. Это может вызвать (или не вызвать) масштабное насилие, выражающееся в восстаниях, подавлениях бунтов или в гражданской войне. В некоторые случаях (например, в Февральской революции 1848 года во Франции) период напряженности может разрешиться без большого насилия — когда прежний режим быстро теряет организационную целостность, никто не хочет брать на себя ответственность за его сохранение, и тем временем так же быстро возникают новые парламентские силы. Подобным образом в феврале 1917 года в России после нескольких дней спорадических вспышек насилия и колебаний толпы и солдат, царский режим развалился средь череды скоропалительных отречений и отказов от ответственности. Подобные случаи, однако, также показывают, что в последующие месяцы или годы новый революционный режим может столкнуться с большими затруднениями в консолидации своей власти, особенно если против него мобилизуются контрреволюционные движения за реставрацию прежнего порядка. Насилие в таком случае зачастую многократно превосходит все то, что происходило в момент свержения старого режима и начала революционного перехода. Если сам момент революции отделить от ее последствий, то можно сказать, что процесс революционного распада государства не обязательно сопровождается массовым насилием. Политическая социология до сих пор не обращалась к вопросу о том, при каких условиях послереволюционная консолидация государства происходит мирно, а при каких — насильственно. Мы можем сказать лишь то, что степень насилия, наблюдавшаяся в революциях прошлого и при последующей консолидации власти, вероятна и при окончательном кризисе капитализма. Наибольшая опасность заключается в том, что перспектива будущей антикапиталистической революции, воспринимаемая ее врагами как угроза насильственного переворота в общественном мироустройстве, приведет в конечном счете к решению в неофашистском духе. В ностальгических попытках спасти капитализм возникнет диктатура при поддержке массового движения. Неофашистский режим утвердится, если сможет осуществлять перераспределение, достаточное для того, чтобы широкие массы безработного населения не умерли от голода, но при этом им придется жить под контролем полицейского государства, постоянно охотящегося за подрывными элементами. Мы не знаем, насколько велики шансы на установление фашизма по отношению к демократическому варианту посткапитализма. Валлерстайн предполагает, что пятьдесят на пятьдесят.
Однако вполне возможна и лучшая альтернатива. Мирным путем произойдет институциональный переход от капиталистической к некапиталистической системе политической экономии — назовите это институциональной революцией. Если кризис капитализма станет достаточно тяжел (большинство населения поражено структурной безработицей, роботы и компьютеры, находящиеся в собственности небольшой кучки богатых капиталистов, делают почти всю работу, экономика в глубокой депрессии), то в какой-то момент на выборах вполне вероятно может победить политическая партия с антикапиталистической программой. Какие-то правящие партии или коалиции будут вынуждены заменить капиталистические производство, распределение и финансы системой, которая перераспределяет богатство вне системы рынка труда и не руководствуется соображениями прибыли.
Сегодня, всего двадцать лет после распада советского блока, в период колоссальной рыночной экспансии в номинально коммунистическом Китае, во времена повсеместного триумфа рыночной идеологии, многим покажется нелепым и немыслимым даже вообразить такую антикапиталистическую партию и ее приход к власти в ходе мирной предвыборной борьбы. Однако политическим настроениям свойственно резко колебаться примерно каждые двадцать-тридцать лет, что мы ясно увидим, если посмотрим на двадцатилетние отрезки истории XX столетия. Если структурная тенденция к технологическому замещению продолжится, то громадный переворот во мнениях и настроениях в течение следующих двадцати лет не так уж невероятен.
Мирная институциональная революция возможна. Глубокий структурный кризис среднего класса облегчает большую мобилизацию электората. Где-то здесь обнаруживается перспектива относительно бескровного перехода.
Усложнения, возникающие в ходе структурного кризиса
Мир есть производное множества пересекающихся причинно-следственных связей. Все окрашивается частностями времени, места, исторического наследия. Так что структурный кризис капитализма обретет много вариантов. Речь идет не об именах, датах и человеческих драмах, а об усложнениях на пересечении различных глубинных процессов, что может кардинально изменять протекание кризиса, развивающегося по мере того, как капитализм накапливает собственные саморазрушительные осложнения.
Множество процессов и проблем усложняют будущее: старение населения, неудержимый рост расходов на медицину, этнические и религиозные конфликты, экологический кризис, массовая миграция между континентами, возможно, войны различного масштаба. Чтобы не отвлекаться от нашей темы, зададимся вопросом, как эти факторы повлияют на кризис технологического замещения? Некоторые из факторов будут непосредственно обострять кризис, другие могут ускорить распад государства, тем самым увеличивая возможность революции, — короче говоря, на игральных костях выпадает несколько шестерок. Сможет ли какая-нибудь из этих проблем обратить вспять технологическое замещение, увеличив занятость для среднего класса, создав рабочие места, компенсировав автоматизацию и компьютеризацию в достаточной степени для того, чтобы спасти капитализм? Давайте рассмотрим под таким углом краткий список сложностей.
Глобальная неравномерность. Механизмы капиталистического кризиса действуют с различной интенсивностью в различных странах и регионах мира. Глубокому кризису технологического замещения рабочих мест среднего класса в США или Западной Европе не обязательно будет соответствовать столь же глубокий кризис в других регионах земного шара — Китае, Индии, Бразилии или других странах, которые приобретут большее значение в будущие десятилетия. Возможно ли проведение успешных антикапиталистических преобразований в отдельных государствах, в то время как в остальном мире сохранится капитализм? Это будет зависеть от размера и значения этих отдельных стран в мировой экономике: революции в небольших странах со слабой экономикой обычно не могут оказать заметного влияния, а подавить их будет легче. Но революции в крупных странах с заметной ролью в мировой экономике будут устойчивее к враждебному давлению и могут положить начало тенденции. Учитывая склонность сильных в военном отношении режимов вмешиваться в дела других государств с целью защиты интересов собственной экономики или поддержки своих идеологических собратьев, серия скачкообразных изменений политических режимов, подобная той, что мы наблюдали в 2011 году в «Арабской весне», вполне может привести к иностранной интервенции. Если крупномасштабный экономический кризис, скажем, в США или ЕС где-то в 2030 году вызовет сдвиг к антикапиталистическому режиму, то можно представить, что какие-то все еще процветающие капиталистические страны (может быть, Китай) попытаются вмешаться, чтобы остановить и развернуть революционные сдвиги. Будет ли такое вмешательство успешным или нет, зависит от геополитических факторов, прежде всего соотношения ресурсов, проблем материально-технического обеспечения и географической удаленности (Collins 1995).
Но против таких сценариев работает сам размах, который принимает структурный кризис капитализма. Даже при всех локальных обстоятельствах, задерживающих процесс, компьютеризация и замещение всех видов рабочих мест будут продолжаться повсеместно. В этих условиях никто не сможет навязывать миру свою капиталистическую гегемонию сколь-нибудь долго. Более того, если посткапиталистические режимы эффективно проведут перераспределение, то они смогут создать покупательный спрос и возобновить рост своих экономик, обойдя по экономическим показателям страны, все еще упорствующие в своей приверженности капитализму и оттого застрявшие в своем собственном кризисе.
Смешение капиталистического кризиса с другими протестными измерениями. В многомерном мире в одно и то же время происходит множество конфликтов. Грядущие фронтальные столкновения капиталистического кризиса будут смешиваться с конфликтами другого типа, которые нередко привносят сильнейшую эмоциональную и драматическую окраску, из-за чего оказываются в центре всеобщего внимания. Назовем лишь некоторые из них. Религия сегодня порождает конфликты в основном между воинствующими исламистами и их всевозможными противниками (христианами, индусами, секуляристским и постхристианским Западом, странами бывшего коммунистического блока и т. д.), но в будущем не исключена вероятность возникновения религиозных конфликтов и по другим линиям.
Расовая/этническая/ национальная идентичность — здесь конфликты возникают вокруг распределения официальных должностей и рент, государственного регулирования и квотирования доступа этнических групп к ресурсам («позитивная дискриминация» и т. д.), политики ограничения иммиграции, неравноправия иммигрантов, территориальных споров и этнических войн. Но причиной подобного рода конфликтов могут стать и движения, направленные на межнациональную гармонию и интеграцию, поскольку они могут вызвать противоположные реакции и контрмобилизацию движений за узкие цели, перечисленные в предыдущем предложении. Кроме того, существует политическая «текучка», которая привлекает основное внимание погруженных в нее современников. Она включает в себя скандалы, обвинения в коррупции, перебранки между высокопоставленными лицами, преступления, морально-нравственные проблемы, порой разрастающиеся до «культурных войн». Однако структурные кризисы особо сильны именно тем, что они структурные. В отличие от скандалов, структурные проблемы не исчезают со временем, потому что противоречия в институциональном устройстве затрагивают материальные и организационные основы общества. Противоречия такого рода можно какое-то время игнорировать, но это не значит, что их воздействие исчезнет.
Наложение друг на друга частных проблем неизбежно. Конфликты, связанные с вопросами расы, религии, пола, образа жизни и т. д., могут как углубить кризис капитализма, так и наоборот, запутать ситуацию настолько, что революционный переход к посткапитализму окажется отложен или вообще предотвращен. Побочные конфликты могут усилить кризис и ускорить преобразования в случае, если большое количество людей мобилизуется на основе отождествления себя с угнетаемыми и ущемленными этническими (религиозными, гендерными и т. д.) группами и осознает, что путь к решению их проблем предполагает противостояние с капиталистической системой. Наложение частных идентичностей на классовую мобилизацию нередко наблюдалось в прошлых революциях и весьма возможно в будущих. С другой стороны, наложение частных идентичностей, как правило, отвлекает внимание от экономических проблем и нередко становится мобилизационной базой для реакционных движений, сопротивляющихся реформе системы, создавая враждебное отношение к реформаторам на основании расовой, религиозной или какой-либо иной идентичности. Но здесь еще раз напомню о глубине будущего капиталистического кризиса. Если он окажется действительно так глубок, как предсказывает теория, то не будет иного выхода, кроме перехода к посткапитализму. Все межнациональные, религиозные, культурные и другие конфликты будут производить по ходу кризиса значительный шум, пока наконец не оформится сочетание политических сил, способных решить задачу перехода к посткапитализму. В долгосрочном плане вопрос не в том, произойдет ли этот переход, а в том, сколько времени он займет.
Война. Капиталистический кризис, прогнозируемый во второй половине XXI века, вполне может сопровождаться войнами. Антикапиталистическая революция в одном государстве может вызвать войну либо в виде внешней интервенции для восстановления прокапиталистического режима, либо в виде гражданской войны, обостряемой и поддерживаемой извне. Известен и другой вариант: постреволюционные страны нередко сами экспортируют революции, тем самым порождая внешние войны. Это не неизбежно — существуют пути, на которых революция (особенно мирный политический переход) не будет сопровождаться войнами. Но вместо того, чтобы пытаться предсказать зависящее от случайностей разнообразие будущего, давайте лучше поставим главный вопрос: спасут ли войны капитализм или лишь усилят его кризис? В целом, войны скорее содействуют революциям, особенно на проигравшей стороне, но иногда даже у победителей военные расходы приводят к острому бюджетному кризису и крушению государства. Сможет ли капиталистическое государство-победитель военной силой охранять капитализм в мире, где сильны антикапиталистические движения? Наверное, да, но только какое-то не слишком продолжительное время. Глубокий кризис полномасштабного технологического замещения рабочих мест не может быть разрешен таким образом. Даже этот военный сценарий всего лишь задержит переход к посткапитализму.
Экологический кризис. Долгосрочные климатические изменения, уничтожение природных ресурсов и другие результаты деятельности человека угрожают жизнеобеспечению и окружающей среде в будущем. Вопрос, здесь следующий: способен ли экологический кризис произвести в капитализме сдвиги, которые преодолеют капиталистический кризис? Проще говоря, решая экологические задачи, мы решим и проблемы капитализма? Кризисы настолько сольются, усиливая друг друга, что обе проблемы будут решены одновременно — или произведут одновременно колоссальный провал.
Экологический кризис скорее всего соединится с капиталистическим. Но альтернативная гипотеза — экологический кризис поможет капитализму выжить — кажется маловероятной. «Зеленая промышленность» не сможет создать достаточное количество рабочих мест, чтобы возместить потери, вызванные технологическим замещением, тем более что экологичное производство также склонно к высокотехнологичному пути дальнейшей компьютеризации и автоматизации. Разрушительные последствия экологического кризиса, как ни чудовищно о таком помыслить, начнут проявляться в одних областях мира раньше, чем в других. Экологические изменения создадут для некоторых регионов новые преимущества и новые возможности. Некоторые области, сейчас расположенные низко над уровнем моря, окажутся затоплены; другие станут малопригодны для жизни из-за засухи, жары, выбросов в атмосферу и т. д. Но в то же самое время потеплеет климат некоторых ныне холодных областей, а тающие льды откроют новые океанские маршруты, отчего скорее всего выиграют Россия, Канада и некоторые сопредельные с ними государства. Сочетание этих факторов создаст множество причин для миграции. Счет людским жертвам возможно пойдет на сотни миллионов человек и окажется крупнейшей гуманитарной катастрофой. Тем не менее столетия спустя, по трезвой оценке, скорее всего окажется, что даже после вымирания десятой или около того части человечества большей его части удалось приспособиться и выжить.
Теперь совместим экологический кризис с кризисом капитализма, порожденным высокотехнологичным замещением рабочих мест среднего класса. Массовый наплыв беженцев из ставших непригодными для жизни мест в обитаемые районы обострит конкуренцию на рынке труда, и без того уже переполненном. Приток дешевой, расходной рабочей силы еще больше обострит экономический кризис и понизит жизненные шансы большей части населения, и без того оскудевающей из-за автоматизации. Да, возникнет некоторое число новых рабочих мест в этнических анклавах мигрантов и в тех географических регионах, которые станут более пригодными для жизни. Но сомневаюсь, что экологический кризис сможет обратить вспять общую тенденцию кризиса технологического замещения. Беженцы, вытесненные из местностей, ставших непригодными для жизни, плюс антимиграционные движения, чье возникновение в такой ситуации более чем вероятно, добавят сумятицы или даже затормозят процесс преодоления кризиса капитализма. Среди более гуманной части людей и стран, которые станут организовывать помощь и размещать выживших в катастрофах, возникнет мощный импульс эмоциональной энергии. Эта энергия почти наверняка придаст сил и воодушевления движениям, идущим по пути преодоления страданий людей также и от проблем капитализма. По большому счету экологический кризис значительно увеличивает вероятность антикапиталистического сценария.
Принципиальным здесь становится вопрос времени. По наиболее осторожным экологическим прогнозам, серьезные разрушения окружающей среды придутся на начало XXII века. К тому моменту уровень моря поднимется настолько, что произойдет затопление низкорасположенных прибрежных зон; в больших густонаселенных регионах будет подорвано сельское хозяйство; начнется катастрофическая нехватка пресной воды. Но, согласно нашим прогнозам, кризис капитализма произойдет раньше, где-то в 2030–2050 годах. Кризис капитализма станет главной проблемой человечества еще и потому, что он случится раньше и первым достигнет глобального размаха.
Посткапиталистическое будущее и возможные колебания между экономическими режимами
Что бы ни пришло на смену капитализму, ему прежде всего придется заняться полномасштабным перераспределением частных состояний и активов, генерируемых капиталистическим бизнесом и финансовыми манипуляциями. Перераспределение будет в пользу большей части населения, лишившейся к тому времени работы из-за компьютеризации и механизации, включая многих нынешних менеджеров, юристов и «креативных» специалистов. Программа перераспределения создает повод для взятия под контроль финансовых институтов, которые сейчас удерживают капитализм на его гибельном пути. Вероятно, эти посткапиталистические институты будут менее централизованы, чем наблюдалось в классических экспериментах XX века с государственным социализмом.
Станет ли конец капитализма концом истории? Несомненно, нет. Политики это не отменит. Хочется надеяться, что посткапиталистические режимы будут демократическими. В этот раз к тому определенно будут приложены серьезные усилия. Сегодня широко распространилось осознание того, что демократия имеет самостоятельную ценность, а не просто служит бастионом капитализма. Ну, а там, где есть политика, всегда присутствует возможность изменить курс.
Сделает ли антикапиталистическая революция людей счастливее? Дюркгейм (Durkheim 1893; Дюркгейм 1991) утверждал, что уровень счастья в человеческой истории все время оставался примерно одинаковым (возможно, надо сказать: «уровень несчастья»): новые ситуации создают новые желания и новые уровни сопоставления. В любом случае человеческому обществу внутренне присущ конфликт. Из истории социалистических режимов XX века мы вынесли один урок: у них есть собственные проблемы, и мы не должны ожидать от них слишком многого. Главное их достоинство лишь в том, что они — не капиталистические.
Преодоление кризиса капитализма не означает преодоления всех кризисов и тем более избавления от кризисов вообще. Я не берусь предсказывать, что антикапиталистические режимы будут устойчивы и тем более вечны. Вполне возможно, что их самих сменят лет через пятьдесят-сто либо выборным, либо революционным путем. Нет серьезных причин для того, чтобы социалистический режим был более миролюбивым, чем капиталистический. Как утверждал Макс Вебер, все правительства борются за престиж и власть, пока на мировой арене для этого существуют возможности, и путь к революции через военное перенапряжение и непосильные затраты может быть повторен снова (именно он на самом деле и сломил СССР (Collins 1995). Это далеко не конец истории, будущие столетия могут стать свидетелями целой череды колебаний между капиталистическими и социалистическими (а также, возможно, и другими, пока еще неизвестными) формами.
Утверждалось, что опыт социалистических режимов был слишком отрицательным (если не сказать — катастрофичным), чтобы он стал привлекательным снова. Однако этот опыт следует сравнить с потенциальными ужасами будущего капитализма, когда небольшое число представителей элиты владеет всем крупным бизнесом, торгует или управляет всей компьютерной техникой и роботами, оставив основной массе населения лишь одну возможность: драться друг с другом за работу по обслуживанию элиты и ее машин. Я предсказываю здесь не возрождение утопического социализма с его грандиозными упованиями, но лишь наступление этапа, на котором политические силы, осознающие порочность альтернатив, выберут определенный путь спасения, когда кризис системы станет слишком глубоким, чтобы она могла устоять. Когда капитализм станет достаточно плох, произойдет поворот к социализму. Когда государственный социализм на некоторое время решит насущные проблемы, его собственные недостатки в свой черед могут породить реакцию отторжения. В результате грядущие столетия увидят колебания между двумя типами политэкономических систем, от капитализма к социализму и, возможно, обратно к капитализму.
Посткапитализм едва ли покончит со всем экономическим неравенством. Прошлый опыт социалистических государств показывает, что они понизили уровень неравенства примерно наполовину (если сравнивать коэффициент Джини в капиталистическом и социалистическом обществе), а также демонстрирует резкий взлет неравенства, последовавший за падением СССР. После того, как социализм сделает нечто, чтобы пресечь безудержный рост неравенства, порожденный капитализмом, и восстановить достойные условия труда для большинства, люди вполне могут заскучать и впасть в хандру. В последующие пятьдесят лет должно повториться разочарование в коммунизме, подобное тому, которое имело место в 1980-х годах. Централизованная плановая экономика будущего может быть авторитарной, а может и не быть таковой; но, определенно, она будет располагать всей компьютерной технологией, роботами, средствами координации и наблюдения для того, чтобы каждодневно и глубоко присутствовать в обществе, хотя бы и в самых благих целях. Проведение политики принуждения внутри системы подобного типа не заканчивается просто так, и это еще одна дорога к будущему конфликту.
Вдобавок к недовольству будущим социализмом, вполне вероятно возрождение рынка. Если внутри плановой экономики (или внутри ее возможных либеральных, смешанных форм) будет оставлено пространство, возникнут торговые сети, предприниматели начнут создавать новые предприятия, возможно, превосходящие централизованное планирование большей открытостью к инновациям. Змеи-искусители, инвестиции и финансы, возродятся, запустив новый цикл спекуляций и метаструктур, выстраивающих пирамиды благодаря финансовым махинациям. Если социалистические режимы будут достаточно демократичны, капиталистические движения смогут вернуться к власти через выборы и демонтировать часть государственных составляющих экономики (или даже все таковые составляющие). Если же режимы будут более авторитарными, то тогда в игру вновь включается теория революции, которая ожидает момента, благоприятного для развала государства и последующей смены режима. Если в отдаленном будущем — например, в XXII или XXIII веках — капитализм будет восстановлен, это тоже далеко не конец истории. Если он восстановится с теми же самыми тенденциями к саморазрушению, какими обладает сегодняшний капитализм, то мир станет свидетелем еще одного поворота от капиталистического к антикапиталистическому устройству экономики.
Подводя итоги, следует сказать, что в отдаленном будущем (насколько мы можем себе представить следующие несколько столетий) весьма вероятна целая серия колебаний между соответствующими слабыми местами централизованного планового хозяйства и неуправляемой рыночной экономики. В любом случае мы почти наверняка увидим не освобождение человечества, но реалистичные колебания между двумя полюсами социально-экономической дилеммы.
Заключение
Я хочу подчеркнуть системную природу моего анализа. Я сосредоточился на долгосрочных структурных тенденциях капиталистического рынка труда, которые находятся в центре растущего неравенства в рамках капиталистической системы. Наблюдаемая нами фаза высокотехнологичных инноваций (компьютеризация, роботизация, замещение человеческого коммуникативного труда машинами) подходит к своей высшей точке и, несомненно, с каждым следующим десятилетием будет все ближе и ближе к ней. Полностью развитого искусственного интеллекта, точно воспроизводящего способности человека к гибкому и творческому мышлению, еще не существует. Но чем ближе искусственный разум будет к этому стандарту, тем большее количество профессий он сможет заменить. Можно представить будущее (возможно, отстоящее от нас не более чем на пятьдесят лет), когда почти всю работу выполняют компьютеры и роботы с немногими обслуживающими их людьми — техниками и ремонтниками. Роботы — равноценный заменитель рабочего класса, людей, занимающихся ручным трудом, и заводские роботы уже сейчас вносят свой вклад в замещение основной массы достойно оплачиваемых рабочих мест на фабриках. Более продвинутые роботы, способные передвигаться, оснащенные сенсорами и встроенными компьютерами, могут превратиться в человекообразных роботов, которые возьмут на себя квалифицированный труд верхнего рабочего и среднего класса, а затем заменят управленцев и высококлассных специалистов. Это не похоже на захватывающие фантазии из научно-фантастической литературы. Реальные бедствия будущего — это не какое-то восстание роботов-франкенштейнов, но последняя стадия технологического замещения труда в интересах узкой группы капиталистов-владельцев роботов.
Таким образом, при любых возможных деталях технологизированного будущего, структурная тенденция — технологическое замещение труда — выводит капиталистический кризис за рамки любого краткосрочного циклического или случайного кризиса и ставит его над ними. Эта тенденция к усилению неравенства также подрывает потребительские рынки, и, таким образом, в конечном счете делает капитализм нежизнеспособным. Короче говоря, единственный путь преодоления кризиса заключается в замене капитализма на некапиталистическую систему, что подразумевает введение социалистической собственности и жесткого централизованного управления и планирования. Как и где произойдет эта замена — вопрос, относящийся скорее к историческим частностям, и он более сложен, чем моя теоретическая схема.
Итог остается прежним: технологическое замещение среднего класса, там, где оно сейчас господствует, вызовет крах капитализма еще до конца XXI века. Будет ли этот переход сопровождаться насилием, или он будет мирным, остается только гадать.
Литература
Арриги, Джованни.
Дюркгейм, Эмиль.
Зелизер, Вивиана.
Шумпетер, Йозеф. Теория экономического развития. М.: Прогресс, 1982.
Arrighi, Giovanni. “The Long Twentieth Century. London: Verso, 1994.
Autor, David, and David Dorn. «The Growth of Low-Skill Service Jobs and the Polarization of the U. S. Labour Market». American Economic Review 103 (2013): 1553-97. http://econ-www.mit.edu/files/1474
Brown, David K., and David B. Bills, eds. «Special Issue: New Directions in Educational Credentialism». Research in Social Stratification and Mobility гд (2011): 1-138.
Chaffee, John W. The Thorny Gates of Learning in Sung China. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.
Chase-Dunn, Christopher. Global Formation. Structures of the World Economy. Oxford: Blackwell, 1989.
Cohen, Albert K. Delinquent Boys: the Culture of the Gang. New York: Free Press, 1955.
Collins, Randall.
Collins, Randall. «Prediction in Macro-sociology: The Case of the Soviet
Collapse». American Journal of Sociology 100 (iggg): igg2-g3-
Collins, Randall. «Credential Inflation and the Future of Universities». In The Future of the City of Intellect, edited by Steve Brint. Stanford. CA: Stanford University Press, 2002: 100–122.
Durkheim, Emile. The Division of Labour in Society. New York: Free Press, 1964.
Goldstone, Jack A. Revolution and Rebellion in the Early Modern World. Berkeley: University of California Press, 1991.
Halnon, Karen Bettez, and Saundra Cohen. «Muscles, Motorcycles and Tattoos: Gentrification in a New Frontier». Journal of Consumer Culture 6 (2006): 33–56.
Milner, Murrayjr.
Schneider, Eric C.
Schumpeter, Joseph A. The Theory of Economic Development. New York: Oxford University Press, 1911.
Schumpeter, Joseph A.
Skocpol, Theda. States and Social Revolutions. New York: Cambridge University Press, 1979.
Tilly, Charles. Popular Contention in Great Britain, 1758–1834. Cambridge MA: Harvard University Press, 1995.
Wallerstein, Immanuel. 1974–2011. The Modem World-System. Vols. 1–4. Berkeley: University of California Press.
White, Harrison C. Markets from Networks. Princeton, nj: Princeton University Press, 2002.
Zelizer, Viviana.
Майкл Манн
Конец, может, и близок, только для кого?
Введение
Исторические социологи вроде меня самого, неплохо предсказывают прошлое, но вот с будущим дела у нас обстоят неважно. Особенно трудно предсказывать будущее крупных социальных институций, вроде национального государства или капитализма. Легче тем, кто считает рассматриваемый институт «системой» со своей внутренней логикой развития, со свойственными ей циклами и противоречиями. В таком случае, выявив логику развития в настоящем, вполне можно спрогнозировать вероятное будущее. Именно так большинство ученых рассматривает капитализм. Экономисты-неоклассики считают, что капитализму присущи регулярные экономические циклы с неотъемлемой тенденцией к восстановлению равновесия. Итогом всех трудностей, с которыми капитализм сталкивается сегодня, непременно станет новый подъем, следом за ним какой-то новый кризис, после которого опять последует подъем, и так по бесконечно восходящей траектории развития. Те, кто вслед за Кондратьевым или Шумпетером признают существование глубоких, менее частых, но и более грозных циклов, также видят в этом некоторую внутреннюю регулярность и (в случае Кондратьева) предсказуемость. Даже Кейнс, который воспринимал само понятие равновесия с изрядным скептицизмом, тем не менее не отрицал, что в долгосрочном плане равновесие непременно восстановится, хотя и не без дружеского участия государства. В таких циклических моделях (кроме шумпетеровской) капитализм изображается как нечто вечное. Марксисты также полагают, что капитализм обладает внутренней логикой развития. У марксистов, однако, все исторические способы производства пронизаны системными противоречиями, которые в конце концов непременно погубят и капитализм.
Элементы системности явно постулируются и в так называемой миросистемной теории, главным представителем которой является Иммануил Валлерстайн. Единственная сложность в предсказаниях как марксистов, так и миросистемных теоретиков заключается в вопросе, что идет на смену капитализму (потому что многие из них больше не верят в то, что будущее непременно за социализмом). Поскольку большинство интеллектуалов, пророчествующих на тему капитализма, происходит с Запада, а у западного капитализма сегодня налицо серьезные трудности, то и в видениях будущего преобладают мрачные тона.
Увы, мне не дано испытать уверенности в будущем, будь то оптимистическом или пессимистическом. Тому есть три причины. Во-первых, главное препятствие заключается в моей общей модели человеческого общества. Я рассматриваю общества не как системы, а как множественные пересекающиеся сети взаимодействия, из которых наиболее важными являются четыре — это сети идеологических, экономических, военных и политических властных отношений. Сюда можно добавить геополитику как особое сочетание военной и политической власти, варьирующихся между тем, что принято называть «грубой» и «мягкой» силой. Каждый из этих четырех или пяти источников власти может обладать своей внутренней логикой и направленностью развития. Так что у капитализма вполне могут быть, скажем, тенденции к равновесию, внутренние циклы и противоречия — равно как и у других источников социальной власти. Возьмите в качестве примера циклы нападения/защиты, мобильности/статичности или постоянное наращивание огневой мощи, которые являются внутренними тенденциями военных властных отношений. Есть также долгосрочный рост структур государства или приход национальных государств на смену империям, что является тенденциями развития современной политической власти. Идеологии при этом имеют свои собственные циклы развития в зависимости от того, «работает» ли господствующая идеология, либо она более не справляется со своими задачами, и в таком случае какая из предлагаемых альтернативных идеологий в данной исторической ситуации принимается как выход из кризиса.
Все эти различные динамики «ортогональны» по отношению друг к другу. Иными словами, они взаимодействуют, но не систематически упорядоченным образом. Это означает, что мы можем до определенной степени выявить лишь «внутреннюю» динамику одного источника власти, поскольку каждый из них не абсолютно автономен от других, и развитие одного затрагивает развитие других. Признав важность таких взаимодействий, мы попадаем в более сложный и неопределенный мир, где, скажем, на развитие капитализма оказывают свое воздействие также идеологии, войны и государства. Я покажу это, когда попытаюсь объяснить два предыдущих кризиса капитализма — Великую депрессию и нынешнюю Великую рецессию. К сожалению, прихотливая сложность взаимосвязей делает предсказание будущего делом весьма трудным.
Во-вторых, сказать что-либо определенное о будущем проблематично еще и потому, что велика наша планета Земля; ее национальные государства и макрорегионы значительно отличаются друг от друга. Вследствие такого разнообразия общие тенденции, которые мы только что выделили, затрагивают одни страны и регионы больше, чем другие. В Греции сейчас может бушевать по-настоящему серьезный капиталистический кризис, тогда как в соседней Турции он едва заметен, а в Китае его практически нет. Эти различия могут также привести к различным траекториям мирового исторического развития. Например, в экономическом отношении Китай может обогнать Соединенные Штаты или Азия — Запад. У макрорегиональных сдвигов имеется множество исторических предшественников.
Тем временем появление ядерного оружия впервые в мировой истории обеспечило нерешаемость соперничества государств посредством войны. Полностью исключать возможность войны все же нельзя — и это ставит перед нами третью проблему. Человеческие существа не являются рациональными вычислительными машинами. Иногда перед ними возникают сложные ситуации, не имеющие очевидного решения. Иногда люди руководствуются не инструментальной рациональностью, а тем, что Вебер называл ценностной рациональностью, когда расчетливый личный интерес приносится в жертву общей идеологии. Нередко людьми движут эмоции, которые перевешивают разум. Таким образом, человеческие действия зачастую непредсказуемы. В XX веке люди не раз принимали решения, которые кажутся нам сегодня иррациональными. Чего стоили две опустошительные мировые войны и утопические попытки тотального переустройства человеческого общества. Нет никаких оснований думать, будто XXI век окажется в этом отношении совершенно другим.
Самое большее, что я могу сделать в плане предвидения будущего, — это обрисовать возможные альтернативные сценарии. Давайте поглядим, близок ли конец или, выражаясь менее резко, упадок капитализма для Америки, для Запада, для всей мировой экономики или для всей планеты Земля. Какие-то из моих сценариев будут более оптимистичны, другие — менее; какие-то — будут иметь больший охват, другие — меньший. При этом все они будут зависеть от сложных взаимодействий капитализма с другими источниками власти и другими кризисами. Имейте притом в виду, что мои попытки оценить вероятность осуществления этих сценариев на самом деле лишь приблизительные прикидки.
Системы и циклы
Я скептически отношусь к теориям, описывающим окончательный кризис капитализма как единой системы (с двумя возможными исключениями, о которых будет сказано ниже). Возьмем, например, точку зрения Валлерстайна о том, что «капиталистическая миросистема» находится в кризисе. Его система состоит из двух частей. Первой является «внутренний» кризис капитализма, задаваемый логикой накопления капитала и описываемый в терминах ухудшающихся кондратьевских пятидесяти-шестидесятилетних циклов роста и спада. По его мнению, следующий спад будет гораздо серьезнее предыдущих и может привести к краху капитализма (по крайней мере, он на это надеется). Сейчас, согласно Валлерстайну, мы наблюдаем начало системного кризиса капитализма, поскольку уровни прибыли понижаются и почти наверняка продолжат понижаться.
Вторая составляющая — это геополитический кризис, возникающий из долгосрочных «циклов гегемонии». Гегемония означает преобладание. Кризисы случаются в период перехода от одного гегемонистского режима к другому. Предсказание Валлерстайна опирается на примеры перехода от гегемонии Нидерландской республики к гегемонии Британской империи, а затем от британской гегемонии к американской. Продолжительность геополитических циклов бывала разной, но всегда значительно превосходила продолжительность циклов экономических. Так, переход от голландской гегемонии к британской занял чуть более столетия, а от британской к американской — полвека. В настоящее время, как полагает Валлерстайн, американская гегемония клонится к окончательному упадку после «высокой» фазы преобладания, длившейся около семидесяти-восьмидесяти лет. По понятным причинам он не вполне уверен, что идет на смену. Гегемония Китая называется в качестве одного из возможных вариантов, хотя Валлерстайн скорее склоняется к будущему варианту без какого-то единого гегемона. Учитывая его гоббсовское представление о том, что люди нуждаются в едином суверене, многополярность не сулит ничего хорошего. Валлерстайн не допускает, что эти два кризиса — капитализма и гегемонии — могут как-то сплетаться и изменять характер друг друга. Просто в узловых точках кризисы капитализма и циклы гегемонии совпадают по фазе и взаимоусиливаются, тем самым порождая общесистемный кризис.
Это емкая теория, полная интересных идей, однако мне сложно принять какую-либо из ее частей. Во-первых, давайте рассмотрим список исторических гегемонов. Выбор Нидерландской республики в качестве первого гегемона Европы представляется мне странным. В конце XVII века голландцы первыми ввели некоторые капиталистические институты, они успешно защищали себя как на земле, так и на море и приобрели несколько колоний. Но они никогда не доминировали в Европе, не говоря уже об остальном мире. Ведущими силами в Европе того времени были Габсбурги и Франция, но геополитическая ситуация на континенте (да и в колониях) характеризовалась сосуществованием множества держав. Великобритания доминировала в XIX веке во многом благодаря тому, что была ведущей индустриальной капиталистической державой, обладающей самым большим флотом, самой большой империей и — в течение какого-то времени — резервной валютой, но она никогда не господствовала над континентальной Европой и для своей защиты полагалась на баланс сил между государствами. Затем Валлерстайн выделяет период соперничества между двумя потенциальными гегемонами, Германией и США, которое продолжалось до тех пор, пока последние не одержали победу. Он рассматривает период с 1914 по 1945 год как «тридцатилетнюю германо-американскую войну». Это странное описание для войн, в которые Америка вступила поздно, причем во втором случае только после нападения со стороны Японии. После Второй мировой войны действительно установилась американская гегемония. Но главным образом это оказалось непредвиденным последствием войны, вызванной самоубийственной заносчивостью фашистской Германии и милитаристской Японии, что, впрочем, положило конец Британской и Французской империям. Американская гегемония над большей частью мира окончательно оформилась после того, как Советский Союз обратился к экономической самоизоляции. Все это было обусловлено множеством сложных взаимодействий между четырьмя источниками социальной власти. В период между двумя мировыми войнами Соединенные Штаты уже стали ведущей экономической державой (хотя без Второй мировой войны доллар, вероятно, разделил бы статус резервной валюты с другими национальными валютами), однако пока обладали намного меньшей военной или геополитической силой. В результате войны Америка оказалась важным историческим исключением — единственной подлинно глобальной империей и единственным гегемоном, которого когда-либо видел мир. Но трудно говорить о циклах гегемонии, основываясь на одном-единственном случае. И все же я согласен с Валлерстайном в том, что Соединенные Штаты в недавнем прошлом обладали гегемонией, что теперь их гегемония ослабевает и что она вполне может подойти к концу в 2020–2025 годах. Этот уникальный для мировой истории процесс способен вызвать кризис, однако непосредственно затрагивающий лишь Соединенные Штаты.
Как насчет предполагаемых кондратьевских циклов, с их последовательными волнами подъемов и спадов почти фиксированной продолжительности? Кондратьев в свое время рассчитал, что продолжительность К-волн составляет пятьдесят четыре года. Если это так, то после того, как экономика опустилась на самое дно в 1933 году, она должна была расти в течение двадцати семи лет вплоть до 1960 года, а затем переживать спад до следующей нижней точки в 1987 году, после чего вновь начать быстрый рост, который должен достичь пика в 2014 году. Но то, что происходит сейчас, никак не похоже на подъем! Последователи Кондратьева датируют циклы двумя различными способами в зависимости от того, что они измеряют — колебания объемов производства или цен. Одни считают 1972–1973 годы началом подъема (так как цены выросли), другие — началом спада (реальные объемы производства не упали, а замедлили темпы роста, по крайней мере на Западе). Споры вызывают и обе мировые войны: закончился ли подъем в 1913 или 1929 году и начался ли следующий в 1938 или 1945 году? Согласия относительно этих циклов мало, что заставляет нас усомниться в их регулярности.
У Валлерстайна собственная версия К-волн. Он считает, что последний подъем (в производстве) начался в 1945 году и достиг пика в 1967–1973 годах. Это представляется верным в отношении экономики западных стран, но это скорее было следствием окончания Второй мировой войны, послужившего внешним экономическим стимулом, нежели циклического развития, внутренне присущего капиталистической экономике. В результате соглашения, достигнутого сначала между Великобританией и Соединенными Штатами, а затем и со всеми американскими союзниками, был установлен глобальный регулируемый капитализм. Он быстро достиг процветания благодаря отложенному потребительскому спросу, вынужденно ограниченному во время войны, в сочетании с техническими новинками военного времени. Так начался беспрецедентный «золотой век» экономического роста, превосходящего все прежние достижения и охватившего практически весь мир. В следующем периоде, приблизительно с 1973 года, экономика Запада пребывала в относительном застое. Подъем должен был начаться в 2000 году, но он не начался и спустя десятилетие. Однако заметим, что для значительной части мира бум продолжался и после того, как Запад дал сбой. В некоторых странах подъем продолжается до сих пор. Сначала Япония, затем страны Восточной Азии, Китай, Индия, а следом и все прочие страны БРИК испытали периоды настоящего бума. К-волны вызывают споры и сомнения даже среди экономистов, изучающих Запад. В отношении же остального мира они просто лишены смысла.
Подъемы и спады неизбежны при капитализме. Вполне возможно, что после долгого подъема игроки становятся слишком самонадеянными, что приводит к более жесткому падению. Это и случилось с банкирами и покупателями жилой недвижимости в первом десятилетии XXI века. Но о сколь-нибудь четких и повторяющихся закономерностях говорить очень сложно, а действительно глобальные закономерности встречаются крайне редко. И все же возможно, что прошлые кризисы могут дать нам определенное представление о будущем кризисе капитализма. Будучи сторонником построения теории на тщательном эмпирическом исследовании, я обращаюсь к двум наиболее глубоким и хорошо документированным кризисам в истории капитализма — к Великой депрессии и нынешней Великой рецессии[6].
Великая депрессия, год 1929-й
Оба кризиса имели множество причин. Вполне ожидаемо, в основном это были внутренние экономические причины, поскольку оба кризиса возникли из экономики, а капитализм все же обладает определенной долей «внутренней» логики. Но были также причины внеэкономического и порой довольно случайного характера. В обоих случаях кризис начался с какой-то серьезной проблемы, которая затем, шаг за шагом, превращалась в нечто большее, по мере того как «обнаруживала» и усиливала другие, прежде не замечавшиеся слабости, как экономические, так и внеэкономические. Так что все могло запросто обернуться иначе. По миру кризис ударил неравномерно. Экономики одних стран оказались практически не затронуты, другим удалось довольно быстро справиться с депрессией благодаря эффективной политике. Все это заставляет усомниться в существовании единой системной логики. К сожалению, это также снижает возможности предсказания экономических кризисов в будущем.
Великая депрессия началась с перепроизводства в сельском хозяйстве (отчасти из-за Первой мировой войны). Затем, как документально продемонстрировал Барри Эйхенгрин, депрессию необратимо усугубил подрыв международной валютной системы на основе золотого стандарта (преобладавшего в довоенный период), который теперь не могли поддерживать ни совместные усилия центральных банков великих держав, ни британская гегемония. По окончании войны отдельные страны предпринимали спорадические попытки возвращения к золотому стандарту, как правило нереально завышая курсы своих валют из соображений национальной гордости и в ущерб прагматике экономического анализа. Кризису также способствовали геополитические противоречия между Германией и Австрией с одной стороны и Францией, и Великобританией — с другой. Франция и Америка копили золото. Старые режимы сохраняли идеологическую приверженность laissez-faire; на фондовом рынке надувался пузырь; пока что не завершился переход от старых форм промышленного производства к новым. Все это в сумме снижало потенциал занятости в экономике. Вдобавок в Америке, где оказался эпицентр бури, Конгресс и Федеральная резервная система (ФРС) допустили серьезные политические просчеты под воздействием рыночного фундаментализма той эпохи, достигшего своего чудовищного апогея в так называемом ликвидационизме — принятии жестких мер экономии с целью ликвидации неэффективных фирм и целых отраслей промышленности, инвесторов и рабочих мест. Без любых двух-трех из перечисленных выше причин, нагромождавшихся друг на друга, происходившее можно было бы назвать «циклическим спадом». Но считать этот каскад неизбежным ни в коем случае нельзя.
Депрессию часто считают мировой, но она ударила по миру крайне неравномерно. Были тяжело поражены Западная Европа и англоязычные страны, хотя даже здесь падение доходов на душу населения было разным: в Соединенных Штатах, Канаде и Германии, например, оно было в 6 раз больше, чем в Великобритании, и в 3 раза больше, чем во Франции. Первая волна Великой депрессии почти не коснулась большей части мира. Китай был затронут лишь по касательной. На протяжении всей Великой депрессии продолжали расти Советский Союз, а также Япония с ее колониями Кореей и Тайванем и страны Восточной Европы. Как видим, Депрессия вовсе не была глобальной. Возможно, ее следовало бы назвать «Великой депрессией белого человека», поскольку именно белая раса пострадала сильнее всех. Наконец, одни страны вышли из Депрессии быстрее других, отбросив золотой стандарт и накачав свои экономики дешевыми деньгами. Соединенные Штаты в конечном итоге поступили так же, но преждевременная уверенность правительства Рузвельта в том, что восстановление уже идет полным ходом, привела к дефляции 1937 года и тем самым вызвала «вторую волну». Лишь рост промышленного спроса во время Второй мировой войны позволил Соединенным Штатам полностью оправиться от спада.
Из всего этого ясно, насколько были важны внеэкономические причины. В качестве примера я выберу роль военной геополитики в этом кризисе. Существенное влияние на Депрессию оказала Первая мировая война, во время которой многие более бедные страны сумели значительно увеличить свой сельскохозяйственный экспорт. Послевоенное восстановление сельского хозяйства воевавших стран привело к перепроизводству и вызвало серьезное падение цен. Но война также разрушила общепринятый золотой стандарт, а провал мирных договоров, призванных разрешить геополитическое соперничество, подорвал также международное сотрудничество в сфере экономической политики. Кризис не был обязательным результатом многополярной геополитики, поскольку до войны именно такая конфигурация вела к экономической стабильности; кризис был результатом геополитического разлада и по-настоящему чудовищной войны.
С доводами сторонников системного подхода можно было бы согласиться, если бы война была обусловлена капитализмом или ослаблением британской гегемонии, но это не соответствует действительности. Европа на протяжении многих столетий до наступления эпохи капитализма была исключительно воинственным континентом. Война все еще оставалась продолжением дипломатии. Первая мировая, как и множество более ранних войн в континентальной Европе, началась с того, что основные державы встали на защиту своих малых клиентов (в данном случае Сербии и Бельгии). Милитаризм был давней европейской традицией. В ходе Великой депрессии разнообразные причинные цепочки соединялись подобно притокам, впадающим в большую реку. Малые кризисы следовали один за другим и перерастали в один большой кризис по мере того, как обнаруживались все новые точки слабины; при этом никто не смог предвидеть все новых и новых потрясений.
Великая рецессия, год 2008-й
Главный вопрос наших дней: как долго продлится нынешняя рецессия и может ли она усугубляться вплоть до краха капитализма? Для начала кратко проанализируем причины кризиса. Здесь мы также обнаруживаем эффект каскада. Рецессия начиналась как в основном американский кризис после слияния нескольких причинных цепочек. Во-первых, американская гегемония и вытекающие из нее глобальные дисбалансы позволили правительству США и обычным американцам заимствовать непропорционально огромные суммы денег из-за границы под ничтожный процент, наращивая долги, которые в конечном счете оказалось невозможно обслуживать. Во-вторых, последовавшее за этим увеличение процентных ставок взорвало ипотечный пузырь, что и вызвало первый настоящий шок. Однако эта причинная последовательность едва ли бы возникла без идеологического проекта политиков построить «демократию собственников», создав нацию домовладельцев. Третья важная причина состояла в том, что кризис произошел после разрушения институтов финансового регулирования. Наконец, четвертой причиной стал бесстыдный рост неравенства в Соединенных Штатах. И развал финансового регулирования, и рост неравенства подстегивался сочетанием неолиберальной идеологии и власти банкиров и топ-менеджеров в американской политической системе. Отчасти это может быть связано с переходом Америки от сферы производства к финансовым услугам, который способствовал тому, что главной целью компаний стала краткосрочная «акционерная стоимость». Схожие причины действовали и в Соединенном Королевстве, поскольку в обеих странах доминировали финансовый капитал и неолиберализм. В большинстве других стран эти причины были не столь явными. Впрочем, немецкая инфляционная фобия (вызванная историческим мифом, будто гиперинфляция привела Гитлера к власти) вполне согласовывалась с политикой, к которой призывали неолибералы, а немецкое экономическое могущество в Европе способствовало распространению этого финансового консерватизма по всему континенту. Военная мощь не играла особой роли в Великой рецессии, зато ее сыграла идеологическая вера в виде англо-американского неолиберализма и германского страха перед инфляцией.
В придачу ко всему этому «обнаружились» вундеркинды из сектора финансовых услуг, чьи математические уравнения привели к необоснованной уверенности в заумных финансовых инструментах, все меньше и меньше связанных с реальной экономикой. Эти экономисты переводили идеологию неоклассической экономики в математические модели риска, ошибочно полагая, что экономика — это рыночная система в чистом виде, основные параметры которой можно точно вычислить и предсказать. Практически никто не предвидел, что различные факторы риска смогут каскадом усиливаться один за другим.
Затем кризис распространился по всему миру — и не потому, что американская гегемония пришла в упадок, а, напротив, потому, что Америка с ее экономикой, ее долларом и ее экономистами-математиками продолжали доминировать в мире. Спад деловой активности в США затронул страны с долговыми проблемами, а также страны, которые были главными торговыми партнерами США, но сохранили «добродетель» и не поддались соблазнам наращивания долговых обязательств, сильного увеличения неравенства, неолиберализма или финансового капитала, — такие, как Германия и Франция. При более пристальном рассмотрении испуганные инвесторы «обнаружили» сектора и целые страны, которые после начала рецессии и сжатия капитала также не смогли платить по долгам. В 2007 году, как раз перед началом рецессии, данные МВФ по европейским государствам показывали, что только у Греции и Италии уровень государственного долга немного превышал размер ВВП. Средний уровень государственного долга в Европейском союзе (ЕС) был немного ниже, чем среди стран ОЭСР в целом (71 % к 73 %). Только в Греции уровень государственного долга представлял реальную проблему. В Ирландии, Испании и Италии (как в Америке и Великобритании) резко выросли долги частного сектора, хотя главной слабостью итальянской экономики был низкий уровень производительности. У всех этих экономических систем имелись свои слабые стороны, которые, вполне возможно, так и не проявились бы, не начнись в Америке финансовый кризис. Но грянул кризис, усугубившийся принятием мер жесткой экономии и, далее, спадом деловой активности, повлекшей за собой сокращение налоговых поступлений, из-за чего государственный долг резко вырос во всех странах.
Кризис в Европе еще больше усугубился, когда рецессия «вскрыла» в качестве побочного эффекта слабость еврозоны, превратив рецессию в глубокий кризис суверенных долгов. Дисбаланс внутри еврозоны выражался в экспорте капитала из богатых стран ЕС в более бедные, с добавлением дозы характерной для греческого правительства финансовой недобросовестности. Дисбаланс еще более усиливался из-за энтузиазма элит семнадцати стран еврозоны, который, кстати, не разделяли ни их народы, ни элиты остальных десяти стран — членов ЕС, относительно «укрепления» Союза с помощью единой валюты при отсутствии должной поддержки евро со стороны центральной банка, имеющего казначейские и фискальные функции. Это была структурная политическая слабость. Элиты знали, что не смогут должным образом поддержать евро в случае, если страны размером с Италию или Испанию сильно прижмет. Но, будучи убежденными сторонниками интеграции Европы, они были готовы пойти на риск, даже если бы избиратели в их собственных странах отклонили предложение о создании единого казначейства. И они прекрасно сознавали это, потому что избиратели выступали даже против более умеренного усиления ЕС на каждом из последних трех национальных референдумов, проведенных в странах еврозоны. Политические идеалы этих элит взяли верх над экономическим благоразумием, что привело к политическим ошибкам. Еврокризис осложняли меры жесткой экономии, которые навязывали более слабым европейским экономикам Великобритания и Германия по своим разным идеологическим причинам. Случайное соединение различных экономических, идеологических и политических причинных цепочек (но в данном случае не связанных с военной мощью) вполне еще может вызвать намного более серьезную «вторую волну» рецессии.
Однако, как и в первом случае, Великая рецессия распространялась по миру очень неравномерно. Данные Всемирного банка о росте ВВП показывают, что почти все страны переживали трудности в 2008 или 2009 году. На этом кратком этапе кризис был по-настоящему глобальным. Затем он усилился в Соединенных Штатах, распространился по всей Европе на восток вплоть до России и ее восточных соседей, а также на некоторые бедные страны с большими долгами. Но к 2010 году многие страны пришли в норму, достигнув самых высоких темпов роста ВВП в XXI веке, в том числе такие важные страны, как Бразилия, Мексика, Турция, Нигерия, Канада, Малайзия, Корея и Сингапур. Индия и Индонезия восстановились почти до своих прежних наивысших показателей, а темпы роста Китая, по официальным данным, упали примерно с 10 до 8 %, что остается предметом зависти для остального мира! Все эти страны, за исключением Канады, раньше обычно называли «слаборазвитыми». Большинство из них извлекли уроки из десятилетий структурной перестройки и создали резервы, чтобы избежать больших долгов перед другими странами. Те же страны, которые не последовали их примеру, пострадали от кризиса гораздо сильнее. Канаде удалось избежать этого, поскольку развитие ее новой добывающей промышленности ослабляло удельный вес и влияние банковского сектора, поэтому в Канаде сохранилось эффективное финансовое регулирование. Этого вполне могло хватить и другим странам, чтобы избежать кризиса или смягчить его последствия. Нынешний кризис стал системным лишь потому, что не были использованы достаточно адекватные политические меры.
Как и Великая депрессия, Великая рецессия имела пагубные последствия только для некоторых стран. Американский вирус и правда распространился по всему миру главным образом через финансовые каналы, хотя здесь также сыграло свою роль сокращение международной торговли. Однако многие страны смогли быстро оправиться благодаря иному структурному устройству — экономическому, политическому и идеологическому. Среди структур, доказавших свою работоспособность, были: корпоративистские[7] «государства развития» вроде Южной Кореи; девелопменталистские экономики, чей быстрый рост не опирался на крупный финансовый сектор (так и было в большинстве этих стран Восточной Азии); где идеология неолиберализма не получила значительного распространения (тоже большинство стран Азии); где в силу политического благоразумия избегали наращивания внешнего долга (большинство азиатских стран) либо смогли сохранить строгое регулирование финансового капитала (Канада). Именно поэтому почти вся Южная и Юго-Восточная Азия, а также Океания, образующие очень большой макрорегион, оказались слабо затронуты кризисом. Важную роль сыграло и то, что этот регион торговал в основном с Китаем (что сыграло важную роль в быстром восстановлении Австралии). Как и в случае Великой депрессии, правильная политика могла бы сократить ущерб, неправильная — увеличить. Политика и идеология, распространенные в различных макрорегионах, сказываются на результатах. Так, кризис суверенных долгов в еврозоне разразился вследствие того, что американский кризис вступил во взаимодействие с различными причинными цепочками — особыми политическими ритмами и институтами Европейского союза, идеологическим предпочтением политики жесткой экономии и борьбы с инфляцией со стороны немецких (а также британских) элит. Внутренняя логика капитализма во многих развивающихся странах непременно привела бы к дальнейшему росту. Если ему что-то и угрожает, то эта угроза исходит извне, из тех слабых мест Америки и Европы, которые они сами себе и создали.
Может ли нынешний кризис усилиться и затронуть практически каждого? Если еврозона распадется, это, разумеется, станет ужасной новостью для входящих в нее стран, но также окажет колоссальное влияние на торговлю и инвестиции во всем мире. Такой распад немедленно и сильно ударит по европейским странам, не входящим в еврозону, вроде Великобритании, так как они торгуют с еврозоной и инвестируют в нее больше, чем куда-либо еще. Последствия краха еврозоны затронут и соседние страны, от России до Ближнего Востока и Северной Африки, они докатятся до Америки, главного торгового партнера и инвестора Европы. Пострадает и Южная Америка, особенно в случае краха испанской экономики. Если экономики ЕС и США сократятся, последствия этого для мировой торговли будут крайне негативными, так как они обеспечивают почти половину мирового ВВП, а степень экономической глобализации в настоящее время выше, чем когда-либо прежде. Индия и особенно Китай также столкнутся со значительным снижением экспорта. И это будет указывать на гораздо более серьезный системный кризис капитализма, чем предсказываемая многими «вторая волна» рецессии. И все-таки даже в этом случае дела на Западе будут обстоять, вероятно, хуже, чем во всем остальном развивающемся мире.
Описанный эффект каскада может произойти в действительности, хотя странам еврозоны, возможно, удастся найти решение своих финансовых проблем, поскольку ЕС управляют элиты, а не массы, и к настоящему времени элиты уже осознали, что заинтересованы в поиске решения практически любой ценой. Проблема здесь (как и везде) состоит в том, что финансовые ресурсы, доступные теперь для бэйлаута[8] или стимулирования экономики, уже не столь велики, как в 2008 году. Однако должен подчеркнуть, что большое значение имеют действия людей и политическая воля, а это значит, что на самом деле мы не можем предсказать результат. И тем не менее берусь спрогнозировать, что если в ходе этого спада еще большее число стран будет применять неолиберальные меры жесткой экономии, как это предлагают американские республиканцы и делает британское правительство консерваторов, если страх перед инфляцией у немцев укрепит эту тенденцию, то вслед за этим наступит еще одна Великая депрессия, которая, вполне вероятно, будет более глобальной и системной. Если же европейцы осознают свои общие интересы и будут действовать в соответствии с ними, если страны будут в большей степени руководствоваться кейнсианскими рецептами, которых придерживается французское правительство, предлагая меры стимулирования экономики (включая более высокие налоги для тех, кто в состоянии заплатить), это, возможно, поможет предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации. При любом сценарии экономика, скорее всего, когда-то пойдет вверх, хотя в первом случае восстановление будет более медленным, и на этот раз уже без чрезвычайных преимуществ, некогда предоставленных мировой войной. Сможет ли выход из кризиса восстановить полную занятость — вопрос, к которому я еще вернусь.
Капитализм подвержен циклам. Но насколько регулярны их фазы по времени? Иногда циклическая фаза рецессии делается глубже в силу «внутренних» экономических причин либо вследствие дорогостоящих войн, разброда и тупика в политике или идеологии, подсказывающей политические меры, неверные для данного кризиса. В наших примерах депрессии и рецессии это было важной причиной ухудшения динамики, в первом случае потому, что еще не появилось никакой другой приемлемой макроэкономической идеологии, во втором случае потому, что спад произошел после длительного периода рыночного роста, завершившегося очевидным провалом кейнсианской альтернативы, за которым последовало сокращение регулирования, особенно в финансовом секторе. Политические и геополитические отношения также играют свою роль и кажутся еще менее предсказуемыми. Вероятно, из этих кризисов можно извлечь экономические уроки, которые в принципе могли бы уменьшить саму вероятность и остроту будущих кризисов. Хотя вовсе не ясно, извлекли ли властвующие элиты свои соответствующие уроки. Неолиберальные программы жесткой экономии, навязанные экономическим системам во время рецессии, к сожалению, заставляют вспомнить о вредной роли, которую сыграл ликвидационизм в начале 1930-х годов. Заметим также, что две чудовищные войны XX века привели к абсолютно противоположным результатам, и это еще больше осложняет проблему предсказания. Первая мировая война способствовала тому, что экономический спад перерос в Великую депрессию. Однако Вторая мировая заложила основы не только величайшего в истории экономического подъема, но и гегемонии Соединенных Штатов.
Американская гегемония и ее проблемы
И потому есть возможность, что Америку поджидает величайший хозяйственный упадок в ближайшем будущем. Согласно Валлерстайну, периодом наибольшего американского могущества были 1945–1970 годы, после чего началось непрерывное ослабление. Я в этом не столь уверен. На протяжении 1950-1970-х годов доля Америки в мировом ВВП постепенно сокращалась из-за восстановления Японии и Европы. Затем с 1970 по 2005 год эта доля оставалась практически неизменной, поскольку Соединенные Штаты успешно пользовались преимуществами доллара как мировой резервной валюты. После чего наметился относительный спад, в основном из-за высоких темпов роста Индии и Китая. Однако доллар сохраняет свое могущество, Америка все еще может заимствовать наличность практически неограниченно по ставкам ниже 2 % и по итогам большинства недавних лет по-прежнему опережает Европу и Японию по экономической производительности и темпам роста. И МВФ, и Барри Эйхенгрин едины во мнении, что доллар сохранит положение мировой резервной валюты до начала 2020-х годов. На Соединенные Штаты также приходится 48 % всех мировых военных расходов (самый высокий показатель в истории), они удерживают лидерство в области патентов, Нобелевских премий, элитных университетов и массовой культуры. Как бы то ни было, Америка сохраняет свое преобладание.
Поделиться книгой: