Цари мира

IV

Не все кармелитки уехали с утренним поездом. Четыре новициатки, не более года тому назад вступившие в общину, решились в последнюю минуту остаться в Париже до следующего поезда, чтобы, если возможно, узнать, что случилось с ее преподобием и отчего она опоздала на поезд, который уносил ее сестер в невольную ссылку.

«Может быть, — думали девочки, — сможем быть полезными матери-игуменье?»

Но вот их поезд отошел. Прошел долгий, томительный час, подали с запасного пути новый; нахлынула толпа, среди которой молодые послушницы скоро заметили знакомые им четыре капюшона и узнали в них свое начальство.

— Скорее билеты, — сказали они и побежали навстречу толпе в общую залу.

Насилу пробились. У кассы толпа.

— Четыре билета в Лондон.

— Готово, мадам, но спешите, сейчас поезд отойдет.

Они — на перрон. Поезд почему-то запаздывает, и они свободно бегут мимо вагонов, то и дело вскакивая на ступеньки дамских отделений и посматривая внутрь.

— Нет, не здесь!

И они бегут дальше все шибче и шибче. Оглядываются, — за ними бежит кондуктор, за кондуктором два сторожа, за сторожами и сам начальник станции.

— Стойте, сестры, нас заметили, сядем скорее в первое попавшееся купе, а то мы возбуждаем внимание. При первой же остановке пересядем в вагон к игуменье.

И, второпях заметив открытую дворцу в купе 3-го класса для курящих, все четыре бросились туда; несмотря на то, что там не оказалось ни одного свободного места и что их появление подняло хохот всех там сидевших мужчин с трубками, сигарами и папиросами, они с растерянным видом смотрели во все стороны и не думали уходить, пока один из пассажиров не сказал:

— Садитесь, мадам, садитесь, не стесняйтесь! Мы к вашим услугам.

Тогда они бросились к выходу и попали в распростертые объятия полицейских.

— Вот они, вот они! Теперь давайте свисток: может отходить.

Таким образом бедные послушницы попали к Лепену. Недоразумение выяснилось. Сестер отпустили; перед ними извинились и даже очень поблагодарили за ценное сведение: они своими глазами видели и утверждали под честным словом, что игуменья со старшими сестрами села в дьеппский экспресс. Значит, не все еще потеряно.

Министр завтракал у Лепена. Оба ждали с нескрываемым нетерпением телеграммы об аресте сестер в Руане.

Наконец, в три часа дня пришла давно ожидаемая телеграмма:

«Экспресс в Дьепп пришел. Кармелиток не оказалось. Кондуктор, обошедший вагоны во время хода поезда, утверждает, что никаких монахинь у него в поезде и не было».

Сомневаться в правдивости телеграфного сообщения не приходилось. На этой станции были опытные начальники охраны, лично знакомые самому господину министру. Сомневаться в словах новициаток, что игуменья села в вагон, тоже нельзя было, тем более, что видели подъезжавший с ними фиакр в две лошади, и на это многие обратили внимание. Притом и номер фиакра был известен и оказался записанным в числе прибывших на вокзал Сен-Лазар в 12-м часу. Итак, монашенки могли исчезнуть только из самого поезда, на полном ходу. Эта задача казалась неразрешимой даже самому Лепену, видавшему виды на своем посту начальника парижской полиции.

— Вы мне сообщите новости, когда сами будете их иметь, — сказал Лепену Вальдек и, сухо простившись с ним, отправился восвояси.

«Не поехать ли мне к гадалке?» — подумал Лепен и тотчас же решил привести свой план в исполнение.

К чести господина Лепена, мы должны заметить здесь, что это вовсе не был его обычный способ ловли преступников. Но сегодня, не зная, что делать, и вспомнив исполнившееся предсказание о сломанной ноге, он решил изменить своему всегдашнему методу и обратиться к экстраординарным средствам. И он не раскаялся. Гадалка, известная мадам Елизабет, как только он рассказал ей свое злоключение, воскликнула:

— Мой «ангел» мне сейчас все откроет. — И затем продолжала нараспев: — Вы говорите, что они сели в вагон?

— Да.

— И когда поезд тронулся, их уже не было?

— Да.

— В таком случае, они вышли из поезда до его отхода. Это ясно как день!

Лепена точно озарило: «Да, несомненно, это так! Они перешли на другой поезд. Но на какой?»

Сметливость полицейского в нем тотчас же снова сказалась. Игуменья должна была стремиться как можно скорее перешагнуть границу Франции. Ближайшая — бельгийская. Там и надо ее искать. И он, поблагодарив ясновидящую, поспешил в ближайшее телеграфное отделение.

«Мобеж. Задержите монахинь, следующих в Брюссель из Парижа со скорым поездом».

Телеграмму отправили при нем без замедления.

Он дождался ответа:

«Будет исполнено. Парижский экспресс приходит сюда через час. О результатах сообщим телеграммой».

Успокоенный Лепен возвратился домой. Между тем, дичь, за которой охотился префект полиции, преспокойно пересела на Гар-дю-Норд в поезд на Кале и, прибыв в этот город, беспрепятственно пересела на пароход Кале-Дувр в то самое время, как доведенный до бешенства Лепен читал телеграмму из Мобежа:

«Поезд прибыл, монашенок не оказалось».

В 10 часов вечера поезд высаживал своих пассажиров в Лондоне, на вокзале Виктория, и восемь монахинь, в том числе и подоспевшие послушницы, переночевав в гостинице, направлялись на остров Уайт, где их ожидали гостеприимные английские сестры их ордена, уже беспокоившиеся, так как не находили их в числе ранее прибывших кармелиток.

Итак, Лепен был сбит с толку. Его подчиненные наперерыв подсказывали свои предположения и проекты, но он их не хотел и слушать. И только, когда прибыл к нему Ленотр, его лицо просветлело, и он с затаенной надеждой обратился к нему:

— Что нового, мой дорогой Ленотр?

— Господин префект! Я напал на следы наших беглянок. Они со станции Сен-Лазар переехали на станцию Дю-Норд и оттуда со скорым поездом направились прямо в Лондон.

— В котором часу приходит в Кале этот поезд? — спросил Лепен.

— В семь часов вечера, и тотчас же отходит пароход в Англию.

— Ну, а теперь который час?

— Ровно восемь.

— Значит, мы опять опоздали!

— Опоздали, господин префект, но честь полиции сохранена.

— Но почему же вы тотчас не сделали соответствующего распоряжения по телеграфу, как только узнали, что они едут по тому направлению?

— Я сделал, господин префект, и опять-таки опоздал.

— Как это?

— Я телеграфировал пограничной полиции в Кале: «Арестуйте четырех кармелиток, едущих из Парижа со скорым поездом». Получаю ответ: «Поезд пришел. Восемь монахинь уже сидят на палубе английского парохода, и задержать их мы не имеем права. К тому же, мы не знаем, которых».

— Но нам нужен адрес этого Дюпона, во что бы то ни стало!

— Поручите это дело мне, господин префект. Я узнаю его адрес, и — кто знает! — может быть, мне удастся похитить у него и сам секрет, который он получил от русского инженера.

— Согласен, господин Ленотр. Если вы с успехом выполните это поручение, будьте уверены в моей благодарности. Вы получите повышение по службе, и я вам это обещаю. А теперь дайте бланк, я напишу вам отпуск на месяц, но ни одна живая душа не должна знать, куда вы отправляетесь. Зайдите к моему казначею, он даст вам аккредитив на все французские и заграничные банки. До свиданья и в счастливый путь!

Час спустя Лепен был у министра и докладывал ему о бегстве госпожи Дюпон и о принятых им мерах отыскания ее брата. Вальдек спешил на экстренное заседание «Великого Востока»[6] и слушал рассеянно. Он не очень-то доверял способностям Ленотра. Но другого плана у него в виду не было и приходилось довольствоваться этим. Отпустив Лепена, он направился на рю Кадэ, где помещалась масонская ложа.

В ложе царило необычайное оживление. Когда Вальдек вошел, все бросились к нему навстречу. Главный мастер ложи, подойдя к нему, сказал:

— Вы еще не знаете? Сейчас получена телеграмма из Тулона, что там от неизвестной причины взорвались все пороховые склады, и весь город в огне!

V

Очутившись в безопасности, сестра Мария подумала о своем брате.

Какая опасность грозит ему, если только письмо его попало в руки префекта! Что это так, она не могла сомневаться, иначе — зачем погоня, зачем арест поджидавших ее послушниц, зачем, наконец, эти сбиры[7], которые указывали на них друг другу в Кале, смотря на отходящий корабль? Необходимо предупредить брата, который имел неосторожность подписать в злополучном письме полностью свою фамилию. И этот беспечный человек и не думает скрываться! Живет в Ницце под своей фамилией. Стоит только проследить его корреспонденцию, и он будет пойман! Нет, она этого не допустит! Писать немыслимо. Она должна сама ехать и предупредить его об опасности. Да, но сколько времени упущено!..

Пока она рассуждала сама с собой, не зная, на что решиться, взгляд ее упал на купленные ею утром в Лондоне газеты.

— Надо посмотреть, не арестован ли мой брат, — сказала она и, взяв одну из газет, стала искать известия из Франции.

Немедленно ей бросилась в глаза телеграмма из Тулона о необычайном взрыве всех пороховых складов. Она вздрогнула.

«Мой брат в этом не повинен, — подумала она. — Он не мог этого сделать. Он не мог поднять руку на свое отечество. Но теперь он ни в каком случае там не останется. Но как? Телеграфировать в Ниццу на его имя, — значит, выдать его полиции. Вот что я сделаю: телеграфирую нашему другу Дювалю».

И она быстро написала следующую телеграмму:

«Срочно. Ницца. Авеню Больсена, 43. Капитану Дювалю. Сообщите Анри, что я умоляю его безотлагательно приехать в Геную, где его ждет очень важная телеграмма на имя Анри».

Готово. Теперь другую:

«Генуя. До востребования. Господину Анри. Жди через сутки письма, никуда не выезжай, дело идет о твоей жизни и об общем деле».

Теперь можно ему подробно все сообщить письмом.

И она позвонила, и, передав депеши, чтобы их отнесли на почту как можно скорее, села, уже почти успокоенная, писать.

Ленотр, получив отпуск и деньги, не счел нужным явиться к своему комиссару. Он уведомил его по телефону, что отлучается по служебному делу, а сам, несмотря на поздний час, возвратился в монастырь кармелиток, где подверг тщательному обыску комнату игуменьи. Он искал конверт злополучного письма, чтобы узнать, из какого города оно было прислано. Но, несмотря на самые тщательные поиски, конверта он не нашел.

«Куда его дели? Конечно, получив письмо, его бросили в корзину, из корзины он попал в коробку для отбросов, оттуда — на улицу. Там его нашел тряпичник, который отнес сортировщику. Надо дождаться тряпичника. А пока составим план кампании. Если письмо заказное, то оно записано и при получении, и при отправлении. За границу ехать не стоит. Мадам Дюпон не выдаст своего брата. Я все узнаю, не выезжая из Парижа».

Ленотр вышел на улицу, крикнул дежурного полицейского и, приказав привести к нему тряпичников, которые появятся в этой местности перед наступающим утром, отправился домой и лег спать.

Еще не рассвело, когда в квартиру помощника комиссара были приведены два мусорщика. Дав каждому по двухфранковой монете, чтобы их ободрить, Ленотр начал свои расспросы.

— Что вы делаете с найденной в мусоре бумагой? — спросил он.

— Мы ничего не делаем, сударь, мы ее не трогаем. Тряпки, кости, стекла, железо, дерево, окурки — это наше дело, но бумаги мы не трогаем: бумага никому не нужна.

«Только сон потревожил», — подумал Ленотр.

Отпустив мусорщиков, он сейчас же придумал новый план. Сев за стол, он написал объявление такого рода:

«1000 франков награды тому, кто первый укажет телеграммой точный адрес инженера Дюпона его сестре, игуменье кармелитского монастыря в Пасси, которая о нем беспокоится».

Он позвонил.

— Жан, снесите это объявление тотчас же во все главные газеты. А затем, как только откроется главный почтамт, узнайте, нет ли, случайно, писем на имя инженера Дюпона.

«Таким образом, я сразу узнаю, в Париже ли он или в провинции».

И он самодовольно улыбнулся.

VI

Собрание 23-го августа на улице Кадэ, на которое прибыл премьер-министр, было особенно многолюдно и бурно. Требовалось выработать целую программу действий для борьбы с клерикализмом и предрассудками. Главный мастер открыл заседание:

— Достопочтенные братья! Цель нашего союза «Свободных каменщиков» — всемирное братство, торжество человеческого разума, полнота человеческого счастья. На пути наших благодеяний к людям стоят вековые предрассудки, с которыми мы принуждены бороться. Франция — эта передовая нация, первая отряхнувшая оковы устаревших реформ деспотизма и произвола и зажегшая светоч свободы, снова подпадает под влияние изуверов-клерикалов. Клерикализм — вот наш враг; это сказал еще Тьер[8], указывая на армию черных сутан, наводнивших нашу страну. Клерикалы полонили наших жен и дочерей, наполнили армию, взяли в свои руки школы. Они конкурируют в выборах; они завели свою прессу и ведут агитацию по всей линии. Дерзость их дошла до того, что они не остановились перед призывом войск к восстанию против республики. Обаяние их стало до такой степени сильным, что само правительство ему подпало, и невинного человека заточило на Чертов остров[9], где он пробыл два года (ропот негодования), а затем помиловали его, как будто он нуждался в помиловании! Помилование, когда он требовал реабилитации! И он ее добьется! (Крики: «Да здравствует Дрейфус!»). Но мы использовали ошибки противника и побиваем его — его же оружием. Теперь посмотрим другую сторону дела. В руках конгрегации целый миллиард мертвого капитала, не подлежащего фиску… Этот миллиард господин министр культов обещал возвратить нации. (Жидкие аплодисменты.) Но он возвратит его нам. (Гром оглушительных аплодисментов.) А теперь слово предоставляется нашему уважаемому брату, мастеру 33 степени, господину Леону Таксилю[10]. Он сделает нам интересное сообщение.

На трибуну взошел пожилой человек с юношески горящими глазами, но с шапкою седых волос. Зала замерла в ожидании.

— Господа магистры, мои достопочтенные братья! Я должен вам сказать, что я учился у иезуитов. Один раз, за пустячную провинность, воспитатель меня посадил в чулан на целый день и продержал на хлебе и воде. В этот самый день я возненавидел католичество и поклялся мстить клерикалам. Каким образом осуществить мщение? Я понял, что для француза всего чувствительнее насмешка и глупое положение. Я в душе комик, и решил действовать на врага особым оружием: потешаясь над его глупостью. Успех превысил мои ожидания. Еще молодым человеком я любил потешаться над человеческою глупостью. Так, во время студенческой поездки на Женевское озеро я пустил слух, что на дне его видны развалины древнего римского города. Была снаряжена целая научная экспедиция. Города не нашли, несмотря на то, что спускали водолазов, но зато многие из членов ее уверяли, что видели с парохода его развалины и даже слышали звон колоколов. (Смех.) Другой раз я напечатал в газетах, что в Марселе на пляже появились акулы-людоеды. Моя заметка наделала такой шум, что все пляжи Средиземного побережья опустели, и целый год ни одна курица не осмелилась обмочить свои лапки в соленой воде. Эти акулы, милостивые государи, были тоже моего произведения. Тогда я задумал грандиозную мистификацию, которая, несомненно, была выдающимся явлением конца века. Вы, вероятно, помните фантастическую книгу доктора Баталя о нашем Ордене. Помните, с какой жадностью на нее набросилось духовенство? Этого доктора Баталя — клерикала, вступившего в наш орден для того, чтобы узнать и разоблачить тайны масонства, никогда не существовало. Было наоборот. Автор этой книги — я, который в продолжение десяти лет морочил католиков, представляясь их горячим адептом; я начал с того, что пошел на исповедь к одному молодому духовнику. Дорогой обдумал маленькое романтическое убийство, очень правдоподобное. Должен отдать справедливость духовнику: он сохранил тайну исповеди, и вы впервые, господа, узнаете, какой я злодей. (Смех.)

Мой новый знакомый поспешил ввести меня в клерикальное общество. Я сделался своим человеком у владыки-митрополита. Он мне посоветовал лично представиться Льву XIII, который уже был уведомлен о моем обращении. В мой визит в Рим я несколько раз бывал у Папы, который расточал мне свои ласки, называл меня своим любимым сыном, давал благословение толщиной в обхват руки, и когда я последний раз был у него, чтобы проститься перед отъездом, он меня спросил: «Чего вы желаете, мой сын? Я все для вас сделаю!». «Святой отец, — воскликнул я с энтузиазмом, — у меня одно желание: умереть! Умереть тут же у ваших ног!» (Продолжительный хохот.) Итак, милостивые государи, заручившись такой протекцией, я принялся за дело. Я стряпал книжку за книжкой, брошюру за брошюрой, под всеми возможными и невозможными псевдонимами. Духовенство глотало все, что я ему давал. Оно проглотило даже крокодила, играющего на пианино, фотографию чего я им представил. Они уверовали и в обращение Дианы Воган, и в ее видение, и в Софию Вольтер, которую я произвел в бабушки Антихриста… Так что, когда я года два тому назад решил разрубить этот узел и объявил им, что личности Дианы Воган никогда не существовало, они отказывались мне верить, и один очень почтенный каноник уверял меня, что он знает Диану Воган лично и даже принимал ее на исповедь. (Смех.)

Вот, господа, мое орудие борьбы. Я и теперь, сняв маску практикующего католика, продолжаю бороться все с тем же оружием. Я ополчился на их священные книги, и теперь по всему миру расходится в миллионах экземпляров мое «Толкование на Библию», которое я начал составлять с особого благословения Его святейшества. (Хохот, рукоплескания.)