Помоги проекту - поделись книгой:
Отодвинув ему стул, Онки усадила своего спутника за VIP-столик, накрытый для почётных гостей — он располагался на некотором возвышении над танцплощадкой и был хорошо обозрим практически из любой её точки — юного выпускника это, судя по наливным яблокам щёк, одновременно и радовало, и смущало.
Онки понятия не имела, о чём говорить с ним. Всемудрая знает сколько времени она не ухаживала за молодыми людьми, день её был расписан по минутам, на любовные похождения просто не хватало времени… Интрижки на один раз Онки не признавала совершенно, а поддержание постоянных отношений, как известно, требует некоторых усилий, и потому «мужской вопрос» в её жизни был решен кардинально. «Нет и не надо».
А юноша между тем сидел напротив, трогательно теребя накрахмаленную салфетку под тарелкой. Живой юноша. И нужно было как-то с ним взаимодействовать.
Следовало, наверное, наскоро состряпать какой-нибудь комплимент — Онки взглянула на него — самый обыкновенный, в сущности, восемнадцатилетний парнишка, белокурый, очкастый, несколько розовых прыщиков на лбу, первая щетина на подбородке, нежная ещё, словно кожица киви — что тут можно придумать? Сказать, что он покорил её своей красотой? Глупо. Слишком откровенная лесть выглядит как неуважение к человеку. Нет, не внешностью своей он привлекал Онки. Она не могла объяснить — чем. А неосознанное, естественно, невозможно было выразить словами. Не получалось комплимента. И она ощущала мучительную неловкость от своего косноязычия, от пустоты в голове, от неспособности вести характерную для флирта легкую беседу, от сонливости, которая всегда приходила после выпитого бокала шампанского — сказывались хроническое недосыпание и затаившаяся до поры усталость от любимой, ни на секунду не покидающей мыслей, работы.
— У меня медаль не золотая, а серебряная, — говорил Гарри, пытаясь хоть как-то наладить общение, Онки была за это невыразимо ему благодарна, — я очень переживаю из-за этого, я не идеален…
— Не нужно пытаться быть идеальным, это невозможно, а казаться идеальным со стороны — бессмысленно, — сказала Онки, радуясь тому, что хоть словечко удалось выудить из оцепеневшего сознания, — нужно просто честно делать своё дело, прикладывая максимум усилий.
Она понимала, что придётся проводить юношу, так не пойдёт, приличные леди подобного себе не позволяют — сначала ухаживала весь вечер, а потом запросто откланялась, как будто ничего не было — в своём внимании к этому молодому человеку Онки уже перешла определённую черту, их за столиком видели люди, в том числе и его родители, которые уже уехали, так что оставить теперь парнишку и уйти — означало опозорить его… Онки чувствовала невероятную усталость, ей был симпатичен этот Гарри, его яблочные щёки, смущённая улыбка, но провожать… Ехать неизвестно куда, расшаркиваться с незнакомыми людьми, которые, не дай Всеблагая, начнут засыпать вопросами или приглашать на чай, а потом возвращаться назад… И завтра опять рано вставать, и столько работы, кажется, даже больше чем обычно, квартальная отчётность… Но Онки Сакайо по привычке пересилила себя, как всегда пересиливала в угоду различным непростым обстоятельствам, одной Всемудрой, наверное, известно, сколько раз ей уже приходилось это делать, когда, например, уже слипались веки, а нужно было просмотреть ещё десяток другой документов… Сейчас, очевидно, тоже возникла нужда в своеобразном «последнем рывке».
И неимоверно усталому телу Онки снова пришлось мобилизовать все резервы, чтобы подчиниться её могучей воле.
Возле подъезда она дружески пожала юноше руку.
— Прощайте, благодарю за приятный вечер.
Гарри как будто опечалился. Может, стоило его поцеловать? В затуманенном усталостью воображении Онки пронеслась, словно стайка разноцветных бабочек, чувственная сцена поцелуя… Вообще она бы не отказалась, конечно… Но в данную минуту… Это вышло бы чересчур поспешно, скомкано, пресно. Ей больше всё-таки хотелось спать.
— Прощайте, — сказала Онки и пошла к машине. — Уже двенадцатый час. Надо подумать и о шоферессе — она ведь тоже устала, такой длинный день…
2
На следующее утро Онки проснулась совсем свежей и даже пожалела, что вчера так сонно мямлила в обществе очаровательного серебряного медалиста Гарри, как будто по обязанности его проводила и даже не попыталась поцеловать — проверить, так сказать, прочность симпатии…
Но поезд уже ушёл, впрочем, и на погрустить по этому поводу времени оставалось совсем мало, разве только те несколько минут, что были отведены на завтрак, состоящий из сока и тоста, да на чистку зубов — Онки как всегда ждала работа. Очень много работы.
Как же она удивилась, когда несколько дней спустя он пришёл сам!
— Я по объявлению, — заговорил он, склонив голову в безуспешной попытке спрятать поспевший яблочный урожай, — если оно ещё актуально… Насчёт вакансии секретаря в вашей общественной приемной… я бы хотел работать у вас.
Онки совсем забыла, что не так давно действительно давала объявление. Ей в последнее время всё чаще требовалась помощь при работе с бумагами. Конечно, с большей охотой она взяла бы девчонку, но, по большому счету… чем мальчик хуже, если он ответственный и аккуратный…
— Поступил куда-нибудь? — спросила Онки строго. — Обязательное требование к кандидату, чтобы он являлся студентом высшего учебного заведения. График работы не очень плотный, в основном вторая половина дня, на сессию буду отпускать совсем.
— Пока не знаю… Результаты вступительных испытаний объявят на следующей неделе… — ответил Гарри извиняющимся тоном и, глядя на него, любуясь его уложенной воском челкой, идеально отпаренным воротничком и нарядным галстуком, который он накануне почти час выбирал для собеседования с нею, Онки поняла, что на работу его она уже мысленно приняла, и не имеет никакого смысла больше оправдываться перед самой собою; она заранее предвидела развитие этого, в общем-то, банального, но трогательного житейского сюжета, она предвидела, но ничего почему-то не пыталась изменить.
3
Работал Гарри добросовестно, старался и учиться. Всегда, когда ему что-либо удавалось, он находил способ как будто бы невзначай сообщить об этом Онки — забывал среди рабочих бумаг зачётку с одними «отл» или наградной диплом со студенческих соревнований — как стремился он ей понравиться! — и она догадывалась об этом. И догадка была сколь приятна, столь и мучительна — она сознавала, что не сможет дать ему того, что он ищет в ней — но так ей становилось порой жаль его особенной, нежной жалостью, которую часто принимают за ответную любовь, такой трепет вызывал весь его юный невинный облик — большие глаза, тонкая светлая кожа, хрупкие пальчики — как он замирал, когда она проходила мимо его стола! — пылкое чувство юноши нашло, в конце концов, отклик в душе Онки — она сделала ему предложение. Но семейная жизнь сразу как-то не заладилась; в день регистрации брака Онки позвонили — безотлагательные дела непременно требовали её присутствия, и она, обстоятельно и мягко объяснив молодому мужу необходимость покинуть его, уехала прямо с торжественной церемонии, едва успев поставить свои подписи, где следовало.
Гарри, конечно, ни в чём её не упрекнул; лишь по грустному блеску в его светлых доверчивых глазах заметно было, как в действительности он опечален и оскорблён — как может она вместо того, чтобы пригубить долгожданный сладостный кубок супружества, куда-то лететь, мчаться, решать проблемы совершенно чужих людей, которые, вероятно, даже не узнают в итоге, кому обязаны своим спасением?..
— Успеется, — сказала Онки, ободряюще чмокнула его в щёку и тут же села в подкативший служебный автомобиль, — дозаключим наш брак в другой раз, номер в отеле забронирован на целую неделю.
И первую ночь после свадьбы Гарри провёл, сиротливо свернувшись калачиком в уголке грандиозной кровати для новобрачных; Онки приехала уже почти к утру, не раздеваясь, заснула непробудным сном очень усталого человека на другом краю этой же кровати, оказавшейся настолько огромной, что на ней, не тревожа друг друга могли так скромненько притулиться ещё двое или трое.
Мужем и женою окончательно стали они только после позднего завтрака, поданного в номер — проснувшись, Гарри уже не обижался, он простил Онки, а она, подкрепившись яичницей с гренками и выпив стакан ледяного сока, почувствовала себя вполне бодрой для того, чтобы наконец-то пожить, а не поработать…
Онкино личное долго лежало, погребенное под спудом повседневных забот; теперь оно, немного приободрившись и отряхнувшись от пыли, преподнесло ей сразу много сюрпризов, как приятных и предсказуемых — ох уж эта понятная всем физическая радость от долгих объятий, ласковых прикосновений! — так и совсем неожиданных, почти страшных… Онки Сакайо не привыкла подолгу размышлять о чувствах; она считала себя сухим, прагматичным человеком, она не занималась самокопанием и тщательным анализом собственных переживаний — считала это напрасной тратой времени. Но теперь, когда обстоятельства вдруг выбросили её на такую жизненную мель, что задумываться о чувствах стало насущной необходимостью, Онки обнаружила, что почти ничего о себе в этом смысле не знает и, похоже, прежде она сознательно избегала отношений просто из страха снова оказаться в состоянии неуверенности, неопределенности, волнения. Онки не подозревала за собой душевной ранимости, хрупкости, и была неприятно поражена. Прошлое, которое она несколько лет назад просто небрежно запрятала в дальний угол души, как запихивают на антресоль сломавшуюся внезапно вещь, которую почему-то жалко выбросить — это прошлое вдруг самым возмутительным образом объявилось, совершенно не пощадив выстроенных вокруг многолетних нагромождений разных разностей… Целуя Гарри, у которого она, вне всякого сомнения, была первой, Онки до обидного некстати вспомнила Саймона, на один миг всего, но от этой мимолетной мысли, очень короткой, абстрактной, но почему-то оказавшейся способной покачнуть весь её новый благополучный мир, ей стало нестерпимо гадко.
— Что с тобой? — тихо спросил нежный чувствительный муж, прикоснувшись к её щеке прохладными пальчиками.
— Ничего. Прости. — Онки отвернулась, чтобы скрыть смятение, — забыла про мобильный, одну секунду. Замучают ведь звонками.
Она встала и, придерживая на груди одеяло, прошла к столу и выключила телефон.
Постояв несколько мгновений у окна, Онки окончательно пришла в себя. Мир, который только что неощутимо ни для кого, кроме неё, вздрогнул, зашатался, задребезжал, подобно серванту с хрусталем при незначительном землетрясении, снова был незыблем и привычен. Машины неслись по проспекту. По тротуару спешили люди. На дне стакана замер мутной желтоватой лужицей недопитый апельсиновый сок. Онки машинально опрокинула стакан в рот, последняя маленькая кислая капля коснулась языка… Удостоверившись, что экран телефона, до сей поры неразрывно связывавшего её со всеми страждущими, жаждущими и просто недовольными, погас, Онки вернулась в постель.
— К чертям работу…
Сознание, что сейчас не только можно, но даже нужно расслабиться и не думать ни о ком, кроме самой себя и того, кто рядом, поначалу вселяло в Онки невнятное ощущение неполноты, недостатка чего-то. И если бы не молодой муж, который всеми силами помогал ей освоиться в этом новом состоянии отдохновения, то она не выдержала бы, наверное, и сбежала на службу. Хитрый Гарри запасся фильмами, музыкой и даже комиксами, чтобы отвлечь любимую, заполнив её ненасытный мозг информацией; он слишком долго мечтал об этих минутах наедине, и теперь не мог позволить себе потерять ни одной… Онки привыкала постепенно, она неумело пыталась заставить себя переключиться на новый семейный домашний обобщенный с другим человеком ритм жизни.
«Почему надо звонить официанту, чтобы он принес завтрак, когда можно сходить вниз и взять? Бездействие — это ведь единственное, что может раздражать человека!»
«Ну, ладно, пока он тащит сюда этот долбаный поднос, можно почитать новости о курсах валют…»
«Послушай, надо куда-нибудь сходить, сидеть на одном месте — это просто невозможно!»
«Хорошо, если ты так хочешь, мы можем весь день провести вдвоём, только давай чем-нибудь займемся…»
Несколько дней телефон Онки, выключенный, валялся в ящике стола; Гарри весь прямо лучился счастьем оттого, что она принадлежит только ему одному. Они покидали номер лишь затем, чтобы прогуляться по набережной или сходить в ресторан, но так не могло продолжаться до бесконечности — Онкиного бунта против собственной природы не хватило надолго — она заскучала.
Пришлось пойти на компромисс, разделив себя между двумя одинаково важными жизненными фондами, требующими постоянных эмоциональных и материальных вложений — между работой и мужем.
Семейная жизнь четы Сакайо теперь строилась следующим образом: неделями Онки работала не поднимая головы, приходила домой очень поздно и засыпала быстрым тяжёлым сном — ей было совершенно не до Гарри — он, случалось, просыпался среди ночи, сидел над нею и смотрел, как она спит, ворочаясь и вздрагивая, бормоча вполголоса какие-то фамилии… Горестно вздыхая, он укрывал её получше одеялом.
Иногда на день-два она бросала всё и проводила их вдвоём с мужем — то были малюсенькие островки счастья в бескрайнем море её работы — и Гарри испытывал попеременно то приливы всеобъемлющего стихийного ликования, когда, вернувшись вечером, она выключала свой телефон — обычно, так всё начиналось — то приступы пронзительной тоски, когда утром, в полудреме шаря рукой в постели, он не обнаруживал её — это означало всегда, что она уехала, и невесть когда возвратится снова… Онки настояла на том, чтобы после свадьбы Гарри уволился и занимался только домом и учёбой, она оставляла молодому мужу достаточно денег и контролировала его успехи в институте. Парнишка не мог пожаловаться на отсутствие заботы и покровительства со стороны своей супруги: как и свою работу, однажды взятые на себя обязательства жены, кормилицы и защитницы, она стремилась исполнять максимально хорошо, вот только относилась она к этому, пожалуй, несколько холоднее, чем следовало, скорее, как к новой должностной обязанности, а не к чему-то другому, призванному быть принятым гораздо ближе к её сердцу.
— Я хочу ребенка, — сказал жене в один из счастливых дней вдвоём Гарри, — я очень по тебе скучаю, когда остаюсь один, а так хоть маленькая частичка тебя всё время будет со мною рядом…
— Я не возражаю, — ответила Онки, отхлебнув сока и поставив стакан на тумбочку возле кровати, — но ты же понимаешь, что времени заниматься ребенком у меня нет и не предвидится, и без него хватает забот.
— Ты можешь об этом не волноваться, — сказал Гарри, приподнимаясь на постели и заглядывая ей в лицо, — я полностью возьму его на себя…
Онки рассмеялась:
— А рожать? Ты это тоже сам сделаешь?
— Мы можем воспользоваться услугами репродуктивного центра… — смутился он.
— О, боже! — Онки поморщилась. Почему-то ей сразу представилась дородная фигура Афины Тьюри, её довольное мясистое лицо, алчные красные губы. Мысль, что её ребенок будет выращен на одной из человекозаводческих ферм этой чудовищной женщины, внушала ей отвращение.
— Да, многие относятся к этому с недоверием, — с подкупающей убеждённостью говорил Гарри, — но за этим будущее! Дети, выведенные с помощью технологии «искусственный эндометрий» ничем не отличаются от обычных детей, многие из них уже стали взрослыми и…
— Я знаю, — быстро сказала Онки, сумрачно сдвинув брови. Она никому не говорила о своём происхождении, даже самому близкому человеку, мужу, стеснялась — всё-таки вынашивание детей коровами ещё не преодолело достаточного количества моральных барьеров в сознании общества, чтобы считаться обыденным.
— А как насчёт государственной суррогатной программы? — спросил он, взглянув на неё с сомнением и надеждой, — у тебя ведь раньше не было детей? Ты не использовала квоту на материнство?
— Нет, — Онки помотала головой, — моя квота цела и невредима. Хочешь — будет тебе ребёнок.
4
Эмбрионы получились славные, здоровые. Родились сразу двое — мальчик и девочка. Сотрудница государственного репродуктивного центра, которая делала Онки пункцию, воодушевлённо расхваливала её яйцеклетки: какие они красивые, крупные, и как будто даже не совсем обычные — она, дескать, прежде никогда не видела таких! — после процедуры словоохотливая докторша предложила Онки взглянуть на извлеченные ооциты в микроскоп.
— Никогда не интересовалась биологией, — снисходительно отказалась та. Она испытывала непонятное тревожное чувство от сознания, что может увидеть нечто, непосредственно относящееся к тайне возникновения жизни, и просто не хотела смотреть…
В первые два года после появления двойняшек Гарри совершенно не жаловался на нехватку внимания жены — Онки была довольна — его силы без остатка тратились на уход за детьми, вся струящаяся из него нежность заливала их непрерывным потоком — чувство вины за неучастие в семейном быте, которое иногда досаждало Онки своими внезапными наплывами, на период младенчества отпрысков совершенно оставило её в покое.
5
Личностных качеств, свойств характера, которые поднимают человека высоко, можно назвать много — это и трудолюбие, и упорство, и открытость всему новому, и четкое видение цели; но есть среди них одно, самое, пожалуй, важное, определяющее — а именно — реакция на неудачу. Глядя на человека, которому удалось оказаться на вершине, просто знайте — он никогда не опускал рук, никогда не застревал надолго в состоянии бессмысленного и неконструктивного сожаления о несбывшемся, никогда не ставил на себе крестов и клейм: «я не смогу», " у меня не получится» «для этого надо быть гораздо умнее, сильнее, ловчее, чем я» — смотрите на него внимательнее, любуйтесь этим человеком, и знайте — он никогда не жалел себя и не придумывал оправданий своему малодушию или своему страху, он просто брал и делал.
Карьерная удача исключительно баловала до поры Онки Сакайо: ее усердие было замечено даже в депутатской столовой. Определенно надо родиться под счастливой звездой, чтобы из судомойки одним прыжком переместиться в сотрудницы офиса партии, и Онки, кажется, родилась под такой звездой, пусть и не вполне обычным способом. Во время испытательного срока она была постоянной помощницей сразу двух муниципальных депутатов. Партия закрыла глаза на прошлые ее студенческие проказы, Онки достойно вознаграждали за тот титанический труд, что она добровольно взваливала себе на плечи, ей выписывали благодарности и выплачивали премии; в конечном счете она получила партийный билет и вскоре сама стала депутатом.
Казалось бы? Что ещё человеку нужно? Депутатское кресло для большинства людей, избравших своей стезей общественную работу — предел мечтаний. Достигнув его, очень многие останавливаются, они успокаиваются и начинают просто беречь то, что у них есть, не задумываясь о большем. У каждого человека есть такой личный «потолок», предельная власть, которую он способен удержать в своих руках. Некоторые люди, осторожные от природы, интуитивно угадывающие в себе слабости, скромные, вообще не хотят власти, они открещиваются от неё, даже если им её предлагают, иные же, напротив, рвутся к ней, идут по головам, не понимая, чего хотят, и в итоге неминуемо срываются вниз; с Онки всё было иначе, она не осознавала власть в полной мере как личное могущество, она воспринимала её исключительно как средство. Как инструмент, чтобы делать Дело. В какой-то момент Онки просто поняла, что инструментов у неё мало, примерно так, как понимает это геолог с лопатой, наткнувшись на камень — нужна кирка. Онки Сакайо требовалось больше власти.
Она жила с постоянным ощущением неудовлетворенности; ей казалось, что она может сделать гораздо больше, чем делает сейчас, и для этого ей нужны новые возможности: полномочия, ресурсы, связи; не личность Онки, а само Дело в её руках требовало более высокого положения для неё — решение баллотироваться на пост губернатора Атлантсбурга не было таким решением, какие вызревают в сознании человека годами и кормятся его амбициями — однажды утром, только открыв глаза, Онки подумала об этом, и в следующую секунду уже знала — да, она начнёт собирать подписи. Сомнений почти не было. У неё непременно получится. Должно получиться. Есть ведь высшая справедливость, которая благоволит достойным. Всемудрой на небесах видно, небось, сколько прекрасных планов, как улучшить жизнь горожан, созрело в светлой голове Онки Сакайо! И Всемогущая теперь просто обязана помочь ей стать губернатором.
Она озвучила свои смелые планы Гарри.
Тот выслушал её, как обычно, с почтительным вниманием, и потом только позволил себе сделать ремарку:
— Для предвыборной компании нужны деньги. Очень большие деньги…
— Ну и что? Ты так это говоришь, как будто приговор выносишь. Как будто это совсем невозможно для нас — достать денег; меня все знают, я отлично работаю, последние годы я лично решала самые разные проблемы самых разных людей, я думаю, многие из них захотят поддержать меня на выборах; как, ты думаешь, это делается? Только люди, твои избиратели, те, о ком ты заботился, те, кого ты защищал, в благодарность возносят тебя выше и выше на своих руках… Знаешь, как рок-звезды… Они прыгают в толпу со сцены, и толпа несёт их… Здесь то же самое. Почему известные блоггеры, писатели, музыканты рано или поздно становятся политиками? Потому что им удается собрать вокруг себя людей, готовых им поверить. Политика — это ведь просто межчеловеческие отношения, сильно глобализованные, обобщенные, систематизированные, и в основе этих отношений всегда лежит диалог человека с человеком. На всех уровнях. Поэтому главное в политике — это люди.
— Ну, есть ведь ещё разные теневые фигуры, которым выгоден или невыгоден тот или другой кандидат.
— Пожалуй, — Онки задумалась, — но неужели ты считаешь, что это заставит меня остановиться? Знаешь, давно, в мои школьные годы, был такой момент: я боялась проиграть и потому вообще не пошла на олимпиаду. И тогда один человек сказал мне, что это уже проигрыш. Я запомнила его слова навсегда. Он был прав. В любой игре есть шанс выиграть, иногда он совсем мал, и большая вероятность поражения давит на тебя, заставляя подчиниться, примириться, сдаться. Но ты точно не победишь никогда, если не будешь играть. Банальная мысль, вроде, но её надо не только принять умом, но и прочувствовать, чтобы действительно осознать бессмысленность страха. Многие люди так никогда ничего и не добиваются просто потому, что бояться сделать первый шаг, или, однажды испытав горечь поражения, боятся повторения травмирующего опыта.
— Но… Тебе ведь придется работать ещё больше, когда ты станешь губернатором…
— Разумеется. Ты так говоришь, как будто не хочешь, чтобы я им стала. Неужели, если я займу высокий пост, ты не начнешь гордиться своим положением рядом со мной? Разве это не лестно — быть мужем губернатора? Думается мне, многие парни об этом мечтают…
— Мне совершенно не важно, быть мужем простого муниципального депутата, мужем губернатора, или мужем Президента… Мне важно быть твоим мужем. Понимаешь, Онки?
Гарри произнёс это с тихой грустью, он уже знал, что она не поймет, о чём он говорит, просто не захочет понять; он уже успел убедиться, что его любимая женщина не рождена для простого человеческого счастья, она рождена, как сказала поэтесса «для бунтарства и дорог», и уже ничего нельзя с этим сделать; попытавшись удержать, её можно только потерять навсегда, и Гарри изо всех сил старался любить Онки такой, какая она есть, видеть достоинства сквозь недостатки и заглушать в себе чувство собственника. Ему вспомнились строчки великой и загадочной Стейси Мур, которая выбросилась из окна на пике своей славы.
Любой герой — по своему свеча
во мраке, вождь своих полков и гвардий;
и если нужен меч, но нет меча,
он первый с палкой встанет в авангарде,
и если даже силы не равны,
и крах сулят итоги всех гаданий,
ведут вперед герои, без вины,
ведь сдавшимся не будет оправданий;
и страхом смерти их не одолеть,
они ведь знают: сила их не в теле,
над коим властны пряники и плеть, —
другие будут продолжать их в Деле;
и лаской их нельзя сложить у ног,
от скуки счастья нет для них лекарства —
ещё никто их удержать не смог,
рожденных для дорог и для бунтарства.
Гарри, сдвинув штору, понаблюдал — он делал так каждое утро — за тем, как жена садилась в служебный автомобиль; дети ещё спали, дом после ухода Онки опустел и затих; автомобиль тронулся и очень скоро скрылся из вида. Гарри в такие моменты становилось особенно горько и одиноко — и серьезным ничем не заняться, не почитать, близнецы могут проснуться в любую секунду, придется тут же всё бросить. Сидеть сложа руки тоже совсем не хочется… Проживая эти совершенно пустые и потому бесконечно долгие минуты перед пробуждением детей, бесцельно шатаясь по комнатам, Гарри почти физически ощущал, как уходит время его молодости, его жизни. Напрасно уходит, пусть каждое утро всего по полчаса, но невозвратно. Иногда в голову Гарри приходила грешная мысль о том, что зря он связал себя семьей, мог бы сейчас оставаться свободным и иметь возможность, как Онки, куда угодно пойти, делать что угодно, не спрашивая никого… Эх, почему он не родился девчонкой? Существом самостоятельным и сильным, созданным дерзать, а не быть молчаливой тенью дерзающего…
Измучив себя подобными рассуждениями, Гарри порой расстраивался и плакал.
Просыпались близнецы, тянули к папе свои пухлые розовые ручки, улыбались ясно, мятые золотые завитки расправлялись у них на головках, сияя в утреннем свете подобно солнечным лучам, тупые толстые молочные зубки показывались в ротиках, раскрытых в смехе; они были похожи на ангелов, эти дети, они смотрели на Гарри круглыми голубыми Онкиными глазами, в которых читалась безграничная и безусловная любовь…
Он тут же горячо раскаивался в давешних тяжелых мыслях, встречал их ласковыми утренними поцелуями; общение с детьми преображало его, он как будто сразу становился другим, презирающим того себя, который лишь несколько минут назад смел сожалеть о рождении своих славных малышей потому только, что ответственность за них теперь ограничивает его свободу…
Эта последовательность настроений выстраивалась каждое утро без изменений, день за днем, год за годом… Тоска, с которой Гарри провожал скрывающийся в потоке автомобиль Онки, никуда не исчезала; подобно тому, как змея скрывается под камнем от зноя, днями она пряталась и появлялась всякий раз, когда повседневные заботы оставляли сознание молодого мужчины.
Он часто задумывался: а чувствовал бы он себя более счастливым, если бы его супруга была другой, более заинтересованной в семейной жизни, если бы она имела другую профессию, скажем, адвоката, преподавателя, менеджера — профессию, позволяющую больше времени проводить дома, со своими родными? Гарри не мог сам про себя понять — завидует он Онки и её любви к выбранному ею Делу, или обижается на неё за отсутствие внимания? В чём причина этой опустошающей грусти: в отсутствии у него Дела, которое он делал бы так же преданно и радостно, как Онки, или в том, что он хотел бы каждый день видеть рядом с собой другую женщину — женщину, для которой он и его дети являлись бы главным или даже единственным предметом заботы и опеки?
— Иногда мне кажется, что
Поделиться книгой: