Есть ли будущее у капитализма?

Какими бы «умеренными» не казались многие из этих движений, когда они только оказались у власти, по всей мировой системе в тот момент прокатилась ощутимая волна победоносных настроений, которую вызвали все эти движения. Они чувствовали и громко заявляли о том, что будущее за ними, что история на их стороне. А власть имущие боялись, что эти заявления окажутся пророческими. Они боялись худшего. Во всяком случае, те, кто участвовал в мировой революции 1968 года, не согласились с этим. Они считали приход к власти «старых левых» не победой, а предательством. По сути дела, они говорили: может, вы и находитесь у власти (первый шаг), но вы вовсе не изменили мир (второй шаг).

Если прислушаться к риторике участников общемировой революции 1968 года и опустить местные реалии (которые, конечно, различаются по странам), есть три темы, которые, кажется, красной нитью проходят через анализ тех, кто был участником этих многочисленных бунтов, независимо от того, где они проходили — в социалистическом блоке, в панъевропейском мире или в третьем мире.

Первая тема касалась гегемонии. США не считались гарантом мирового порядка; на них смотрели как на властелина-империалиста, который, однако, переоценил свои силы и стал уязвимым. Вьетнамская война тогда была в самом разгаре, и операция «Тет» в феврале 1968 года считалась предвестником конца американских военных действий. Но это было не так. Революционеры обвиняли Советский Союз в сговоре с гегемоном США.

Холодная война, полагали они, велась только для отвода глаз. Главной геополитической реальностью была сделка в Ялте о фактическом статус-кво. Это глубокое подозрение росло начиная с 1956 года. Это был год Суэцкого кризиса и событий в Венгрии, в которых ни одна из сверхдержав не вела себя в соответствии с риторикой холодной войны. Это также был год «секретного» доклада Хрущева на XX съезде Коммунистической партии Советского Союза, доклада, который разрушил сталинистскую риторику и большую часть сталинистской политики, приведя к повсеместной «утрате иллюзий» среди некогда верных сторонников.

Вторая тема касалась движений «старых левых», которых повсюду критиковали за неспособность выполнить свои обещания (второй шаг) после прихода к власти. По сути дела, активисты сказали: раз вы не изменили мир, то мы должны пересмотреть стратегию и заменить вас новыми движениями. Для многих образцом стала служить культурная революция в Китае с ее призывом очистить верхние эшелоны партии и правительства от «капиталистических попутчиков».

Третья тема была связана с «забытыми людьми», то есть теми, кто подвергался гнету из-за своей расы, пола, этнической принадлежности, сексуальности, инаковости во всех возможных формах. Движения «старых левых» были насквозь иерархическими движениями, настаивавшими на том, что в любой стране только одно движение могло быть революционным и что это движение должно было отдавать приоритет определенному виду борьбы — классовой борьбе в промышленно развитых странах (Север), национальной борьбе в остальном мире (Юг).

Логика их позиции была в том, что любая «группа», которая пыталась осуществлять автономную стратегию, подрывала приоритетную борьбу и тем самым в объективном смысле была контрреволюционной. Все эти группы были вынуждены организовываться в рамках иерархических партийных структур и подчиняться спущенным сверху тактическим решениям.

Политические активисты 1968 года настаивали на том, что требования об одинаковом отношении ко всем этим группам больше не могут откладываться до неопределенного будущего времени после того, как будет «выиграна» основная борьба. Это были насущные требования, и гнет, на борьбу с которым они были направлены, был не менее важен, чем то, с чем боролась приоритетная на данный момент группа. В число «забытых людей» входили женщины, меньшинства, определяемые социальным своим статусом (расовые, этнические, религиозные), люди разной сексуальной ориентации и люди, отдававшие приоритет экологическим вопросам или борьбе за мир. Список «забытых людей» бесконечен, с тех пор он еще расширился и стал еще более активистским. В то время ярким примером такого рода группы в Соединенных Штатах были «Черные пантеры».

Мировая революция 1968 года (в действительности она происходила в течение периода 1966–1970 годов) не привела к политической трансформации мировой системы. Фактически в большинстве стран движение было успешно подавлено, и большинство его участников забывали о своем юношеском энтузиазме по прошествии лет. Но это движение оставило долгосрочное наследие. В ходе этого процесса либералы-центристы лишились возможности настаивать на том, что их вариант геокультуры был единственно легитимным. Представители по-настоящему консервативных и по-настоящему радикальных идеологий вернулись к автономному существованию и перешли к осуществлению независимых организационных и политических стратегий.

Последствия этого культурно-политического изменения для функционирования современной мировой системы были огромными. После того как способность капиталистов бесконечно накапливать капитал стала испытывать кризис, политическая стабильность современной мировой системы больше не была гарантирована всеподавляющей силой центристского либерализма, обещавшего лучшее будущее для каждого при условии, что он будет терпеливо подчиняться мудрым действиям людей, имевшим специальные способности для осуществления этого будущего.

Наступивший хаос

Мировая революция 1968 года была огромным политическим успехом. Мировая революция 1968 года была огромным политическим провалом. Казалось, она победоносно распространяется по всему миру, но к середине 1970-х годов уже ощущалось, что она повсюду пошла на спад. Чего она достигла при помощи этого лесного пожара? На самом деле не так уж и мало. Центристский либерализм, выступавший в качестве господствующей идеологии мировой системы, де-факто единственной легитимной идеологии, оказался развенчан. Теперь он стал всего лишь одной альтернативой из многих. Кроме того, движения «старых левых» перестали рассматривать в качестве катализаторов любого рода фундаментальных перемен. Однако упоение собственными успехами у революционеров 1968 года, освободившихся от подчинения центристскому либерализму, оказалось пустым и краткосрочным.

Правые во всем мире тоже освободились от всяких привязок к центристскому либерализму. Они воспользовались мировой экономической стагнацией и крахом движений «старых левых» (и их правительств), чтобы перейти в контрнаступление, которое мы называем «неолиберальной (в действительности весьма консервативной) глобализацией». Первостепенной задачей было обращение вспять всех выгод, полученных низшими слоями во время А-фазы цикла Кондратьева. Правые во всем мире стремились сократить основные производственные затраты, разрушить государство всеобщего благосостояния во всех его вариантах и затормозить ослабление американской власти над мировой системой. По-видимому, кульминацией наступления мировых правых стал 1989 год. Потеря Советским Союзом контроля над своими восточноевропейскими сателлитами и его собственный распад в 1991 году привели к тому, что правые отпраздновали новую победу.

Наступление правых во всем мире было большим успехом. Наступление правых во всем мире было большим поражением. С началом мировой экономической стагнации в 1970-х годах (Б-фаза по Кондратьеву) крупные капиталистические производители переносят значительные объемы своей производственной деятельности в новые зоны, которые, как казалось, стали существенно «развиваться». Но сколь бы благотворным ни был этот процесс для средних слоев, чья численность в этих странах значительно возросла, если рассматривать ситуацию на глобальном уровне, успех был не столь впечатляющим и даже сравниться не мог с масштабами накоплений корпоративных производителей за период 1945–1970 годов.

Чтобы поддерживать уровень массированного присвоения мировой прибавочной стоимости, капиталистам пришлось прибегнуть к ее извлечению в финансовом секторе — что стали называть «финансиализацией» мировой системы. Как уже говорилось, такая финансиализация была циклической чертой современной системы на протяжении 500 лет.

Накопление капитала, начиная с 1970-х годов, осуществлялось благодаря повороту от получения прибыли через производственную эффективность к получению прибыли через финансовые манипуляции, которые правильнее называть спекуляцией. Ключевой механизм спекуляции — поощрение потребления через образование задолженности. (Это, конечно же, происходит на каждой Б-фазе кондратьевского цикла.) В этот раз отличие было в масштабах и изощренности финансовых инструментов, используемых в спекулятивной деятельности. Крупнейшая экспансия на А-фазе в истории капиталистической мировой экономики сменилась крупнейшим спекулятивным ажиотажем.

Нетрудно проследить последующие мишени задолженности, каждая из которых производит пузырь и в конце концов терпит крах. Первым пузырем стал рост цен на нефть в 1973 и 1979 годах, вызванный Организацией стран — экспортеров нефти (ОПЕК). Рост цен спонсировался не радикальными членами организации, а Саудовской Аравией и Ираном (шахским), двумя ближайшими союзниками Соединенных Штатов среди членов ОПЕК. Долгое время были основания полагать, что США поощряли их действия.

В любом случае финансовые последствия роста цен на нефть были очевидны. Много денег поступило в казну стран ОПЕК. Это оказало двойное негативное воздействие на ненефтеэкспортирующие страны Юга и на социалистический блок. Им пришлось больше платить за нефть и нефтепродукты, в которых они нуждались, а их экспортные доходы начали падать из-за рецессии в Северной Америке и Западной Европе. Трудности с балансом платежей у этих стран привели к народным волнениям.

Страны ОПЕК не могли сразу освоить все свои возросшие доходы и часть их разместили в западных банках. Банки отправляли своих эмиссаров в страны Юга и социалистического блока, чтобы предложить займы для облегчения трудностей с балансом платежей, которые почти все из стран с готовностью приняли. Однако эти страны столкнулись с трудностями при погашении займов, что в конечном итоге вызвало так называемый долговой кризис. Сигналом стал дефолт Мексики в 1982 году. Впрочем, по-настоящему все началось с почти произошедшего дефолта Польши в 1980 году. Меры жесткой экономии, которые ввело польское правительство, для того чтобы обеспечить выплаты по долгам, стали триггером для движения «Солидарность».

Следующей группой должников были крупные корпорации, которые, начиная с 1980-x годов, стали выпускать знаменитые мусорные облигации как средство преодоления проблем с ликвидностью. Это вело к приобретению предприятий группой хищнически настроенных инвесторов, которые делали деньги на том, что лишали предприятия их материальной ценности. 1990-е стали началом роста личных долгов индивидов, в особенности на Севере, в связи с повсеместным использованием кредитных карточек, а позднее вложениями в жилую недвижимость. В первое десятилетие XXI века наблюдался заметный рост государственного долга в Соединенных Штатах, вызванный сочетанием огромных военных расходов и широкомасштабного сокращения подоходного налога. После краха американского рынка жилья в 2007 году мировая пресса и политики публично заговорили о «кризисе», усилиях по «финансовой помощи» банкам и, в случае США, печати денег. За этим последовало расширение круга государств-должников, ведущее к все более настоятельным требованиям мер жесткой экономии для сокращения государственного долга, что одновременно сокращает действительный спрос.

В первое десятилетие XXI века также наблюдалось географическое смещение присвоения капитала. Подъем «новых стран» (emergent countries), в особенности БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка), — своего рода медленная перестройка иерархии современной мировой системы, которая регулярно наблюдалась ранее. Однако отсюда следует, что в системе есть место для новых ведущих производственных отраслей, что противоречит повсеместному сокращению прибыли. Скорее подъем БРИК предполагал расширение числа людей, участвующих в распределении мировой прибавочной стоимости. Это в действительности сокращает, а не увеличивает возможности бесконечного накопления капитала и усиливает структурный кризис мировой системы, а не противодействует ему. Более того, меры жесткой экономии, получившие теперь такое широкое распространение, сокращают потребительскую базу для экспорта из стран — участников БРИК.

Наиболее вероятный финансовый результат экономической неразберихи будет заключаться в отказе от американского доллара как мировой резервной валюты, за которым последует не замена его другой валютой, выполняющей ту же функцию, но многовалютный мир, который позволит обменным курсам постоянно колебаться, поощряя дальнейшее замораживание финансирования новой производственной деятельности.

В то же время упадок американской гегемонии стал необратимым из-за обратного эффекта, вызванного военно-политическим фиаско программы неоконов, проводившейся президентом Джорджем В. Бушем в период 2001–2006 годов, с ее односторонним мачизмом. В результате образовалась реальность многополярного мира, в котором есть от восьми до десяти центров власти, достаточно сильных, чтобы относительно автономно договариваться с другими центрами. Однако теперь центров власти слишком много. Как следствие, участились попытки геополитических перетасовок, поскольку каждый из центров стремится получить материальную выгоду. Тем самым колебания рынков и валют усиливаются за счет колебаний властных альянсов.

Базовая реальность — это непредсказуемость не только в средней перспективе, но в значительной мере и на коротком промежутке времени. Социально-психологическим следствием этой краткосрочной непредсказуемости стали замешательство, гнев, пренебрежительное отношение к власть имущим, а более всего — острое чувство страха. Страх толкает к поискам политических альтернатив, которые ранее даже не рассматривались. Медиа называют это популизмом, но это гораздо более сложное явление, чем то, что обозначается этим ходульным термином. Одних страх толкает на многочисленные и иррациональные поиски козла отпущения. У других вызывает готовность пересмотреть глубоко заложенные представления о том, как функционирует современная мировая система. В США это можно рассматривать как различие между движениями «Чайной партии» и «Оккупай Уолл-стрит».

Главной заботой всех государств в мире — от США до Китая, от Франции до России и Бразилии, не говоря уже о более слабых государствах на мировой арене, — стала настоятельная необходимость предотвратить бунт лишившихся работы рабочих, к которым присоединяется средний слой, чьи сбережения и пенсии тают на глазах. Одной из форм реакции стало то, что все государства стали протекционистскими (хотя и энергично это отрицают). Причина такой тяги к протекционизму кроется в том, что правительства любыми способами и любой ценой стремятся получить краткосрочные деньги. Поскольку протекционизма недостаточно, для того чтобы преодолеть безработицу, государства также становятся более репрессивными.

Такое сочетание жесткой экономии, репрессий и поисков краткосрочных денег еще больше ухудшает глобальную ситуацию. Это в свою очередь ведет к еще более сильной блокировке системы. А блокировка системы приводит к расширению амплитуды колебаний и, как следствие, делает еще более ненадежными краткосрочные предсказания, как экономические, так и политические.

Политическая борьба за последующую систему

Вопрос, который теперь стоит перед миром, не в том, как правительства могут реформировать капиталистическую систему, чтобы она смогла восстановить свою способность эффективно заниматься бесконечным накоплением капитала. Способа добиться этого не существует. Так что встает вопрос о том, что придет ей на смену. И этот вопрос актуален и для 1 %, и для 99 %, говоря языком, появившимся в 2011 году. Конечно, не все согласятся или сформулируют это таким образом. Действительно, большинство людей по-прежнему считает, что система продолжает существовать, используя старые правила, возможно, внеся в них некоторые поправки. В этом нет ошибки. Просто в нынешней ситуации использование старых правил фактически усиливает структурный кризис.

Есть, однако, акторы, вполне осознающие структурный кризис. Они понимают, что, хотя мы не можем поддерживать нынешнюю систему, мы можем внести свой вклад в решение о том, по какой развилке пойдет мир, какого рода новую историческую систему он построит. Признаем мы это или нет, вокруг нас кипит борьба за систему-наследника. Хотя в исследованиях сложности настаивается на том, что исход этой бифуркации непредсказуем по самой своей сути, варианты, из которых мир будет выбирать, вполне определенны, и можно дать их расширенный набросок.

Один вид возможной новой устойчивой системы — тот, который сохраняет основные нынешние черты: иерархию, эксплуатацию и поляризацию. Капитализм далеко не единственная система, которая может иметь эти черты, и новая система может оказаться гораздо хуже капитализма. Логичная альтернатива — это система, которая будет относительно демократичной и относительно эгалитарной. Такой пока еще не было, это только возможность. Конечно, никто из нас не может помыслить ни одну из систем в институционных деталях. Такой замысел будет развиваться, когда новая система начнет свою жизнь.

Я дал этим двум возможностям символические имена. Я называю их «духом Давоса» и «духом Порту-Алегри». Сами имена не важны. Нам требуется проанализировать прежде всего вероятные организационные стратегии каждой из сторон этой борьбы, которые восходят приблизительно к 1970-м годам и, по всей вероятности, сохранятся приблизительно до 2040 или 2050 года.

Политическая борьба, связанная со структурным кризисом, имеет две основные характеристики. Во-первых, есть фундаментальное изменение ситуации, отклонившейся от «нормального» функционирования исторической системы. В течение «нормальной» жизни существует очень сильная потребность в возвращении в равновесие, что и делает жизнь «нормальной». Но в момент структурного кризиса колебания приобретают широкую амплитуду и становятся постоянными, и система как никогда удаляется от равновесия. Это и есть определение структурного кризиса. Отсюда следует, что сколь бы радикальными ни были «революции», в «нормальные» времена их эффект ограничен. Наоборот, во время структурного кризиса мелкие социальные мобилизации имеют огромный эффект — «эффект бабочки», когда свободная воля побеждает детерминизм.

Вторая политически значимая характеристика структурного кризиса в том, что ни один альтернативный «дух» не может быть организован таким образом, чтобы небольшая группа могла полностью определять его действия. Есть множество игроков, представляющих разные интересы, верящих в разные краткосрочные тактики, и трудно добиться координации между ними. Более того, активисты с каждой из сторон должны тратить энергию на то, чтобы убеждать все более широкие группы потенциальных сторонников в полезности своих действий. Хаотична не только система. Хаотична и борьба за систему-наследника.

То, что мы до сих пор могли улавливать, — это стратегии, рождающиеся на практике. Лагерь сторонников «духа Давоса» переживает глубокий раскол. Одна группа выступает за незамедлительные и жесткие репрессии и инвестировала свои ресурсы в организацию сети вооруженных правоохранителей с целью раздавить оппозицию. Есть, однако, и другая группа, которая чувствует, что репрессии никогда не работают в долгосрочной перспективе. Они выступают за стратегию ди Лампедузы: изменить все, чтобы ничего не менялось. Они говорят о меритократии, «зеленом» капитализме, большей справедливости, большем разнообразии и о руке, протянутой бунтарям, — все ради отсечения системы, основанной на относительной демократии и относительном равенстве.

Лагерь «духа Порту-Алегри» расколот похожим образом.

Есть те, чья тактика на переходном этапе отражает мир, который они хотят построить. Иногда это называют «горизонтализмом». На практике эта группа стремится максимально расширить дебаты и поиск относительного консенсуса среди людей с различной биографией и непосредственными интересами. Это попытки институциализации функциональной децентрализации движения и мира. Данная группа также подчеркивает реальность того, что часто называют «цивилизационным» кризисом, обычно понимая под этим отказ от базовой цели экономического роста и замену этой цели поисками рационального баланса социальных целей, который как раз и должен привести к относительной демократии и относительному равенству.

Против нее выступает группа, настаивающая на том, что в борьбе за политическую власть, вертикальная организация того или иного рода — обязательное условие, без которого группа обречена на провал. Эта группа также подчеркивает важность достижения краткосрочного экономического роста в менее «развитых» регионах нынешнего мира для того, чтобы иметь необходимые средства для перераспределения выгод.

Таким образом, складывается картина не просто двусторонней борьбы, но скорее политического поля из четырех групп. И это всех очень сильно путает. Путаница, оказывается, одновременно интеллектуальной, моральной и политической. И это еще больше усиливает неопределенность исхода.

Наконец, такого рода неопределенность обостряет краткосрочные проблемы существующей системы. Эта неопределенность одновременно и радостная (чувство того, что действие имеет значение), и парализующая (ощущение, что мы не можем двигаться, поскольку краткосрочные последствия столь неопределенны). Это верно как для тех, кто получает выгоду от существующей системы (капиталистов), так и для обширных низших слоев.

Таким образом, резюмируя, можно сказать, что современная мировая система, в которой мы живем, не может продолжаться, потому что она слишком отклонилась от равновесия и больше не позволяет капиталистам бесконечно накапливать прибыль. Равно как и низшие классы больше не верят, что история на их стороне и что их потомки унаследуют мир. Как следствие, мы переживаем структурный кризис, в котором идет борьба за систему-наследника. Хотя исход этой борьбы непредсказуем, мы можем быть уверены, что та или другая сторона победит в грядущие десятилетия и установится основная разумно устойчивая мировая система (или ряд мировых систем). Все, что мы можем предпринять, — это попытаться проанализировать исторические мнения, сделать свой моральный выбор касательно предпочтительного исхода и оценить оптимальную политическую тактику его достижения.

История не занимает ничью сторону. Мы все ошибочно судим о том, как нам следует действовать. Поскольку исход внутренне, а не внешне непредсказуем, наши шансы получить желаемую мировую систему — пятьдесят на пятьдесят. Но пятьдесят на пятьдесят — это много, а отнюдь не мало.

Рэндалл Коллинз

Средний класс без работы: выходы закрываются

Долгосрочная структурная слабина в капитализме сегодня выходит на передний план. Это техническое замещение человеческого труда машинами, к чему ведет компьютеризация и распространение информационных технологий в последние двадцать лет. Сейчас этот процесс ускоряется и уже угрожает существованию среднего класса. Мой тезис не слишком оригинален. У Маркса также была концепция технологического замещения, основанная на внедрении машин на фабриках, хотя свою аргументацию он совмещал с рядом других теоретических механизмов, включая экономические циклы и понижение нормы прибыли (а современные неомарксистские теории говорят также о финансиализации и финансовом кризисе). Я, однако, хочу сделать упор на том, что этот процесс технологического замещения труда, дойдя до определенного предела, породит долгосрочный и, вполне возможно, окончательный кризис капитализма, причем сам по себе, даже без содействия других процессов, о которых говорят марксистская и неомарксистская теории. Экономические циклы могут выглядеть нечеткими и спорными в том, что касается их датировок, значений высших и низших точек. Таковы и хозяйственные циклы Кондратьева, и миросистемные гегемонии на глобальном уровне. Финансовые кризисы имеют во многом случайный характер и могут предотвращаться при помощи правильных политических мер. Ну и что? Структурный кризис технологического замещения перекрывает собой любые конъюнктурные экономические колебания и финансовые пузыри. Это глубинная угроза для будущего капитализма. Да, существуют краткосрочные кризисы, вызываемые финансовыми, циклическими и прочими механизмами. Но я здесь обращаю ваше внимание на долгосрочный структурный сдвиг, который с большой долей вероятности подорвет капитализм в течение следующих тридцати-пятидесяти лет.

Я вовсе не утверждаю, что правильно и досконально воспроизвожу полученный от Маркса урок. Современная социология если в чем-то и уверена, так это во множественности процессов, причин и парадигм, соотносимых по-разному с избираемыми нами аспектами окружающего мира. В некотором важном смысле в социологии Вебер торжествует над Марксом: все мы теперь заняты интерпретациями класса, политики, культуры, а также гендера. Тем не менее остаются моменты, где множественность причин и парадигм уступает перед лицом одного большого структурного кризиса. Здесь — при всех наших мультидисциплинарности и торжестве интеллектуального разнообразия — как раз тот случай, когда, как мне кажется, одна из теорий, описывающих кризис и направление наиболее долгосрочных структурных изменений, оказывается на голову выше других. Теория, которую я так превозношу, — это до предела упрощенная версия фундаментального предсказания, высказанного Марксом и Энгельсом еще в 1840-х годах.

Это крайне усеченный марксизм — без трудовой теории стоимости, без отчуждения от человеческой сущности, без отсылок к лишению рабочего класса доступа к средствам производства. Здесь не будет онтологических утверждений и не постулируется никакого окончательного освобождения в конце кризиса. Я свожу марксизм к теории долгосрочного экономического кризиса. Чтобы понять, что станет ответом на кризис, тем более какая организация политики и общества возникнет после него, нам лучше обратиться к другим направлениям в социологии. Такой усеченный марксизм не содержит ни теории взятия власти в результате экономического кризиса, ни даже теории революции. (Лишь в конце статьи я вернусь к вопросу о том, что теперь известно социологам о причинах революций.) И хотя выводы из такой версии марксизма подводят нас к будущему социализму, это и не теория социализма и тем более не теория того, как сделать так, чтобы социализм мог работать в будущем лучше, чем в прошлом. Нет, первейшим и главным образом это — теория кризиса капитализма.

Технологическое замещение — это способ сэкономить на труде и оборудовании путем внедрения инноваций, произвести больше с меньшими силами и меньшими затратами. Маркс и Энгельс показали, что главное для капиталистов — это стремление увеличить прибыль в конкуренции друг с другом, а те, кто терпит в этом неудачу, вытесняются с рынка. Но по мере того, как трудосберегающая техника заменяет рабочих, растет безработица и сокращается потребительский спрос. Технический прогресс сулит процветание, но потенциальная продукция не находит сбыта, если лишь немногие имеют достаточный доход, чтобы ее купить. Экстраполируя эту основополагающую системную тенденцию, Маркс и Энгельс предрекали крах капитализма и его смену социализмом.

Почему тогда этого не произошло за 160 лет с тех пор, как была впервые сформулирована эта теория? Как ныне хорошо известно, ни возникновение социалистических режимов, ни их падение никак не связаны с кризисами капиталистического хозяйства. Краха капитализма из-за технологического замещения до сих пор не случалось. Маркс и Энгельс в своих давних предсказаниях упирали на одни последствия замещения труда рабочего класса, а на самом деле сработали совсем другие последствия, которых они не предвидели, и возник обширный средний класс «белых воротничков», образованных профессионалов, управленцев и клерков. Капитализм успешно пережил XX век. Но именно поэтому я и говорю теперь о возвращении кризиса технологического замещения. Вплоть до 1980-1990-х годов механизация в первую очередь замещала ручной труд. Но последняя технологическая волна принесла с собой замещение управленческого труда и первое сокращение среднего класса. Информационные технологии — это технологии коммуникации, и они открывают вторую великую эпоху сокращения рабочих мест, замещения коммуникативной деятельности, которой, собственно, и занимается средний класс. К механизации сейчас добавились роботизация и электронизация — безобразные и нескладные термины, вошедшие в набор уродливых терминов, которые будут определять наше долгосрочное будущее.

Когда из-за автоматизации сократился рабочий класс, капитализм спасся, передвинув высвобождающиеся массы в растущие ряды среднего класса. Сейчас компьютеризация, интернет и наплыв новых микроэлектронных устройств начинают сокращать средний класс. Может ли капитализм пережить эту вторую волну технологического замещения?

В прошлом капитализм обходил кризис технологического замещения пятью основными путями. Я берусь показать, что теперь все пять путей оказываются заблокированными. Все пути заводят в тупик.

Выход № 1: новые технологии создают новые рабочие места и совершенно новые виды занятий

Пессимизм в отношении новых технологий долгое время считался ретроградским заблуждением. Луддиты, которые в 1811 году портили машины, чтобы сохранить работу ремесленников, не понимали, что на смену системе ремесленного производства идет фабричная система, которая в течение следующего столетия приведет к колоссальному росту промышленности и численности фабричных рабочих. Теория догоняющего развития (или «девелопментализм»), сформулированная в середине XX века, гласила, что естественная тенденция заключается в прохождении трех стадий в развитии сферы труда (т. е. стадий добывающей, производственной и, наконец, административной, или сервисной деятельности). Однако девелопментализм — не более чем эмпирическое обобщение конкретного отрезка истории; нет никаких гарантий, что этот процесс продолжится бесконечно. В сельском хозяйстве когда-то была занята большая часть населения. В ныне развитых экономиках на долю фермерства приходится примерно 1 %, а занятость в производстве сократилась с примерно 40 % до 15 %, если не меньше. Эти цифры показывают, на какие структурные сдвиги способно технологическое замещение. Теперь весьма вероятно подобное же снижение занятости в сферах управления и услуг.

Согласно Шумпетеру, лучшему теоретику капиталистических инноваций, новые товары — следовательно, и крупнейшие источники прибыли — появляются на рынке в результате реорганизации производственных факторов в новые комбинации. Это непременно подразумевает и то, что Шумпетер называл «созидательным разрушением». Но вдохновленные Шумпетером экономисты, принимающие за данность, что количество рабочих мест, создаваемых благодаря новым товарам и услугам, непременно возместит потерю рабочих мест в разрушаемых старых отраслях, опирают свой оптимизм не более чем на экстраполяцию прошлых тенденций.

Ни одна из этих теорий не принимает в расчет технологическое замещение коммуникативной деятельности — тот спасительный клапан, который раньше компенсировал создание новых рабочих мест взамен потерянных. Утверждается, что по мере того, как телефонные операторы и канцелярские служащие будут терять работу из-за внедрения автоматизированных и компьютеризированных систем, равное количество рабочих мест будет образовываться среди разработчиков программ, компьютерных техников и продавцов мобильных телефонов. Но еще никто не привел убедительного теоретического объяснения, почему это количество должно быть равным, не говоря уж о том, почему автоматизация технических и коммуникативных задач (например, появление онлайн магазинов) не может абсолютно уменьшить количество рабочих мест для офисных работников. Технологическое замещение происходит прямо на наших глазах. В течение последних нескольких лет кассиров в универмагах заменяют автоматические системы самообслуживания, сокращая одну из важнейших сфер занятости низшего среднего класса. На более высоком уровне квалификации профессиональные журналисты теряют работу в связи с сокращением тиражей или закрытием газет, происходящем из-за конкуренции со стороны новостных интернет-изданий, которые создаются лишь небольшим числом оплачиваемых редакторов и журналистов с привлечением массы любителей, неоплачиваемых блогеров.

Компьютеризация среднего класса не возмещается созданием новых рабочих мест. Новые рабочие места создаются, но их число меньше по сравнению с тем, что было раньше, равно как меньше и доходы. Поэтому все программы переквалификации для сокращенных работников не особо влияют на показатели структурной безработицы. Компьютеризация и Интернет создали новые области труда: разработка программного обеспечения, создание веб-сайтов, разнообразные надомные онлайновые информационные и консультационные услуги. Последние обычно плохо оплачиваются, что неудивительно, если учесть легкий доступ к рынку все возрастающего числа конкурентов, многие из которых предлагают свои услуги бесплатно. Даже если информационные технологии (IТ) создают новые виды деятельности, они не создают оплачиваемые вакансии в количестве равном тому, которое было ими уничтожено. Умножение числа блогов не возмещает исчезновение оплачиваемых мест в журналистике.

Возьмем только новые высокооплачиваемые рабочие места, возникшие в сфере информационных технологий, и сравним их с количеством рабочих мест, которые они вытеснили. Теперь продлим наблюдаемые сегодня тренды на ближайшие десятилетия. Насколько правдоподобно, что более 70 % квалифицированной рабочей силы в мире станут разработчиками программного обеспечения? Примите во внимание, что компьютеризация пока еще молода. Она миновала свой младенческий возраст, но зрелости еще не достигла. Метафора, возможно, несколько биологична, но она помогает нам подчеркнуть тенденцию. В скором будущем мы увидим куда более сложную вычислительную технику, вероятно включая искусственный интеллект, благодаря которому машины смогут перенять у человека когнитивные процессы высшего порядка. Когда компьютерные программы и «контент» начнут создаваться самими компьютерами, процесс замещения рабочих мест среднего класса будет практически завершен. Работа, связанная с программированием, больше не будет спасительным выходом. Компьютеры с самого своего появления сокращали сферы применения человеческого труда и не могли возместить многочисленные потери рабочих мест. Продолжение данного тренда в будущее выглядит каналом с постоянно сужающимися стенками.

В развитых экономиках, подобно США, сокращение рабочих мест в промышленном производстве и сельском хозяйстве довело долю работающих в сфере услуг примерно до 75 % всего занятого населения (Collins and Dorn 2011). Но сама сфера услуг начинает подвергаться давлению со стороны экономики информационных технологий, которой пока не более двадцати пяти лет от роду. Сфера торговли быстро автоматизируется при помощи компьютерной рассылки и интернет-магазинов, а в традиционных универмагах продавцы и кассиры заменяются электронными сканерами. По мере развития искусственного интеллекта позиции управляющих тоже начнут подвергаться усиливающемуся давлению.

У процесса замещения людей компьютерами и другими машинами нет внутреннего тормоза. Вытеснение человеческого труда будет продолжаться не только в следующие двадцать, но и в следующие сто, даже тысячу лет если не произойдет внешнего вмешательства в сам базовый механизм, приводящий в движение технологическое замещение труда: капиталистическую конкуренцию.

Будущий мир, обслуживаемый и управляемый компьютерами, не обязательно будет похож на кошмар, который описал Джордж Оруэлл в романе «1984», где передовые технологии используются тоталитарным государством для слежки и контроля. Оруэлл упустил экономические факторы — как высокие электронные технологии повлияют не только на политику, но и на трудовую занятость. Точно так же в более оптимистическом видении будущего, типа приключенческих фильмов о космической эре, не возникает вопрос, кому принадлежат права собственности на роботов или компьютеры? В реальном же мире ответ таков: большие компьютерные системы будут принадлежать (или уже принадлежат) крупному капиталисту-собственнику. Производство IT-оборудования, равно как и программного обеспечения, — капиталистическое предприятие. Популярные коммуникационные компании (Facebook, Google, Amazon, Twitter или какие уж еще названия появятся в течение следующих десятилетий) в своем историческом развитии проходят фазы, знакомые по прошлым капиталистическим предприятиям: прорывная инновация влечет за собой ветвящиеся цепочки последующих инноваций, рост числа конкурентов и жестокий отсев среди них, приводящий к выделению нескольких соперничающих лидеров, ажиотажное инвестирование на финансовых рынках, за которым следует финансовая паника и крах большинства бывших лидеров. Консолидация олигополии в эпоху информационных технологий происходит точно так же, как это было с предыдущими волнами новых технологий. Поскольку эпоха информационных технологий еще очень молода, пока не вполне понятно, будет ли ее темп продвижения к олигополии отличаться от того, что имел место в эпоху железнодорожного бума или становления автомобильной индустрии. Но возникает немало признаков того, что сейчас скорость движения к олигополии много быстрее, чем в прошлом. (Впрочем, это побочный вопрос по отношению к основной проблеме технологического замещения среднего класса. Главное, замещение происходит, а темп и уровень олигополизации не слишком сильно влияют на долгосрочный кризис капитализма.)

На это могут возразить, что информационные технологии это вам не паровозы. Компьютеризация — это не только то, что происходит в больших компаниях у крупных работодателей, это то, чем обладают и пользуются обычные люди. Компьютерами владеют не только капиталисты; они принадлежат всем нам. Это все равно что сказать (в 1925 или 1955): «Автомобили — не капиталистические гиганты, я сам хозяин своему авто, могу ездить, где хочу, могу сбежать ото всех, могу перепихнуться на заднем сидении, могу устроить гонки на шоссе, если пожелаю». Энтузиазм по поводу продукции капиталистической промышленности — одна из составляющих успеха капитализма. Прекрасно, наслаждайтесь, пока можете. То, что вы можете слушать музыку, где угодно и когда угодно, размещать и просматривать фотографии и тексты, и делать все прочие вещи, которые доступны современным потребителям IT-устройств — все это ничего не говорит о том, есть ли работа у вас и таких, как вы. Популярность автомобилей была не просто радостью потребителя; она была отражением новой индустрии, которая в течение нескольких десятилетий создавала большое количество высокооплачиваемых рабочих мест. Но затем неумолимое технологическое замещение и консолидация капиталистических предпринимателей существенно сократили число рабочих мест в автомобильной промышленности. Все современные персональные электронные устройства, которые сегодня привлекают к себе внимание и вызывают столько энтузиазма, не предотвратят капиталистические кризисы, если те же самые потребители не смогут найти работу. В конце концов, они не смогут покупать эти устройства, и производители не смогут их продавать. Это и есть глубинное ограничение в результате структурного капиталистического кризиса.

Выход № 2: географическое расширение рынков

Расширение рынков обычно ассоциируется с глобализацией, хотя глобализация — всего лишь количественное распространение в масштабах планеты, а не качественное развитие по типу деятельности. Даже в пределах границ одного государства рынки расширяются, вторгаясь в прежде захолустные регионы, где некий продукт был ранее неизвестен; таким образом, местные условия оказываются выгодными для новатора, приходящего извне. Географическое расширение работает заодно с инновационными продуктами, постоянно продвигая передний край рынков. Динамичные рынки всегда несут с собой пеструю шумиху, притягательность бурлящей новизны, передового культурного престижа, ощущение близости к центру событий — либо негативного престижа, т. е. стремления вырваться из захолустья и отсталости. В либеральном изложении этот механизм на глобальном или международном уровне описывается теорией модернизации, или теориями догоняющего, ускоренного развития: предполагается, что каждый регион мира последовательно проходит определенные этапы восхождения, пока все регионы не войдут в современность наравне с полностью развитыми экономиками и везде не восторжествует постиндустриальный третичный сектор, т. е. сектор услуг. По мнению сторонников модернизации и глобализации, сегодня мы наблюдаем, как Индия и Китай, крупнейшие из странах бывшего третьего мира, неотвратимо вступают в модерн.

Миросистемная теория рассматривает те же самые процессы с неомарксистских позиций (Arrighi 1994; Samir Amin 1989; Wallerstein 1974–2011) и дает менее благостную трактовку географического расширения капиталистических рынков. Господство на мировом рынке обеспечивается военной мощью и политическим влиянием. Центр-гегемон эксплуатирует трудовые и сырьевые ресурсы периферии напрямую либо при посредничестве приводного ремня полуперифирийных зон. Миросистемная теория полезно усложняет свою модель введением циклов геополитической гегемонии, которые логично объясняют возникновение мировых войн в фазе упадка прежних ведущих государств и переформатирования системы вокруг новой державы-гегемона. Введение в анализ длинных кондратьевских волн помогает объяснить, что вызывает фазы расширения и стагнации мировых рынков. Но, главное, циклы гегемоний последовательно нарастали, от Испании и Нидерландов к Британии, Соединенным Штатам и, гипотетически, Китаю, и в итоге должны достичь своего предела, когда освоена вся периферия, все регионы мира полностью вошли в капиталистический рынок. Возможности данного предохранительного клапана исчерпаны; в мире не остается «целинных» областей для эксплуатации; прибыль капиталистов иссякает.

Оставим пока достоинства прогнозов миросистемной теории. Здесь я лишь выделю то, что глобализация рынков сейчас сокращает рабочие места для среднего класса. Интернет дал возможность «белым воротничкам» в Индии (или в любой другой стране) конкурировать за работу в обслуживании компьютеризированного бизнеса, находящегося в самом ядре капиталистического мира. Еще недавно средние классы были защищены от мировой конкуренции гораздо лучше работников фабричного труда. Сейчас это уже не так: благодаря Интернету резко расширяется количество претендентов на квалифицированную работу, прежде всего, в тех случаях, когда от работника не требуется физическое присутствие на удаленном рабочем месте. Кроме того, современная глобализация подразумевает гораздо более быстрое передвижение между странами. Управленцы и специалисты физически перемещают свои переговорные навыки и компетенции по бизнес-центрам всего земного шара. Дальнейшим следствием этого является гомогенизация рабочей силы верхнего среднего класса на едином рынке труда, что в перспективе ведет к снижению расходов на управление и замещению технократического труда даже самого высокого уровня. Большая связность глобального рынка ведет к еще большей конкуренции за рабочие места, тем самым сокращая зарплаты среднего класса. Этот процесс относительно нов. Взрывной рост верхнего среднего класса в последние десятилетия грозит пасть жертвой того самого структурного вытеснения, которое корпоративные эксперты по снижению издержек практиковали на своих подчиненных. Жизнь высококлассных профессионалов и технических специалистов будет отныне наполнена конкуренцией и неопределенностью куда больше, чем когда их защищали национальные границы.

В прошлом международная миграция обеспечивала дешевой рабочей силой промышленные центры. С недавних пор она обеспечивает низшие уровни развитых сервисных экономик, тем самым сокращая численность рабочего класса наиболее богатых стран. Теперь, когда коммуникационные технологии ведут к более равномерному распределению культурного капитала по земному шару, под нож попадают рабочие места для среднего и верхнего среднего класса.

Выход № 3: финансовые метарынки

Но если происходит технологическое вытеснение труда сначала рабочего, а затем уже и среднего класса, то, может быть, спад будет компенсирован тем, что все станут капиталистами? Этот довод возник в период, когда пенсионные фонды стали играть большую роль на финансовых рынках и умножилось число компаний, которые стали агрессивно продвигать финансовые услуги и инвестиционные продукты в широкую публику. Во многих странах где, как некогда в США, собственность на современное жилье стала обычным делом, рост цен на недвижимость позволил не только рассматривать владение домом как спекулятивную инвестицию, но и занимать наличные деньги на текущие потребительские расходы под залог все дорожающей недвижимости. Эти финансовые практики входят, конечно, в число краткосрочных источников сегодняшнего экономического кризиса, особенно финансового краха 2008 года.

Я не утверждаю, что наши текущие проблемы — начало конца капитализма. Если говорить о ближайшем будущем, мы как-то переживем этот кризис, как переживали другие кризисы, хотя и с определенным уроном. О финансовом кризисе сказано уже очень много. Но я хочу рассмотреть здесь не краткосрочные кризисы, а вклад финансиализации в замещение труда среднего класса.

Финансовые махинации наших дней проистекают из глубинной структурной тенденции капитализма: надстраивания на финансовых рынках пирамид из метарынков. Капитализм, с тех давних пор, когда был достигнут самоподдерживающийся рост современного типа и заработали внутренние факторы расширения, увязывал рынки материальных товаров и услуг с рынками финансовых инструментов. По знаменитому определению Шумпетера, капитализм есть предпринимательство за счет заемных денег. Статичные рынки всего лишь воспроизводят существующие капиталы и рабочую силу, если только из цикла воспроизводства не возникают новые комбинации, что делается при помощи займов под будущие прибыли. Таким образом, по мнению Шумпетера (Schumpeter 1911; Шумпетер 1982), банки — это штабы капиталистической системы, решающие, на развитие чего будут выделены новые средства. Но поскольку кредитование по своей природе спекулятивно, его отношение к материальным делам может сильно варьироваться. В стратосферах финансовой системы стоимостное выражение может многократно превышать цену тех материальных товаров и услуг, которые действительно продаются и покупаются. Мы видим это на примере колоссальной разницы между объемом денежных средств, используемых в международных валютных спекуляциях, и размером ВВП, или на примере невероятно больших сумм, аккумулированных в хеджевых фондах, особенно до краха 2008 года.

Под надстраиванием пирамид из метарынков я подразумеваю историческую тенденцию любого финансового рынка порождать рынок более высокого порядка из финансовых инструментов более низкого порядка. В реальных общественных практиках все денежные средства — это обещания заплатить в будущем. Таким образом, специалисты по финансам могут создавать обещания заплатить за обещание заплатить, и так далее, до практически любой степени сложности. Кредиты, залоги, акции, облигации — это сравнительно низкие уровни пирамиды. Продажи без покрытия акций, пакеты ипотечных кредитов на вторичных рынках, выкуп за счет кредита, взаимные инвестиционные фонды, хеджевые фонды и другие сложные трейдинговые схемы — это рынки более высокого уровня, построенные на перекомбинированных инструментах обмена. В принципе, не существует предела для добавления новых уровней. На верхних уровнях можно создавать весьма значительные суммы, притом, что конвертация этих денег в товары и услуги более низкого уровня становится все более проблематична. Иллюзия возникает потому, что все они указаны в тех же счетных единицах — долларах, фунтах, евро, — но эти номинальные объемы можно раздуть настолько, что обналичивание соответствующих сумм в реальном материальном мире будет в буквальном смысле невозможно.

Изобилующие пирамидами финансовые рынки в значительной степени являются социальными конструктами. Конечно, в определенном смысле почти все является социальным конструктом, но одно гораздо меньше соотносится с материальными ограничениями, чем другое. В армии социальная конструируемость тоже играет существенную роль, особенно в ходе боевых действий, когда, по выражению Наполеона, боевой дух соотносится с материальной частью как три к одному. Но тем не менее пятикратный перевес над противником в численности и вооружении означает почти верную победу при наличии хотя бы минимальной социальной слаженности. В мире финансовых инструментов «боевой дух» и уверенность в силах (т. е. интерактивные процессы в социальной сети и порождаемые ими эмоциональные состояния) соотносятся с экономикой материального мира в диапазоне от шести к одному (примерно на уровне соотношения заемных средств к банковским депозитам) до, весьма вероятно, нескольких сотен к одному в ходе финансовых манипуляций под необеспеченные займы. Будучи социологами, мы должны рассматривать социальную конструируемость не как философскую константу, но как набор переменных, которые могут быть теоретически описаны как в своем статическом отношении к сетевым структурам, так и в динамике временных подъемов и спадов.

Мой основной тезис в том, что чем больше финансовые метарынки склонны к созданию пирамид, тем они нестабильнее и сильнее подвержены кризисам, а их подъемы и спады меньше связаны с тем, что происходит на низших уровнях материальной экономики. Но в этом есть и оптимистическая сторона (оптимистическая — в том случае, если вы хотите, чтобы капитализм выжил). Финансовые рынки по своей природе пластичны, они подобны гигантскому воздушному шару, сделанному из некоего волшебного материала, который можно надуть до любого размера. Это делает правдоподобной идею о том, что каждый может стать финансовым капиталистом, играя в большую игру финансовых рынков. И действительно, в конце XX — начале XXI века число участников финансовых рынков значительно возросло: за счет пенсионных фондов, миллионов мелких биржевых инвесторов и спекулянтов, работавших по схеме пирамиды Понци с ипотечными бумагами на раздутом рынке недвижимости.

Как далеко это может зайти? Может ли это спасти капитализм? Несомненно, последнее весьма затруднительно, учитывая неустранимую нестабильность финансовых рынков, свойственную им цикличность бумов и крахов. Это старая модель, известная истории еще со времен голландской тюльпаномании 1637 года и пузыря Компании Южных морей 1720 года. Спекулятивные крахи были столь обычны, что Шумпетер (Schumpeter 1939) описывал циклы деловой активности как неотъемлемое свойство капитализма, а их наличие считал историческим признаком существования самоподдерживающейся капиталистической динамики. Исторический урок можно трактовать и ровно наоборот: у любого спекулятивного краха рано или поздно обнаруживается дно, и финансовые рынки, в конце концов, опять начинают расти. Финансовые кризисы — в самой природе капиталистического зверя, и исторические свидетельства действительно подтверждают, что мы всегда восстанавливались после любого финансового кризиса. Здесь, однако, снова наблюдается эмпирическое обобщение без должной теоретической базы. Что произойдет, если финансовый кризис совпадет со структурным сокращением рабочих мест для среднего класса, а кризис технологического вытеснения затронет практически всех наемных работников? Будут ли спекулятивные доходы от финансового сектора достаточными для того, чтобы заменить всем заработную плату как основной источник благосостояния?

Здесь есть две возможности: либо все станут капиталистами, живя за счет процентов с инвестиций, либо финансовый сектор как таковой будет обеспечивать занятость большинства (т. е. в нем возрастет число рабочих мест). Если говорить о первом, то трудно представить себе будущее, где каждый живет как финансовый инвестор. Для осуществления инвестиций требуются некоторые начальные денежные средства: чтобы вступить в игру нужно сделать ставки. Мелкие инвесторы начинают со своей зарплаты, сбережений и пенсий; но в случае технологического замещения все эти источники пересохнут. Здесь мы достигаем границ теории, и будущее политэкономии вполне может включать такие вещи, которые «и не снились нашим мудрецам». Но мыслимо ли такое, чтобы в будущем, когда все будет автоматизировано, все население вело жизнь финансовых инвесторов — резервная армия безработных игроков в пожизненном казино? Не всем ведь удается заработать деньги на инвестициях; некоторые люди теряют свои вложения даже в хорошие времена, а в период спекулятивного спада это случится со многими. И если их однажды выбросят со спекулятивных рынков, то смогут ли они когда-нибудь вернуться назад, не имея хорошо оплачиваемой работы?

Финансовые рынки по сути своей не являются эгалитарными, они сосредотачивают богатство в руках немногих крупных игроков, находящихся на вершине пирамиды. Большой куш достается тем, кто обладает связями, инсайдерской информацией, преимуществом «первого хода», а также способностью переносить колебания рынка лучше, чем мелкие игроки. Все это дает возможность большим игрокам на высших метарынках извлекать выгоду из средних и мелких игроков на низших рынках. Уровни денежной пирамиды иллюстрируют теорию Вивианы Зелизер (Зелизер 1994; Зелизер 2004) о том, что деньги — вовсе не гомогенная субстанция во всех случаях жизни, но неоднородные, несходные наборы особых валют, имеющих обращение в своих собственных социальных сетях. Например, игроки в сфере хедж-фондов — очень ограниченная группа людей и организаций; мелкие игроки даже не имеют легального выхода на эти рынки. Возможно, это не относится к делу: в идиллической финансовой утопии будущего основные инвесторы станут сверхбогатыми, но и мелкие акционеры получат свою долю. Достаточно ли этого для поддержания потребительских расходов во всей экономике в целом, чтобы поддерживать ритм капиталистического механизма? Нет, если финансовые рынки стремятся к еще большей концентрации, эксплуатируя мелких участников внизу.

Что касается второй возможности, почему технологическое замещение не затронет и работу в финансовом секторе? В оптимистическом капиталистическом сценарии финансовый рынок может поддержать слабеющий средний класс, либо сделав всех инвестиционными капиталистами, либо предоставив всем работу в финансовом секторе. Насколько это походит на правду? Как занятость в финансовой сфере компенсирует потери рабочих мест, множащиеся в результате технологического замещения во всех остальных секторах? И почему технологического замещения не должно произойти в самом финансовом секторе? Мы уже видим вариант такого замещения на низшем уровне: банковские онлайн-услуги ликвидируют места банковских служащих и клерков; банки сокращают свой персонал, даже располагая большим числом денежных инструментов. Капиталистические экономисты твердят мантру о том, что низкоквалифицированный труд вытесняется трудом высококвалифицированных профессионалов. Но насколько можно расширить сектор профессионалов-финансистов? Временные расширения, такие, которые мы наблюдали в 1990-х годах, вполне могут оказаться пройденной фазой. В любом случае трудно представить, что в автоматизированном будущем большинство работников станет управляющими хедж-фондов. Тем не менее это, наверное, самая сладкая мечта о будущем, которую может предложить капитализм, — никто не занимается настоящим производительным трудом, все ведут жизнь финансовых игроков. Возможно, когда-нибудь по ходу XXI столетия мы еще увидим и такую фазу. Но если это произойдет, то я предрекаю, что это будет преддверием окончательного краха капитализма.

Выход № 4: государственная работа и госинвестиции

Теперь мы переходим к путям спасения, чуждым капитализму как таковому и внешним по отношению к нему. Среди них наиболее ярко выделяется кейнсианское «государство всеобщего благосостояния». Еще лет пятьдесят назад обыденно признавалось, что капитализм сохранился в XX веке благодаря введению государственных мер всеобщего благосостояния в 1930-х, 1940-х и 1950-х годах. Общим место было то, что капитализм тогда спасли левые либералы и социал-демократы, в то время как правые консерваторы оказались неспособны спасти самих себя. Так не смогут ли на новом витке щедрые правительственные расходы решить проблему технологического замещения среднего класса?

Напрямую стимулируя найм, государство тогда создавало главным образом административные и служебные должности для среднего класса. Но сегодня тренд к автоматизации и компьютеризации такого рода занятий так или иначе затронет также и государственную службу. Достаточно решительный политический режим может попробовать сопротивляться технологическому тренду, отказываясь от автоматизации рабочих мест. Подобную неолуддитскую политику уже пытались проводить английские тред-юнионы и социалистические политики в период с 1940-х по 1970-е годы. Сознательная консервация технологической отсталости ради сохранения рабочих мест оказалась деморализующей и политически нежизнеспособной. В итоге возникшая гнетущая атмосфера привела к тэтчеровской реакции. Есть еще один вариант, неплохо сработавший в прошлом, — это военное кейнсианство, которое увеличивало массовую занятость на службе в вооруженных силах плюс стимулировало экономику при помощи военных заказов. Но современные вооруженные силы становятся высокотехнологичными. Армии ведущих странтрансформируются в небольшие подвижные подразделения, действия которых координируются компьютерами, спутниками, воздушной разведкой, средствами дистанционного управления и наведения. Вооруженные силы — авангард роботизации, и очень сомнительно, что даже в результате всеобщей мобилизации в духе прошлых мировых войн возникнут столь же многочисленные армии, какие мы наблюдали в XX столетии.

Помимо прямого государственного найма, есть еще и бюджетные расходы, излюбленная сегодняшними политиками мера стимуляции экономики. В большинстве случаев это инвестиции в материальную инфраструктуру: дороги, мосты, аэропорты, энергетический комплекс и так называемую информационную магистраль. Но все эти области также подвергаются компьютеризации и автоматизации, что также усиливает технологическое замещение труда. Еще менее вероятно, что сдерживанию этого тренда будут способствовать государственные инвестиции в частный сектор. Особенно в сочетании с мантрой о том, что госинвестиции должны быть эффективными, государство принимает на себя роль капиталиста или, по крайней мере, некоего центрального капиталистического надсмотрщика, которому во имя эффективности и конкурентоспособности требуется сокращать трудовые издержки и, соответственно, рабочие места.

Еще одна разновидность государственного вмешательства — регулирование частных сфер бизнеса через введение более короткой рабочей недели и защиту рабочих мест от сокращения. Такие меры были широко распространены в странах континентальной Европы, но они всего лишь замедлили тенденцию к технологическому замещению. Да, такие меры могут защитить существующие рабочие места — но они оставляют за бортом молодежь. Тогда и эту проблему придется решать массовым наймом на государственную службу большого количества молодежи. До сих пор подобные попытки были крайне редки (исключая, конечно, военную версию кейнсианства). Впрочем, я вскоре покажу, что Выход № 5, с обиняками и отговорками, фактически ведет к надуванию пузыря образовательного кредитования.

В принципе, политические средства можно употребить на что угодно — ограничением здесь выступает только политическая воля, иначе говоря, мобилизованная политическая власть и ее видение задач и средств, задаваемое политической культурой. Безусловно, политической культуре надо пройти большой путь, если государство действительно собирается предпринимать какие-либо серьезные шаги по решению проблемы технологического замещения среднего класса. Половинчато «либеральная» правительственная политика, изобретающая подпорки для частного сектора, вполне может помочь капитализму проковылять еще довольно далеко в будущее. Но смешанный подход не способен решить долгосрочные проблемы технологического замещения, пока экономикой движет частная прибыль.

Надо оценивать социальное давление не только на современном уровне, где обычна плюс-минус десятипроцентная безработица с небольшими колебаниями (как, скажем, в США). Требуется вообразить компьютеризированное будущее, где базовый уровень безработицы будет в 3–5 раз выше. Иначе говоря, надо представить себе, что смогут делать правительства, приходящие к власти в ситуации громадного кризиса занятости. Будут приниматься меры в духе государства всеобщего благосостояния? Легко представить немедленно встающие проблемы, поскольку они уже сегодня в центре политики. С одной стороны, движение против налогообложения, которое будет черпать массовую поддержку в среде малого бизнеса, включая бедствующих интернет-предпринимателей, поскольку Интернет открывает их жесткой конкуренции. Это движение политически усугубляет системный кризис, препятствуя правительственным действиям по поддержанию занятости. С другой стороны, на правительства будут давить политически организованные избиратели и движения протеста из среды безработных и частично занятых. Среди них все больше и больше образованных и потому легко мобилизующихся людей.

Противоборство накаляется. Какая из сил выиграет и насколько полной будет ее победа? Неограниченный рыночный капитализм, предоставленный самому себе, не может справиться с подобным кризисом. Его излюбленные реформы — понижение налогов и демонтаж государственного регулирования, предоставление капиталистам свободы на всех направлениях — в сумме лишь ускоряют технологическое замещение и способствуют возникновению других проблем, включая финансовые махинации и кризисы. В принципе, силы, выступающие в защиту социального государства, могут решить проблему безработицы, но тогда они столкнутся с неодолимыми бюджетными проблемами. Правительство, финансирующее затратное государство всеобщего благосостояния, делается уязвимо давлению финансовых рынков и рискует уничтожить покупательную способность национальной валюты. Для сторонников социального государства «куда ни кинь, всюду клин» («Damn if you do, damn if you don’t»). Но давайте рассмотрим эту ситуацию в долгосрочной перспективе, а не просто как камень преткновения для будничной политики. Государство, угодившее в ловушку структурного противоречия, движется к революционному слому. Бюджетный кризис — одно из главных условий крушения государства. К этому остается добавить два других типично наблюдаемых условия: нарастающий раскол в государственных элитах по поводу путей возможного преодоления кризиса и мобилизация радикальных движений снизу и извне властных кругов. Под расколом в государственной элите здесь подразумевается поляризация в противостоянии между теми, кто выступает за сохранение союза с финансовыми рынками во что бы то ни стало, и теми, кто считает необходимым срочно сократить безработицу и неравенство при помощи государственного вмешательства. Сегодня в ситуации лишь прихрамывающей после рецессии экономики, при безработице порядка 10 %, раскол между этими позициями пока не слишком глубок. Но если противостояние происходит на фоне безработицы где-то за 50 %, сочетающейся с глубокой депрессией, то вероятность полномасштабного краха государства делается значительной. На таком уровне давления наиболее очевидным исходом кажется революционный слом системы собственности, прежде всего установление контроля над рынками финансов, чтобы они не смогли обрушить национальную валюту. При этом будут уничтожены не только отдельные составляющие капитализма — разрушится сама его институциональная основа.

Выход № 5: инфляция дипломов об образовании и другое скрытое кейнсианство

Инфляция дипломов — это рост требований к образованию соискателей по мере увеличения доли населения, получающей образование все более высокого уровня. Ценность того или иного аттестата или диплома становится тем ниже, чем больше людей им обладает, что поощряет их учится как можно дольше. В США аттестат двенадцатилетней средней школы до Второй мировой войны был сравнительно редок; теперь эти аттестаты настолько распространены, что их ценность на рынке труда ничтожна. Сейчас в университетах обучается около 60 % процентов молодежи, и дипломы о высшем образовании ждет та же участь, что и аттестаты средней школы. Это общемировая тенденция: в Южной Корее 80 % выпускников средней школы получают высшее образование. Лучшее, что можно сделать с обесценившимися дипломами — реинвестировать их в образовательный рынок, пытаясь получить еще более высокую степень. В принципе, это бесконечный процесс. Он вполне может привести к гротескной ситуации сродни той, что поразила китайское чиновничье сословие — мандаринат времен поздних династий (Chaffee 1985), когда на экзамены на чин приходили тридцати-сорокалетние абитуриенты. Только теперь вместо узкого круга элиты бедствие затронет большинство населения. Разные страны переживают инфляцию образования в разной степени, но тем не менее со второй половины XX века все следуют этим путем (Brown and Bills 2011).

Дипломы и степени — валюта социальной респектабельности, обмениваемая на доступ к рабочим местам. Подобно любой валюте она подвергается инфляции (или теряет покупательную способность), когда автономно движимый рост денежной массы пытается угнаться за ограниченным предложением товаров (в нашем случае — за фондом рабочих мест для верхнего среднего класса, на которые претендует все больше людей). Образовательная инфляция движется сама собой. С точки зрения индивидуального соискателя диплома, лучший ответ на его снижающуюся ценность — получение дополнительного образования и следующего диплома. Чем больше людей получает дополнительное образование, тем сильнее конкуренция за рабочие места между ними, тем более высокие образовательные требования предъявляет работодатель. Это ведет к стремлению повышать уровень образования и дальше, к большей конкуренции и большей инфляции дипломов.

В рамках этого общего инфляционного процесса наиболее образованный сегмент общества получает все большую часть дохода (по крайней мере, так было в США с 1980-х годов). Однако надо быть очень осторожным при превращении этого конкретного исторического периода в универсальную модель, подходящую для любого места и времени. Тем, кто в инфляционной конкуренции за дипломы оказался на ведущих позициях, повезло несколько раз: [а] они были в относительной безопасности, когда началось технологическое замещение, ударившее сначала по остаткам хорошо оплачиваемого ручного труда, потом — по низкооплачиваемой офисной работе; [б] разница в качестве труда между представителями различных уровней образовательной иерархии очевидным образом увеличилась. Лишь немногие замечают, что закручивание инфляционной спирали в образовании привело к возрастающему отчуждению и небрежному отношению к труду среди тех студентов, кто не находится на ведущих позициях в конкурентной борьбе, а потому вынужден учиться дольше, не приближаясь при этом к элитарным рабочим местам. Инфляция дипломов и медленное продвижение по службе — симптомы этого процесса. Есть достаточно свидетельств — из этнографических исследований подростков и молодежной культуры (а в особенности — молодежных банд), — что увеличение сроков нахождения в образовательных учреждениях приводит к усилению отчуждения от официальных стандартов «взрослости» (Milner 2004). Первые молодежные банды появились в начале 1950-х, когда молодые выходцы из рабочего класса впервые были вынуждены оставаться в школе вместо того, чтобы идти работать; и их идеология была отчетливо «антишкольной» (Schneider 1999; Cohen 1955) — В этом источник оппозиционной молодежной контркультуры, которая широко распространилась и среди меньшинства, принадлежащего к бандам, и среди большинства, которое приняло их антиобщественную позицию. Сегодня наниматели жалуются на то, что на рабочие места в нижней части сектора услуг с трудом можно найти надежных, сознательных работников. Но причина этого не столько в неспособности массового среднего образования привить хорошие технические навыки (для того, чтобы приветствовать клиентов или развозить посылки по нужным адресам, едва ли необходимо освоить математику и естествознание на уровне выше среднего), сколько повсеместная отчужденность от непрестижного и низкооплачиваемого труда чернорабочих. Инфляционная система массового школьного образования провозглашает своим ученикам, что она открывает им путь к элитарным вакансиям и карьерам, а в итоге выбрасывает большинство из них в экономику, где единственно доступным для них оказывается именно такой неквалифицированный, ненадежный, занудный, мелочный труд (если, конечно, не обойти в конкурентной борьбе 80 % своих сверстников). Так удивительно ли, что растут отчуждение и антисоциальные проявления?

Казалось бы, совершенно очевидно, что основным механизмом повсеместного расширения образования наших дней служит инфляция дипломов, однако осознанию этого процесса мешает сильнейшая психологическая защита — практически «подавление» по Фрейду. В данном случае идеализирующим и подавляющим агентом, «Сверх-Я» мира образования, является господствующая технократическая идеология. Официальная аргументация всем знакома: в эпоху роста науки и техники возрастают требования к технической грамотности работников, неквалифицированный труд уступает место сложному и высококвалифицированному труду, а современные виды работы требуют непрерывного переобучения и наращивания уровней образования. Тридцать лет назад в книге «Дипломированное общество» (Collins 1979) я собрал доказательства того, что возрастающие требования к дипломам определяются вовсе не техническим прогрессом. Большинству технических навыков — включая самые сложные и передовые — люди обучаются на рабочем месте или при помощи неформальных связей. Бюрократические образовательные учреждения в лучшем случае пытаются кодифицировать и стандартизовать профессиональные навыки, появившиеся где-то еще. В новейших исследованиях отношения инфляции дипломов к техническому прогрессу (Collins 2002; Brown and Bills 2011) я не обнаружил ничего, опровергающего мои выводы 1979 года. Верно, что для небольшой доли специальностей требуется получение научного и технического образования, но не они являются причиной масштабной экспансии учреждений образования. Невероятно, чтобы в будущем большинство людей стало учеными и высококвалифицированными техническими специалистами. На самом деле, в богатых странах число рабочих мест увеличивается главным образом в сфере низкоквалифицированных услуг — там, где наемные работники все еще дешевле, чем автоматизация (Collins and Dorn 2011). В современной экономике США один из наиболее активно развивающихся секторов — тату-салоны (Halnon and Cohen 2006). Там рабочие места, не требующие высшего образования, это малый бизнес с низкими доходностью и зарплатами (и потому пока ускользающий от контроля корпораций), и занимаются тату-салоны производством и продажей символов отчуждения от господствующей культуры.

Хотя инфляция дипломов об образовании оправдывается ложными идеологическими представлениями о том, что чем больше образования, тем больше равенство возможностей, больше высокотехнологичной экономической деятельности, больше хороших рабочих мест — все же массовое образование до некоторой степени решает проблему технологического замещения среднего класса. Инфляция дипломов помогает поглощать избыточную рабочую силу, удерживая все большее число людей от выхода на рынок труда. А если студенты еще и получают финансовые субсидии — либо непосредственно, либо в виде дешевых (и в конечном счете невозвращаемых) кредитов, — то система массового образования фактически действует в качестве механизма распределения скрытых социальных пособий. В странах, где меры всеобщего благосостояния идеологически непопулярны, миф об экономике знаний оправдывает и исподволь поддерживает немалую долю социального перераспределения. Добавьте сюда миллионы преподавателей начальных, средних и высших школ, а также административных сотрудников — и можно сказать, что скрытое кейнсианство образовательной инфляции практически держит на плаву капиталистическую экономику.

До тех пор, пока образовательная система может хоть как-то финансироваться, она функционирует как скрытое кейнсианство: завуалированная форма социальных пособий и государственных дотаций, эквивалент рузвельтовского «Нового курса», создававшего искусственные рабочие места, когда безработных посылали разрисовывать монументальные панно на стенах американских почтовых отделений или сажать деревья в заповедниках. Образовательная экспансия — практически единственная узаконенная форма кейнсианской экономической политики, поскольку она открыто не признается таковой. Перераспределение пособий происходит под вывеской высоких технологий и меритократии — это сама техника требует все более образованных кадров! В переносном смысле это действительно так: технологическое замещение труда делает школу убежищем от сокращения фонда рабочих мест, хотя никто не хочет признать это. В любом случае, пока количество тех, кто пострадал от замещения, уравновешивается соответствующим увеличением числа студентов, система может существовать.

Камнем преткновения становятся, конечно, расходы на содержание. Два основных способа оплатить обучение (на любом уровне: подготовительном, начальном, среднем и сколь угодно продвинутом) — это получение государственных субсидий и частные средства. Но с обоими источниками финансирования возникают трудности при экономических спадах и сокращении доходов государства. К 2010 году и в США, и в других странах расходы на государственное образование составили столь значительную долю бюджета (особенно на местном уровне), что возникли протестные движения за сокращение расходов на образование. Например, в Чили, где 50 % молодых людей обучается в университетах, идет борьба между студенческими организациями, требующими бесплатного высшего образования для всех, и администраторами и сторонниками консервативной налоговой политики, которые добиваются увеличения доли коммерческого высшего образования. Схожие вопросы беспокоят студенчество во Франции и в других странах. В США, где высшее образование оплачивают по большей (и все возрастающе большей) части сами студенты и их семьи, растет тревожная озабоченность ростом задолженности по статье образовательных кредитов, которая сейчас (в 2011 год) приближается к 10 % от ВВП. Экстраполируя на следующие 20 лет (или около того) количество студентов, которые все увеличивают сроки своего обучения в ответ на невозможность найти работу из-за технологического замещения, а также долю в экономике долгов по образовательным кредитам, то становится очевидна непосильная перегрузка системы в целом. Что будет, когда размер долга по образовательным кредитам вырастет до 50 % или 100 % ВВП?

Образование становится громадной статьей расходов правительства, что ведет к ограничению экспансии образовательных учреждений. С ростом издержек возникает стремление провести приватизацию, переложить бремя расходов на самих студентов и их родителей. Но и здесь быстро возникает предел, связанный напрямую с экономическими бедствиями средних классов. Около 2012 года в США прокатилась волна общественных дискуссий, какие виды дипломов и ученых степеней вообще не стоят затрат на их приобретение. Хотя одним из возможных индивидуальных решений является просто выбывание из образовательной гонки, более популярным среди молодежи выбором стал поиск специального профессионального образования, в связи с чем мы видим подъем учебных заведений, специализирующихся в таких областях, как дизайн одежды, программирование, бизнес и т. д. Но и сдвиг к профессиональному образованию не избегает инфляции дипломов. Легко предсказать усиление конкуренции в этих специальных областях, а также рост там инфляции профессиональных степеней. Одним из признаков этого стали обсуждение среди широкой общественности и на уровне уполномоченных регулирующих органов, в ходе которых слышны жалобы, что студенты школ бизнеса и прочих практических школ лишаются государственных субсидий на обучение, но при этом все равно не находят рабочих мест. Как видим, и здесь обесценение дипломов и образовательных степеней становится очевидной проблемой.

Проблему предлагают решать при помощи информационных технологий. Мы наблюдаем взрывной рост университетских онлайн-курсов, где достигается значительная экономия от массового масштаба производства. Многие курсы продаются, но значительно дешевле, чем стоит учеба в «реальном» институте. Некоторые курсы предлагаются бесплатно из альтруистических побуждений. Ни один из этих методов не сдерживает инфляцию дипломов; напротив, онлайновое образование подстегивает обесценение дипломов, поставляя на рынок труда еще больше образованных претендентов. На данный момент новые типы дипломов маркируются иначе, чем университетские степени, и в этом отношении между ними нет прямой конкуренции. Пока людям только предстоит понять, что в результате создается новая форма дешевой образовательной валюты, обращающейся наряду с более традиционной и дорогостоящей. Если бы образовательная валюта была совершенно подобна деньгам, то, по закону Грешема, дешевая валюта вытеснит дорогую. С другой стороны, в экономической социологии, как мы знаем благодаря Вивиане Зелизер (Zeilizer 1994; Зелизер 2004) и Харрисону Уайту (White 2002), высококачественные экономические предметы могут существовать наряду с дешевыми в отдельном обращении, и именно такая ситуация может скорее всего возникнуть с производством дипломов об образовании.

Дилемма в том, что усилия по удешевлению образования приводят к сокращению занятости в самом образовательном секторе. Если несколько известных университетов монополизируют обучение при помощи онлайн-курсов и несколько профессоров, используя электронные средства, смогут обучать огромное количество студентов, то еще один сектор занятости начнет претерпевать технологическое замещение. В результате произойдет то же самое, что и в традиционных бунтах против налогов: краткосрочное снижение налогового бремени населения косвенным образом оборачивается сокращением оплачиваемых рабочих мест, доступных тому же населению.

Из пяти вариантов выхода из кризиса капитализма выход в виде продолжения образовательной инфляции кажется мне наиболее правдоподобным. Расширение образовательной системы, подогреваемое инфляцией дипломов, достигнет потенциальной точки кризиса в рамках самой образовательной системы. Но это не обязательно конец. Можно представить себе эдакую серию периодически возобновляющихся «плато», неких более-менее стабильных состояний, возникающих по мере того, как мы теряем и вновь обретаем светскую веру в спасение через образование. Но чем дальше, тем больше такие равновесные состояния должны будут поддерживаться из бюджета правительствами, так что результат будет равен социализму, только под маской всеобщего образования. Можно в принципе допустить, что леволиберальные правительства найдут какой-то способ сохранить расширяющуюся образовательную систему в качестве кейнсианского предохранительного клапана, перераспределяя в образование часть доходов как капиталистов, так и тех, кто все еще сохраняют работу. Но чтобы получить такое правительство, прежде должно произойти глубочайшее и едва ли не революционное разочарование в капитализме.

Когда произойдет полномасштабный кризис?

Компьютеризация труда среднего класса, начавшаяся в последнем десятилетии XX века, происходит гораздо быстрее, чем механизация ручного труда, которая заняла практически весь XIX век и три первые четверти XX века. Технологическому замещению труда среднего класса пока не более двадцати лет, в то время как уничтожение рабочих мест традиционного пролетариата заняло почти два столетия.

Свою оценку сроков будущего кризиса капитализма предлагает миросистемный подход. В своих ранних работах о капиталистической миросистеме, Валлерстайн и его коллеги представили теоретическую модель длинных системных волн. В фазе экспансии страны ядра миро-системы обеспечивают себе преимущество за счет ресурсов, получаемых на выгодных условиях от периферии. Гегемонии время от времени угрожают конфликты внутри самого ядра, но особенно — конфликты со странами-претендентами, поднявшимися с полупериферии и угрожающими гегемонии. В конечном счете кому-то из претендентов удается догнать ведущие страны ядра. Это обычно происходит на фоне усиливающейся конкуренции в ведущих отраслях предпринимательской деятельности, где в результате снижается прибыль, которую некогда получали первые новаторы. В этом отношении миро-система функционирует как шумпетеровские деловые циклы, только в мировом масштабе. С каждым новым циклом и под руководством нового гегемона появляются новые возможности для экспансии и получения прибыли. Однако важнейшее общее условие циклического воспроизводства системы заключается в том, что за пределами миросистемы должна оставаться некая внешняя область, которая может быть встроена в миросистему и стать ее новейшей периферией. Таким образом, у миросистемы есть исторически конечный пункт, и он будет достигнут тогда, когда больше не останется внешних областей для включения в систему. После наступления этого момента борьба за прибыль в центре и полупериферии уже не может разрешиться за счет покорения новых экономических регионов. Миросистема вступает не просто в циклический кризис, но окончательную трансформацию.

Исходя из расчета прошлых циклов, Валлерстайн, а также Арриги (Arrighi 1994; Арриги 2006) предсказывают начало кризиса миросистемы примерно в 2030–2045 годах. Мой собственный прогноз момента начала кризиса исходит из расчета темпа технологического замещения среднего класса и скорости роста структурной безработицы. (При этом безработицу придется рассчитывать не по удобным показателя, вроде числа заявок на временное пособие, а на основании наиболее достоверных оценок той части взрослого населения, которая длительное время неспособна найти работу или окончательно выдавлена с рынка труда.) По американским понятиям ю% безработных — это больно; в 25 %, как наблюдается в некоторых кризисных экономиках, — очень большая проблема, но в прошлом такое удавалось пережить. Однако, когда безработица среди трудоспособного населения достигнет 50 % или 70 %, капиталистическая система должна подвергнуться такому давлению (как из-за недопотребления, так и из-за политической агитации), что не сможет устоять. Если нам кажется, что такой процент безработных невозможен, давайте рассмотрим проблему еще раз — сквозь призму технологического замещения электронными устройствами всех категорий трудящихся. Нет никаких сомнений, что скорость технологического замещения в последние пятнадцать лет увеличилась. К 2040 году мы вполне можем достичь пятидесятипроцентной структурной безработицы, а вскоре затем и семидесятипроцентной. В целом такая датировка согласуется с прогнозом миросистемной теории об окончательном кризисе капитализма примерно в середине XXI столетия.