Цари мира

Таксиль сходит с кафедры.

— Слово предоставляется нашему уважаемому магистру, господину Вальдеку-Руссо, — сказал председатель.

Вальдек взошел на трибуну, поклонился красивым жестом собранию и начал:

— Господа! Правительство Третьей республики, которое я представляю в этом почтенном собрании, имеет одинаковые интересы, как и Орден, к которому мы все имеем честь принадлежать. Наша цель — уничтожить мрак невежества, скопившийся над бедной Францией, и мы решили следовать твердой программе, выработанной в Турине в 82 году. Мы начали с конгрегации. Закон, который мы сумели провести, несмотря на отчаянную борьбу клерикалов и монархистов, требует, чтобы конгрегации и ассоциации легализовались. Тех, которые не хотят подчиниться закону, стоят вне его, и их общество объявляется распущенным. Тех, которых мы не желаем, мы не легализуем и распускаем тоже. Имущество распущенных ассоциаций мы конфискуем, легализованных же обкладываем налогом и требуем, чтобы оно было приписано одному лицу, а не общине, чтобы не упустить налога по наследству и передаче. Затем мы уничтожим свободные школы. Все школы, которые сейчас находятся в руках духовенства, должны быть легализованы. После этого мы уничтожим конкордат и произведем отделение Церкви от государства. Наш представитель при Ватикане будет отозван. Нунций, если сам не догадается уехать, будет выслан за пределы республики. Примеру Франции, я надеюсь, последуют все просвещенные страны, и я имею сведения, что такой же удар папству будет нанесен в самом Риме итальянским правительством.

После Вальдека говорили еще несколько ораторов. Они развивали ту же тему необходимости борьбы с клерикализмом и французскими монархистами. Попутно было произнесено осуждение анархии и террористическим актам. У всех свежо в памяти убийство итальянского короля Гумберта[11], почтенного члена их ложи. Наконец, председатель объявил заседание закрытым. Все вышли, за исключением мастеров 33-й степени, в их числе был и министр. Они перешли в другую залу, поменьше, всю обтянутую черным сукном с эмблемами масонства: черепа с костями, треугольника, циркуля и шестиугольной звезды, составленной из двух пересекающихся треугольников. Эти эмблемы были вышиты серебром по стенам и на черном ковре, покрывавшем стол среди комнаты. Здесь уже председательствовать стал другой масон, оставшийся в публичном заседании в совершенной тени, так что из непосвященных в высшую степень никто и не догадывался о его достоинстве.

Он только здесь надел атрибуты своего сана: ленту и передник, и начал с того, что опросил всех присутствующих:

— Вы — брат Иоанн, кавалер Кадош шотландского ритуала?

— Вы брат Лазарь, верховный мастер из Бальтиморы?

И так далее.

— Я, — отвечал каждый, к кому он обращался.

Когда все были опрошены, новый председатель сказал:

— Сегодня, в годовщину Варфоломеевской ночи, у нас очередное тайное собрание. Господин министр сообщил нам о новом заговоре, который он только что раскрыл и который стоит в связи с тулонской катастрофой и бросает новую тень на клерикалов.

— Высокочтимые магистры, — начал министр. — Случайно, при выселении монахинь из их дома в Пасси, в руки полиции попало письмо инженера Дюпона, ярого клерикала. В нем он сообщал своей сестре, начальнице этого монастыря, что владеет секретом воспламенять на расстоянии многих лье взрывчатые вещества. Не его ли это дело в Тулоне? Я поручил Лепену отыскать этого человека. Мы должны вырвать секрет из его рук или его уничтожить, как был уничтожен сам изобретатель этого могущественного средства.

— Гибель ему, гибель!

— Почему вы не поручили это дело Гамару, начальнику сыскной полиции? — спросил один член собрания.

— Господин Гамар не одних с нами убеждений, и я на него положиться не мог, не имея другой улики, кроме письма. Теперь же, после взрыва в Тулоне, я ему поручу найти виновников, и уже он будет действовать в нашу пользу.

— Очередь за нашим гостем из Бальтиморы, — сказал председатель.

Поднялся сухой, маленький человечек, лысый, в темных очках, и заговорил с едва заметным английским акцентом:

— Братья! Мы слышали на общем собрании самохвальство Леона Таксиля. Оно мне не нравится, очень не нравится. Не говоря уже того, что в нашем Ордене есть лица, принадлежащие к духовенству, даже высшему, всех христианских исповеданий, чувства которых его заявление может оскорбить, мы не можем не сознаться, что им раскрыты и преданы гласности самые существенные наши тайны, которые до сей поры не были известны даже нашим высшим степеням. Первым, кто проник за эту завесу нашей тайны, был монсеньор Мермильод, но его обвинение масонов в демонизме и оккультных науках было встречено полнейшим недоверием и насмешкой всего интеллигентного общества. Не так оно отнеслось к разоблачениям Таксиля и его сообщников. И если не все верят в действительность Гибралтарских подземелий и Балтиморского лабиринта, то все теперь знают о существовании нашего Палладиума, великого Бафомета, сохраняющегося в этом городе, где до последнего времени совершались наши мистерии, перенесенные теперь в Рим нашим верховным начальником, господином Лемми, главой объединенного масонства. Все теперь знают о том, что наш бог, Архитектор мира, не Бог христианский, и потому наши члены, принадлежащие к христианским исповеданиям, несомненно, рано или поздно, отшатнутся от нас с ужасом или составят раскол в самом масонстве. Среди нас самих, 33-х, сообщение Таксиля и К° о том, что перстень дается лишь почетным, не посвященным в тайну членам, породило смуту, и все получившие кольца прислали их обратно. По чьему приказанию действовал этот человек?

— По моему! — раздался властный голос.

Портьера задней стены раздвинулась, и вошел человек в черной маске с длинным кружевом. Одной рукой он дал знак присутствующим, чтобы они не двигались с места, а другой он сильным жестом снял с себя маску.

Все замерли от удивления.

Перед ними стоял Адриан Лемми[12], верховный глава всего объединенного масонства.

— Друзья-товарищи, — сказал он, — я прибыл в Париж инкогнито, чтобы иметь возможность вас сегодня видеть. Но сперва я сделаю несколько возражений брату из Бальтиморы. Он ошибается, предполагая, что разоблачения Таксиля и мистификация клерикалов повредили масонству. Разоблачения были сделаны раньше нашими изменниками и лжебратьями. Новых он не сделал и не мог сделать, так как сам не имел и не имеет и сейчас той степени, которая давала бы ему знать наши главные тайны. Все, что он писал, он взял от других, ранее его писавших о нашем Ордене или рассказывавших ему о нем и, конечно, сам не верил и не верит в их правдоподобность. Сведения эти он прикрасил и облек в самую неправдоподобную форму и до того запутал ложь с истиной, что после его книг теперь уже никто из здравомыслящих не будет верить не только всем прежним, но, если случится, то и новым разоблачениям. Он дискредитировал не наши тайны, а раскрытия их, сделанные монсеньором Мермильодом[13], которые угрожали нам страшной опасностью, может быть, гибелью всего дела. Поэтому я допустил Таксиля написать все то, что он написал, что окончательно сбило с позиции наших врагов, и теперь каждый, кто осмелится утверждать что-нибудь о масонах в этом роде, будет встречен недоверчивым смехом — как профанами, так и самими нашими братьями, что нам особенно важно. А то, что было разоблачено — легко было исправить. Вы знаете, что теперь мы иначе отличаем верующих масонов от неверующих, что наш Палладиум перенесен в другое место. После того, как Таксиль заставил Бафомета превращаться в воплощенного бога добра, никто не верил даже в его существование. Нам гораздо более грозило опасностью опубликование стихов нашего поэта Кардуччи, — «Гимн сатане»[14]. Но мало кто это прочел, а кто прочел их, после раскрытия мистификации Таксиля уже не отнесет их к масонам, а припишет их личным взглядам Кардуччи. То, что писал Таксиль о черной обедне с убийством младенцев — разве не повело к тому, что теперь уже никто не верит, что она у нас совершается? А что он издает «Веселую Библию»[15], так что же… Все наши младшие братья без предрассудков, и никто, кто себя уважает, более не верит этим басням.

Дорогие товарищи! Нам следует заняться сейчас более важным делом. На наших общих собраниях мы легко произносим осуждение убийствам и террористическим актам, как это было и в сегодняшнем. Я на нем тоже был. Мы как будто уважаем государственный строй и политические системы. В числе непосвященных в высшие тайны находятся короли и князья крови, епископы и кардиналы. Но здесь, между собой, мы можем быть откровенны и заявить, что, кроме нашей собственной политики, мы не признаем никакой другой и не останавливаемся ни перед какими средствами, чтобы упрочить наше могущество. Если кто не с нами, тем хуже для него. Если кто нам мешает — берегись! Мы выше предрассудков, выше условностей! Но к делу. Для наших целей, о которых сейчас не стоит распространяться: они и так очевидны — нам необходимо ослабить могущество некоторых государств. Англия потерпела в войне с бурами. Америка ослабла в войне с Испанией за Кубу. Остается Россия. Необходимо втянуть ее в разорительную для нее войну с ее восточными соседями — Китаем и Японией, и, когда она потерпит поражение, воспользоваться недовольством масс и поднять зарево мятежа и пожаров по всему пространству империи царя!

А теперь, дорогие товарищи, приглашаю вас на настоящую черную обедню, которую совершит, как только пробьет полночь, приехавший со мной бывший католический священник, каноник папской базилики Святого Петра, перешедший в протестантство и женившийся на бывшей монахине. Теперь он наш и отлично исполняет свое дело.

Где-то вдали часы глухо пробили полночь. Электричество погасло, портьера раздвинулась, и все увидели освещенный большими сальными свечами католический алтарь с черным распятием. Послышался звон колокольчика, и к алтарю подошел и стал взбираться на его ступени толстенький массивный человек в полном священническом одеянии латинского покроя, с чашей в руках. За ним из потайной двери вышли четыре мальчика в белой одежде клириков с красными пелеринками. У одного в руках было кадило, у другого — два флакончика с вином и водой, у третьего — серебряный коробок с ладаном и ложечка, у четвертого — служебник.

Взяв служебник — настоящий Римский миссал — из рук мальчугана, тот, которого Лемми охарактеризовал каноником, положил его с левой стороны от освященного камня, находящегося среди престола, действительно, освященного и помазанного святым мирром для какой-нибудь церкви и затем «экспроприированного» демонистами. По правую была поставлена церковная чаша, тоже предмет святотатства и разбоя. В эту чашу жрец сатаны — бывший служитель Бога — налил вина и воды из флаконов и приготовил два опреснока, которые положил посреди на камень. Затем, осенив себя крестным знамением левой рукой справа налево и снизу вверх, он внятно, по-служебному, прочел тайные литургические молитвы вплоть до освящения. Здесь он запнулся.

— Продолжайте! — крикнул Лемми.

Тот молчал.

— Дальше, дальше! — кричали демонисты и бросились к нему с угрозами.

— Я не в силах, — заплетающимся языком промолвил несчастный.

— Если ты не кончишь, ты погиб, — прошипел Лемми, схватив его за кисть руки. — Повторяй за мной…

И он произнес, а за ним тот повторил сакраментальную фразу.

— Теперь подними эти вещи.

Тот машинально поднял сперва хлеб, затем сосуд. Один из мальчиков вскарабкался на алтарь и сбросил распятие наземь. На месте, где оно стояло, очутился идол — Бафомет с козлиной головой. Жрец наступил на кроткое изображение своего Искупителя и, держа чашу в руке, протянул ее по направлению к идолу, у которого — так показалось присутствующим — заблестели и задвигались глаза…

Отвратительная, кощунственная пародия на мессу была кончена. И как могли пожилые, культурные люди, считающие себя выше религиозных предрассудков, в ней участвовать!..

Только ненависть, глухая и безотчетная, могла до такой степени затемнить их разум!

Вынув шпаги, они поочередно наносили удары и уколы брошенной на пол облатке, пока она не рассыпалась. Тогда ее собрали в чашу с вином и вылили содержимое в трубу для отбросов. Другой же опреснок был разделен на части и дан детям с наставлением совершить неслыханное кощунство: проглотить его между двумя ругательствами.

Жрец куда-то исчез, а молодые люди были приглашены вместе с присутствующими на банкет, в котором приняли участие и женщины.

Бедные дети! С какой краской стыда они должны были потом вспоминать эту первую в их жизни оргию!

Банкет был приготовлен в соседней зале, освещенной электричеством.

Обстановка напоминала столовую комнату феодальных замков. Громадный очаг с весело пылающим огнем, стены, обитые дубом, уставленные севрским фарфором и увешанные охотничьими доспехами. Окна завешаны тяжелыми портьерами. Слуги во фраках и белых перчатках чинно разносили кушанья и подливали вина. Дамы были в бальных платьях, в изысканных прическах и с большим количеством драгоценностей.

С виду было в высшей степени прилично. Но только с виду. Как только все заняли места, начался веселый, оживленный разговор на самые кощунственные темы. Передавали содержание последнего выпуска «Веселой Библии» — о Содоме и Гоморре, причем вдавались в такие подробности, что молодые люди краснели до ушей и не осмеливались поднять глаз с тарелки.

Затем разговор коснулся черных обеден. Лемми рассказал, что по ритуалу черная месса должна сопровождаться всевозможными безнравственными актами, между прочим, теми, о которых только что говорили; что в чашу прибавляется всякая человеческая нечистота, какую ум может себе представить. И он объяснил, как, по его мнению, должно совершать эти мистерии, чтобы угодить доброму богу и нанести тягчайшее оскорбление Богу христианскому.

Подали шампанское, и Лемми затянул гимн сатане, а все присутствующие стали подтягивать. После этого, по знаку Лемми, вышли из-за стола, кавалеры подали дамам руки, и все перешли в гостиную, где был сервирован кофе и ликеры. Затем вся компания отправилась в кабачки на Монмартр, за исключением Лемми, который стал разыскивать своего каноника. Но его нигде не находилось. Вещи его и облачение остались, а сам он исчез, даже не захватив тридцати франков, полученных им за совершение кощунства. Золотые монеты лежали на том месте алтаря, где их положил Лемми, нетронутыми.

— Mannaggia![16] — произнес Лемми. — Ведь если этот субъект от меня ускользнет, он побольше наделает нам хлопот, чем сам Мермильод! Надо с ним покончить!

VII

Август месяц — самый жаркий на юге.

Жители Ниццы буквально задыхались от жары и спешили уехать в горы. Иностранцев в это время года не бывает, да и к тому же они все стремились в Париж на Всемирную выставку.

В одной из дач, уютно расположенной на склоне горы, по дороге в Симеиз, недалеко от только что устроенного бельгийским обществом экспрессов Палас-отеля, скромно жил и занимался научными исследованиями молодой инженер Дюпон, младший брат игуменьи кармелиток. Серьезный, верующий, горячо любящий свою родину, роялист в душе, он посвятил жизнь свою и труды несбыточной утопии: вернуть Францию к монархическому строю. У него и монарх был на примете: прямой потомок Людовика XVI, живший где-то в Голландии. Но его кандидат не имел успеха и среди монархистов. Но, так как Анри Дюпон был, в сущности, добрый малый, то его любили и дружили с ним все антагонисты республики, к какому бы лагерю они ни принадлежали. Ученик «Сен-Сира»[17], прослуживший два года в армии, он более всего имел друзей среди офицерства. Но самым близким другом он считал капитана Дюваля, с которым вместе он кончил курс и служил под одним знаменем. Дюваль был поклонник Бонапарта, как и подобало военному. Он жил тут же, в Ницце, недалеко от полка, где служил.

Выдался особенно жаркий день. Мы застаем Дюпона в его мастерской перед машиной особой конструкции, которую он собственноручно заканчивает, следя по чертежу, лежащему на его письменном столе.

«Так, теперь готово, — самодовольно подумал он. — Электрический ток доходит до наивысшего напряжения. Тот же принцип, как и беспроволочный Маркони. Но у того волны излучаются по всем направлениям; Филиппов же достиг того, что направляет свой ток по прямой линии. Какая простая и остроумная штука! Жаль, что нельзя сделать опыт. Мой аппарат готов. Посмотрим прицел. Этот рычаг устанавливает расстояние, а вот этот — направление. Для проверки пропускается слабый ток, чтобы показать, что цепь замкнута. Если на конце траектории не находится взрывчатого вещества, соединение с землей не произойдет и цепь будет разобщена. После взрыва цепь размыкается, и это служит сигналом, что результат достигнут. Страшное орудие!..»

— Ну, как идут твои опыты? — неожиданно послышался вопрос, выведшей Дюпона из задумчивости.

— А, это ты, мой дорогой Дюваль, как ты меня приятно обрадовал. Опыты идут отлично, или, вернее, я их еще не производил, но зато все уже для них готово.

— Так за чем же дело? Направь прицел на любой форт или склад пороха…

— Что ты, что ты! Разве можно шутить этим? Неужели ты не веришь в силу этого аппарата?

— Нисколько, мой милый Анри. Не обижайся, я скептик. Таких волшебных орудий не существует и не может существовать. Но пусть ты прав, и твое электричество могущественно, несмотря на его слабую силу. Ведь твой ток не достигает даже одного ампера!

— Верно, но он, проходя через взрывчатые массы, раскаляет их, и это причиняет воспламенение.

— Хорошо, в таком случае сделаем такой опыт: ты не пустишь полного тока; только удостоверимся, что ты правильно навел орудие.

— Дюваль, это опасно. Я могу не рассчитать силу тока или ошибиться в предполагаемой огнеупорности состава пороха, и произойдет несчастье. Нет, оставим лучше это дело и поговорим о полиции. Ты знаешь, правительство…

— К черту правительство и тебя вместе с твоей машиной! Кому она нужна, если ты не в состоянии проверить, может ли она зажечь хотя бы папиросу?

— Это я сделаю для тебя с удовольствием. Возьми в зубы сигаретку и становись. Я буду целиться.

— Нет, нет, зачем же в зубах? Я ее положу на стол, а ты стреляй.

— Смотри, Дюваль, что я буду делать. Положи коробочку шведских спичек в саду, на ту скамейку. А потом приходи сюда.

Коробочка была положена на скамейку, на расстоянии ста шагов. Дюпон навел свой инструмент по направлению сада, не обратил внимания на дальномер, ввиду близости расстояния, а только удостоверился в правильности проектированной линии. Пущен был слабый ток. Он сомкнулся, значит — проходит через цель.

Тогда с замиранием сердца инженер надавил кнопку, и ток тотчас же разомкнулся, так что взрыв произошел. Но что же это? Дюваль расхохотался, а Дюпон смертельно побледнел. Коробочка не взорвалась — спички лежали целые!

— Не смейся, Дюваль, случилось несчастье! Я где-то что-то взорвал!

Оба взглянули на дальномер: он стоял на 125 километрах.

— Вот где произведен взрыв! — вскричал Дюпон и, отмерив направление по карте, с ужасом произнес: — Тулон!!!

Оба приятеля безмолвно простояли около минуты. Наконец Дюваль произнес:

— Несчастье непоправимо. Виновник — это я, и если надо, я отдам себя в руки правосудия. Знает ли кто-нибудь о твоем изобретении?

— Знает моя сестра и более никто в свете. Что она теперь обо мне подумает? Вот что, Дюваль, окажи мне услугу. Я сейчас еду в Париж, чтобы объясниться с сестрой, а ты возьми и спрячь к себе мои бумаги.

— Надейся на меня. Это моя обязанность оказать тебе услугу.

Час спустя Анри ехал в Париж и уже в вагоне слышал, как говорили о загадочном взрыве в Тулоне. Подъезжая к этому городу, он мог из окна видеть густой дым от пожаров. Купив на станции только что вышедшую газету, он узнал, что произошло целых четыре взрыва, и мог убедиться, что его орудие гораздо опустошительнее, чем он ожидал, так как поражение не ограничивалось одним каким-нибудь пунктом, а захватывало известный район. В Марселе к нему в купе сели двое военных. Они были очень оживлены и на все лады толковали происшествие, подыскивая ему малейшее правдоподобное объяснение, и не могли найти. Анри почувствовал себя отвратительно, когда офицеры обратились к нему, спрашивая его мнение.

— Я думаю, — сказал он, — что все указывает на электричество.

— Не думаете же вы, милостивый государь, что склады были соединены проволокой, как какие-нибудь мины?

— Я ничего не думаю относительно этого. Но согласитесь, что одновременный взрыв в трех или четырех местах города можно приписать только электрическому разряду.

Разговор прекратился.

На следующее утро Дюпон приехал в Париж. По случаю выставки все гостиницы были переполнены, и он с большим трудом отыскал комнату в одном из небольших отелей левого берега Сены, и то — за дорогую цену. Когда он записал свое имя в книгу для приезжающих, хозяин гостиницы с удивлением посмотрел на него.

— Вы инженер Дюпон?

— Я, и что же дальше?

— Это не мистификация?

— Милостивый государь! Как вы смеете…

Хозяин усмехнулся и протянул инженеру номер «Пти журналь», в котором на видном месте было напечатано:

«Инженер Дюпон. Разыскивается. 1000 франков награды, кто первый укажет его местопребывание по адресу: Пасси, монастырь кармелиток».

— Постойте, постойте, — сказал хозяин отеля, видя, что его гость бросился к выходу. — Одну секунду! Вы мне будете благодарны! Я вам дам ценные сведения! Вы куда хотите ехать?

— Конечно, в монастырь в Пасси! Там моя сестра! Хотя я не понимаю, зачем ей это! Она мой адрес знает!

— То-то, знает, да в том и дело, что вашей сестры вы не найдете!

— Почему?