Нефть в наших жилах

— Как же вы показываете уважение друг к другу? Мы говорим «вы», чтобы подчеркнуть почтение к человеку.

— У нас каждый знайт свой место. Мужчинам говорить «вы» потому что они прекрасны и источник вдохновений. А женщинам говорить по их ранг. У нас классовый общество. У всех аристократов к фамилии надо прибавлять «шай», «шай» значить «небесная», забудешь прибавить — обида делать! Большое обида. Оскро-бление!

Тати спустилась пониже, чтобы лучше видеть выходящих из катеров — лёгкое волнение не отбило у неё любопытства к прибывающей публике, Дарина просила ни с кем не контактировать в её отсутствие, и Тати даже радовало, что пока не требовалось никому кивать и улыбаться, а можно было просто стоять, приняв гордый и независимый вид, положив локти на широкие каменные перила лестницы; притворяться, что смотришь вдаль, и между тем воровато, краешком глаза рассматривать гостей.

…Вдруг молодая женщина заметила нечто, поразившее её сразу, завладевшее, как порыв ветра — полотнищем юбки или распущенными волосами, сразу всеми её чувствами, обострившимися в один момент до предела. Ей даже показалось, будто бы сочнее, громче сделались вокруг неё все цвета и звуки — так бывает на начальной стадии алкогольного опьянения — мир словно усиливает контрастность, резкость, приобретает дополнительные измерения.

Из каюты роскошного катера-лимузина вышла сначала девушка-лакей, очень стройная, подтянутая, в алой ливрее с золотым галуном и в белых шелковых перчатках. Она придержала дверцу, и из мягкой темноты уютных недр каюты появилась сперва молодая брюнетка, очень яркая, точно густой тушью нарисованная на тусклых обоях реальности, черноглазая, с беспощадно красными губами, а затем — юноша, по-детски ещё хрупкий, едва вошедший в возраст, в традиционной свободной цветастой рубахе и шароварах, подпоясанных широким поясом. На голове у него была накидка из какой-то диковинной ткани, лёгкой и совсем немного прозрачной, позволяющей увидеть сквозь неё лишь смутные очертания и слабое свечение цвета кожи — ложась мягкими кремовыми складками, ткань скрывала всё лицо юноши, оставляя доступными жадным взорам одни только глаза — но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы пленить Тати мгновенно и навсегда — они цвели на лице словно две чёрные хризантемы, эти загадочные мужские глаза, они поражали своим неистовым буйным цветением, в котором как бы содержалось пленительное обещание, что всё остальное, пока скрытое, окажется таким же прекрасным…

Яркая брюнетка, перепрыгнув с борта катера на пристань, подала юноше руку — он послушно прыгнул вслед за нею, и они начали подъем по лестнице. Брюнетка вела его, привычно, и, как показалось Тати, демонстративно властно, будто окончательно утверждая этим своё неоспоримое право обладания. Поднимаясь, они подошли уже довольно близко; Тати, хотя и понимала, что начинает выходить за грани приличий, продолжала смотреть на них, а юноша, кажется, это заметил. Проходя мимо, он слегка повернул свою ловко замотанную дивной тканью головку — какое изящное движение, о, Всеблагая! — и два прелестных чёрных цветка — Тати почувствовала — распустились в тот миг именно для неё. Он тут же отвернулся, правда, и закивал чему-то, что говорила ему по-хармандонски с выражением резкой серьёзности на лице брюнетка, но Тати радостно встрепенулась, ободренная этим взглядом, как голодная птица единственной крошкой. Он посмотрел на меня, посмотрел! — пело в ней, и выждав паузу, она бодро побежала следом вверх по лестнице.

— Ты куда идёт, госпожа Тати, без мена? — остановила её возле входа во Дворец Дарина шай Мармаг. — Я просит тебе ждать, сложно говорить, чтоб не обидеть наши люди. Надо знать, как правильно.

Рядом с Дариной стояли, застенчиво спрятав руки за спины, другие атлантийки из миротворческой делегации.

Тати замялась, она ощутила себя застигнутой врасплох, её теперешний восторг казался ей переживанием необычайно интимным, словно даже прикосновение чужой мысли к этому восторгу могло его как-то обесценить или осквернить. И она усилием воли притушила в себе его сияние.

— Прости, госпожа шай Мармаг, я смотрела на рыб и кораллы, здесь очень красиво, — сказала Тати, обреченно скривив светскую улыбку.

— Да, конечно, я рада, что ты любит наше море, — переводчица расцвела от похвалы, адресованной её городу, её стране, и потому в определенном смысле и ей самой; Тати уже не первый раз замечала, что хармандонцам свойственна болезненная гордость за родину.

Дружеским ласковым жестом ухватив её под локоть, Дарина уже уверенно вела Тати по направлению к высоким дверям Дворца — многие иностранцы находят поразительным сочетание в хармандонцах их фанатичного целомудрия и некоторой бесцеремонности в отношении прикосновений: хармандонцу, например, ничего не стоит заключить в объятия практически незнакомого человека, и в то же время ни одна хармандонская женщина, и, тем более ни один хармандонский мужчина, не станет обсуждать свою личную жизнь даже с близкими друзьями.

Тати, всё ещё озаренная торжественной благодатью её впечатления, чувствовала себя смутно и зыбко, точно во сне. Перед её глазами мелькали дисплеи, баннеры, разноцветные шары и нарядные люди — но даже в этой громокипящей толпе, тем более в ней, Тати продолжала ощущать своё уединение внутри себя, и с наслаждением перебирать простывающие уже угольки пережитого восторга. Она послушно кивала и улыбалась тем, на кого осторожно указывала ей Дарина, и оттого, что она была совершенно отстранена и не пыталась понравиться, Тати нравилась всем этим людям. Они находили её рассеянно оброненные остроты очаровательными, а медлительную блуждающую улыбку размышления приписывали тонкому мастерству держать себя в свете. Она же просто искала глазами того юношу, что так поразил её, и старалась сделать лёгкую тревожность поиска не слишком заметной для окружающих.

Атлантийская делегация во главе с Дариной, неспешно дрейфовала, точно катер с выключенным мотором, от одной группы гостей мероприятия к другой; произнося, как ей полагалось, ничего не значащие фразы о важности мира во всем мире, Тати бросала лёгкие, будто бы праздные взгляды по сторонам, пока, наконец, удача не улыбнулась ей.

…Он стоял в обществе теперь уже двух пронзительно ярких брюнеток и осторожно держал за хрупкую прохладную ножку бокал с минеральной водой, иногда поднося его к губам, не столько, вероятно, для утоления жажды, сколько ради самого движения, изумительно грациозного — в одной руке у него был бокал, а другой он бережно придерживал лёгкую ткань, откинутую с лица. Брюнетки пили шампанское.

— А это кто? — спросила Тати у Дарины, умело замаскировав свой интерес за легковесностью тона.

— Знатные госпожи. Они состоят в совиет директоров «ОйлРемайнс», самый болшой на сегодняшний день нефть добывающий компания мира, — почтительным шепотом сообщила переводчица, — они словно небожители здесь, ни у кого больше нет такой капитал, это особый каста, нельзя даже приветствовать они, если не располагаешь два-три свободный миллион золотых тиар…

Тати не слишком поняла последнюю фразу Дарины, но решила не заострять внимание.

— И мальчик?

— Кузьма шай Асурджанбэй, в народе его называть «нефтяной принц», он сын для госпожа Зарина, она стоять сюда ближе, и жених для госпожа Селия, она стоять с ним рядом, — Дарина покосилась на Тати почти испуганно. — Нет, ты не гляди так сильно в та сторона! Они может заметить.

— Разве ты не представишь им нашу делегацию? — Тати откровенно недоумевала.

По лицу Дарины проскользнуло сильное изумление, словно ей предложили взлететь, махая руками; справившись с собой, она внимательно посмотрела на Тати и извиняющимся тоном произнесла:

— Это нет. Совсем невозможно! Их общество не все могут претендовать, мы здесь все понимать, наш менталитет, нам кажется такой простой вещь, госпожа Тати, но я не знаю, как объяснить человекам из ваша страна, это примерно как они боги, а мы смертные, понимаешь?..

Майора Казарову не слишком устроило объяснение Дарины, хотя, разумеется, она знала, что в высшем обществе действительно существуют различные ступени, и подняться можно только до некоторого предела, строго определённого родовитостью и достатком, но впервые она столкнулась с этим так резко и обидно — осознание того, что прекрасный юноша в кремовой накидке обречён навсегда остаться для неё лишь неосязаемой грёзой, акварельно расплывчатой в неверном зеркале памяти, оказалось горше неожиданной пощёчины. Тати не могла вынести тяжести этого незаслуженного, непонятно по какому праву вынесенного приговора.

Внутри у неё что-то дрогнуло в этот момент, и если прежде решающее значение для неё имело мнение людей, от которых может зависеть её будущность, то теперь этот отлаженный механизм мелкого тщеславия cломался, внезапно выпустив на волю истинную гордость личности, сознающей свою самостоятельную ценность, изначальную, отдельную от всего привнесённого обществом, и вместе с тем сознающей ценность других, каждого в отдельности, и потому сознающей равенство себя с ними. Но сейчас это мудрое, в общем-то, измышление о ценности личности как таковой сыграло с Тати злую шутку, ибо оказалось неуместным среди закостенелых ценностей света, давно отвыкшего мыслить категориями гуманизма, и взвешивающего всё на универсальных весах благосостояния.

Дарина тем временем ненавязчиво увлекала делегацию в другую часть залы, и Тати, покоряясь воле обстоятельств, внешне оставалась совершенно спокойной, она продолжала шутить и смеяться, но внутри у неё неудержимо разгорался самый настоящий пожар, его можно было бы притушить, наверное, если бы Дарина своим преувеличенным почтением так резко не провела границу между ними и Кузьмой шай Асурджанбэй, но это случилось, и давнее подспудное желание Тати царить или хотя бы дотянуться до чего-то, достойного царей, воплотилось вдруг в новой страсти. «Я докажу всем, что никакие они не боги; а если даже и боги, то что мешает мне занять своё законное место среди них?»

Дарина с гордостью представляла майора Казарову своим светским знакомым, а те, напоказ или подлинно польщённые, в свою очередь предлагали ей тонкие запястья своих застенчивых высокородных сыновей с замотанными лицами для томных струящихся танцев. Тати же с неугасающей внимательной улыбкой расточала этим юношам афористичные комплименты, вела их танцевать, услужливо приносила им минеральную воду, шампанское, фрукты, и, умело пользуясь своими перемещениями по бальной зале, искала глазами и иногда находила Кузьму шай Асурджанбэй, который стоял, как и прежде, в обществе двух своих грозных брюнеток, словно под стражей, стоял, неизменно красиво держа осанку и сверкающий бокал в нежной руке, высунувшейся робко, как пленительно-зрелый плод из густой листвы из широкого цветастого рукава рубахи.

Тати Казарова заметила, что Кузьма в продолжение вечера несколько раз на неё взглянул, ощутив, видимо, её интерес, но взглянул как-то нерешительно, боязливо, совершенно несоответственно своему высокому положению — эти быстрые и осторожные приливы внимания юноши, готовые в любой момент отхлынуть, прикоснулись к ней, словно тёплая морская вода к прибрежному камню — она как будто почувствовала одобрение своим притязаниям во встречных взглядах Кузьмы и ещё больше осмелела. Но выработанное с детства светское чутьё подсказывало ей, что какие-либо решительные действия сейчас неприемлемы — пригласить юного шай Асурджанбэй танцевать — это скандал, он не поведёт ни к чему, кроме презрительных смешков в спину и бесповоротного падения в глазах публики — один раз подпрыгнуть, дёрнуть бога за бороду и убежать — совсем не то, что подняться на недостижимую высоту и встать рядом с ним. Нужно затаиться, терпеливо ждать, пока интерес Кузьмы не перерастёт из простого любопытства в нечто большее — и тогда уже он сам сбросит ей со своей неприступной башни тоненькую лесенку — пришлёт записку, сладко пахнущую эфирным маслом, кокетливо засмеётся через плечо проходя мимо, как бы давая знать, что дальнейшие ухаживания приветствуются…

Тати также заметила, что ни разу за вечер Кузьма не танцевал ни с одной девушкой, это было странно, ведь всех остальных молодых людей, даже совсем невзрачных, приглашали наперебой — отчего же его, такого звездоокого, обошли этим принятым в свете жестом галантного восхищения?

Улучив момент, Тати спросила об этом Дарину. Та взглянула на неё с преувеличенным снисхождением, как на ребенка, который спрашивает, почему нельзя трогать огонь.

— Он здесь со своя госпожа Селия, она владеть этот мужчина и вольна не позволить никакой женщина даже разговор с ним. Другой дело, она может быть современный и демократичный и разрешать. Но это её воля. Понимаешь? Селия шай Сулугур — его будущая супруга, такое положение для юноши называют у нас «хишай-амос», если переводить дословно на ваш язык — «обещанный поцелуй», Кузьма — обещанный жених; согласно обычай нашего народа, к который относятся с большой почтение, спутницу жизни для свой сын выбирает мать. Мать считается владеть мальчик, и отдает кому сама решит отдать…

— А если он не хочет? — удивилась Тати.

Дарина хмыкнула.

— Ты судишь с позиции своя культура. У нас всё совершенно по-другому, мы ставить долг выше желания. Кроме того, в жизни юноши, даже из состоятельной семьи, обычно так мало соблазн, что ему не приходит в голову ослушаться мать…

Тати Казарова в армии слышала от кого-то сбивчивые истории о брачных обычаях королевства Хармандон. Традиционно считается, что только матери дано право распоряжаться рукой сына, ибо она рождала свое дитя в муках, и потому кто, как не она, способна выбрать для него достойнейшую судьбу. Верующие хармандонцы крайне негативно относится к использованию репродуктивных технологий, с религиозной точки зрения — это большой грех в первую очередь потому, что теряет смысл священный образ, которому принято поклоняться — древнейший образ Матери, проносящей новую Жизнь через смерть и омывающей её своей кровью. По обычаю мальчика действительно по договорённости с его матерью отдают в дом невесты ещё ребёнком, он там живёт, трудится, молится, а потом, когда вырастает, начинает выполнять и другие обязанности мужа… В первую брачную ночь молодой мужчина перестает быть собственностью матери и окончательно становится собственностью жены. Теперь он должен чтить её как мать-«ошо», мать младшую, ибо она обладает властью давать жизнь его детям. Жена обязана содержать мужа, защищать его, заботиться о нём, что бы ни случилось, она имеет право наказывать его и разумно руководить его поступками. Однако, никто ни к чему молодого мужа не принуждает, и это блюдется очень строго, потенциальная супруга годами завоёвывает доверие и дружбу вверенного ей матерью мальчика, она проводит с ним много времени, общаясь на разные темы, вывозя его на балы, в театры, на концерты; она терпеливо ждёт, пока он сам не даст ей знак, что готов к более близким отношениям; в случае согласия перейти последний рубеж любви молодой муж с вечера привязывает к ручке двери своей спальни — «скай-ши» — шёлковый платок, таким изящным способом сообщая супруге, что ночью она может к нему зайти…

Тати Казарова ощутила неприятное напряжение в позвоночнике, и хотя ей удалось тотчас отогнать сумрачный образ, она досадовала на себя — ещё никогда страсть не развивалась в ней так стремительно, это пришло словно наваждение, едва увидев Кузьму, да и то не целиком, под покрывалом, Тати уже была готова ради него на всё, и — да! — она ревновала, именно ревность заставила её сейчас помрачнеть, мысль о шёлковом платке, который Кузьма привяжет или, может быть, уже не раз привязывал к дверной ручке.

«Знатные госпожи», как окрестила их Дарина, уехали с бала рано и, естественно, увезли свою прелестную жемчужину в раковине. Тати успела лишь проводить Кузьму до выхода из залы пронзительным и уже ничего не страшащимся взглядом — ей показалось, что он чуть приостановился, ощутив этот взгляд спиной, точно прикосновение невидимого щупальца, а потом засеменил следом за Селией быстрее, как будто смутившись. И после того как они ушли, окружающая пышность для Тати словно поблекла — так в фильмах иногда режиссёр для придания дополнительной остроты некоторым моментам меняет цветную плёнку на чёрно-белую. Тати танцевала ещё с какими-то юношами, томными и, кажется, симпатичными; некоторым из них она даже нравилась, судя по их кокетливым ужимкам и щекам, разгоравшимся подобно пламени в горне под воздушными лоскутками накидок… Тати блистала. Но ей до этого не было никакого дела.

5

Дни стояли солнечные, океан оставался спокойным, атлантийки с наслаждением пролеживали по нескольку часов в шезлонгах на балконе отеля.

Миротворческая делегация должна была покинуть Хорманшер через неделю, но Тати, подхваченная безумным порывом, приняла решение задержаться в городе ещё на некоторое время. В связи с перемирием многие офицеры получили отпуска, и в глазах окружающих это не выглядело странно: лучшего место для отдыха, право, и не найти — королевство Хармандон — благодатный край, земля, благословленная Всемогущей; здесь пальмы, как ладони великанов, прячут от солнца узкие улочки, хатки-мазанки, киоски с ракушками и деревянными бусами; здесь пустыня встречается с океаном — золотые волны движутся навстречу голубым; и именно в этой земле таится теперь надежда всей цивилизации — если долго смотреть вдаль, то можно увидеть на горизонте, в зыбком мареве раскаленного воздуха, силуэты шельфовых нефтедобывающих платформ.

Выходя по утрам на балкон с чашечкой черного кофе, Тати искала их взглядом; до рези в глазах она смотрела на сверкающую полосу, отделяющую воду от неба — и думала, со странным, свербящим и в тоже время почти приятным чувством, сочетающим в себе и зависть, и восхищение, и надежду, она думала, что всё это принадлежит некой Селии шай Сунлугур, и Кузьма, прекрасный Кузьма, тоже принадлежит этой Селии… Здесь, в одном из самых дорогих отелей мира, за чашкой лучшего кофе, на заре восхитительного ясного теплого дня, Тати впервые задалась вопросом, как, почему и за что люди получают в жизни те или иные блага… Случайно ли одни рождаются красивыми, богатыми, талантливыми, а другим суждено всю жизнь, от первого до последнего мгновения, провести в болезнях, нищете и скорби? И если всё же существует во Вселенной высшая таинственная разумная сила, способная легко и просто нарисовать любому человеку неповторимые декорации судьбы, как картинку, то можно ли перед нею выслужиться, чтобы получить желаемое в награду, можно ли унизиться перед нею, чтобы она пожалела, можно ли помолиться, чтобы она снизошла, и можно ли потребовать, чтобы она испугалась?..

По неведомым каналам Тати удалось выяснить, что интересующее её аристократическое семейство довольно часто бывает в Хорманшерском Большом Театре и в Королевском Парке Развлечений, а также иногда их можно увидеть на Парящем бульваре в центре, который был назван так потому, что располагался над водой. Ведущие архитекторы работали над этим проектом — потому, вероятно, люди съезжались со всего света, чтобы пройтись по аккуратным песчаным дорожкам под пальмами и выпить через трубочку айс-фраппе по баснословной цене — бульвар располагался на широком мосту, который держали сетчатые металлоконструкции, издали напоминающие паутину гигантского паука. Бульвар в буквальном смысле висел над заливом — при постройке этого чуда света сюда было привезено на машинах несколько тысяч тонн грунта для посадки травы и деревьев… Кузьма выгуливал свою коллекционную собачку на аккуратных дорожках, мусор с которых рабочие собирали руками, чтобы не растаскивать драгоценный песок.

Разумеется, Тати понимала, что если она будет регулярно посещать места, где можно встретить семейство Асурджанбэй, то она неизбежно влезет в долги, но возможность снова увидеть Кузьму, по её мнению, этого стоила. За те три недели, что Тати провела в Хорманшере, она уже успела потратить денег больше, чем за последние три года своей жизни… Она не слыла мотовкой, но считала, что деньги не могут быть целью; она всегда была рациональна, но никогда не копила; она мечтала жить красиво, и при этом не держалась за капитал. А сейчас в жизни Тати наступил такой момент, когда в горнило внезапно овладевшей ею страсти она была готова бросать всё, что имела. Деньги, накопленные за время войны, стали её краткосрочным пропуском в Эдем, где обитают Боги…

Она рисковала, и ей везло. Уже через две недели ежевечернего посещения Большого Театра она заметила в королевской ложе горделивый профиль одной из грозных брюнеток. Значит, где-то поблизости должны были быть и остальные. Сплочённость семейных кланов являлась характерной особенностью хармандонцев.

Тати не ошиблась: вскоре в мягком полумраке ложи обрисовалась высокая фигура второй брюнетки и туманно забелела светлая головная накидка Кузьмы. Майор Казарова нервно сжала пальцами лежащий на коленях театральный бинокль — она специально не брала мест в первых рядах, всегда только в центре партера, чтобы легко обозревать весь зал… Нет! Смотреть в бинокль никак нельзя — это немыслимая дерзость… Тати ещё сильнее скрепила пальцы — они побелели — будто злилась на бинокль за его совершенную бесполезность. На беду королевская ложа располагалась относительно её места в партере таким образом, что долго смотреть на неё не привлекая внимания окружающих не представлялось возможным — нужно было вертеть головой, и это выглядело бы весьма подозрительно. Тати снова досадовала на себя, одновременно осознавая нелепость этой досады — ну откуда она, в самом деле могла знать, что они появятся именно в королевской ложе, а не в бархатной правой или в бархатной левой, которые с её места были хорошо обозримы?

Оставив надежду выловить в полумраке притаившегося перед началом таинства зрительного зала тихое сияние его руки, положенной на барьер ложи, Тати обреченно отвернулась к сцене — краски сегодняшнего театрального вечера для неё существенно потускнели. Ни превосходная игра актеров, ни их изысканные костюмы не смогли отвлечь майора Казарову от той внутренней тревоги, что заставляла её теребить бинокль, дёргать коленками, подобно непоседливому ребенку поминутно менять позу, загибать уголок программки…

Однако, в антракте произошло нечто неожиданное: Тати очень уж хотелось думать, что это не была простая случайность — прогуливаясь по вестибюлю второго этажа, куда выходили размяться посетители занавешенных малиновым бархатом лож, Кузьма обронил платок — и она, естественно, тут же его подобрав, теперь как бы получила законное право подойти к богоравным аристократам и заговорить: «Простите, но мне показалось, что это ваше…»

Тати медлила, её смущала мысль, что брюнетки могут счесть упавший платок недостойным поводом их беспокоить и заподозрить неладное.

«В конце концов, это элементарная вежливость — поднять оброненную кем-то вещь, внеклассовая и внесословная» — ободрила себя она и, крепко сжимая в руке нежнейший вышитый лоскуток, решительно направилась к приостановившимся возле декоративного фонтанчика людям. Дама, стоявшая по правую руку от Кузьмы, чутко оглянулась, когда Тати подошла настолько близко, что её намерение вступить в личный контакт стало очевидным. Она взглянула на Тати, как той показалось, с пренебрежительным удивлением.

— Добрый вечер, извините, вы обронили, — сказала, протягивая платок, майор Казарова, внешне очень спокойная и подчёркнуто вежливая; внутри же у неё, едва она заговорила, как будто воссияла холодная белая звезда, и вся она — от сердца до кончиков пальцев — стала лучами этой звезды…

— Спасибо, — сухо поблагодарила Зарина шай Асурджанбэй, смерив Тати подозрительным взглядом; её горделивая осанка, надменный маслянистый блеск глаз, красивая тёмная родинка с волоском возле верхней губы — всё это будто бы говорило: «и разве стоило тревожить нас из-за такого пустяка?..»

Но Тати это почти не волновало. Ей удалось ухватить цепким взглядом новый облик Кузьмы, как ей показалось, ещё более пленительный, чем тот, что она помнила — он был в серебристых шароварах, в белой, тонко вышитой серебром, рубахе, накидка на этот раз оказалась бледно-дымчатая и чуть менее плотная, чем в первый раз… Тати алчно пыталась угадать под нею очертания губ, а Кузьма — она готова была поклясться, что ей не почудилось — тоже взглянул на неё, и чёрные хризантемы его глаз будто бы чуть сильнее раскрылись, словно он хотел сообщить что-то едва уловимым движением ресниц.

«Он бросил платок намеренно!» — подумала Тати, торжествуя.

Со сдержанным достоинством она раскланялась с Зариной, а затем отправилась к себе на первый этаж. Спускаясь по широкой лестнице, застеленной тёмно-бордовым ковром, она резко остановилась, тут только осознав, что само её появление в королевском вестибюле могло вызвать подозрение — ведь для зрителей партера имеются свои фойе, свой буфет и свои туалетные комнаты. Возможно, именно поэтому Зарина встретила её тактичный, казалось бы, жест столь неприветливо…

…Это всё уже не имело значения. Тати была теперь почти уверена, что юный Кузьма заметил её внимание, и даже осмелилась предположить, что оно было ему в какой-то степени приятно.

«На некоторое время надо затаиться, — говорила она себе, — сейчас нельзя маячить у них на глазах…» — Но на свете нет ничего более нетерпеливого, чем страсть, Тати хотелось каждую минуту видеть юношу, ходить за ним, выглядывать за мягким колыханием накидки акварельность его кожи — ещё никогда за свои тридцать лет майор Казарова не была настолько одержима существом противоположного пола — и она не могла объяснить себе, отчего так случилось на этот раз — виной тому накидка, создавшая интригу, романтический флёр или просто пришло её время — бес в ребро, как говорят в народе — влюбиться безрассудно, отдаться совершенно безумному наваждению, в бурливом потоке которого теряешь собственную душу?.. И только мудрый древний инстинкт хищника удерживал Тати, подсказывая ей, что непрерывно гнать жертву нельзя — лишь изнуришь силы и окончательно отпугнёшь её — она прекратила преследование.

Что касается самого Кузьмы, то поведение неизвестной молодой блондинки очень сильно его интриговало. Он привык к тому, что высокое положение в обществе превращает его в глазах подавляющего большинства женщин в объект абсолютно и безусловно недосягаемый и потому совершенно неинтересный. На него попросту боялись смотреть. Отводили глаза, если он начинал смотреть первый. Конечно, у Кузьмы есть Селия, но ведь это не должно означать, что другие девушки не имеют права придержать ему дверь, пригласить на танец или подать упавшую перчатку? Ведь это приятно, чувствовать себя привлекательным, желанным…

Тати Казарова оказалась первой, кто осмелился открыто продемонстрировать свой интерес к Кузьме, и это взволновало его. Юноша много думал о том, как дать понять этой симпатичной незнакомке, что её внимание вызывает у него интерес. Окружающая роскошь почему-то наводила на него только тоску, Кузьма скучал, в его жизни так мало было разнообразия, ярких событий и вообще чувств, что он решился бросить платок… В театре. На глазах у всех.

Какая же досада охватила юношу, когда Тати протянула поднятый платок не ему, а его матери! Он испугался, что она не поняла его тонкого намека… Он попытался выразительно взглянуть на молодую женщину… Он боялся выдать себя Селии и матери, он трепетал от волнения, это было рискованно, это было любопытно, это было романтично… Как же он радовался этой маленькой игрушке, которую невзначай подарила ему жизнь! И каким же несчастным он почувствовал себя от того, что после этого случая белокурая поклонница вдруг исчезла… Как сквозь землю провалилась.

Больше всего на свете Кузьме хотелось приключений. Он часто сидел в парке на изогнутой ветке дерева и мечтал. О неожиданных, возможно, опасных поворотах судьбы, о рискованных авантюрах, о дальних странствиях, и, конечно, о чувствах, столь сильных, что им невозможно противостоять… Ничего из этого пока не было ему доступно, разве только непреодолимая нелюбовь, почти ненависть, к его будущей «матери-ошо», Селии шай Сунлугур, к которой на виду у всех Кузьме надлежало демонстрировать почтение, которая контролировала и оплачивала все его занятия и развлечения, выбирала по своему усмотрению для него музыку, фильмы, книги, и с которой он имел возможность говорить каждый день не более двадцати минут, потому что она постоянно бывала занята важными делами…

Белокурая незнакомка показалась Кузьме отважной, безрассудной и готовой на подвиг — ему отчаянно захотелось продолжить эту игру, внести сладкое, острое, жгучее — какое-нибудь! — разнообразие в свою абсурдно дорогую, но пресную при этом жизнь. Он десятки раз репетировал перед огромным зеркалом в своей комнате, примеряя на себя различные роли: то он пытался изображать юного, но искушенного уже обольстителя, то скромного и целомудренного юношу, мучимого жестокой невестой, он продумывал свои будущие диалоги с загадочной златокудрой девушкой, пытаясь решить, какой образ вызовет у неё более сильные желания, и на какой струне её души лучше сыграть — на стремлении защитить несчастного или на страсти к вожделенному и порочному? Все надуманные образы выглядели, как водится, гротескными, штампованными, ибо от первой до последней фразы они заимствованы были из книг и мыльных сериалов — не хватало Кузьме чистых источников информации, не перекрытых тотальным контролем и не отравленных стереотипами круга, в котором он вращался, — юноша мог наблюдать за теми, кто окружал его, за матерью, властной, жесткой и временами беспринципной, за Селией, скрытной, холодной, строгой, за охранницами, которые всегда молчали… Словно весточки издалека долетали до юноши сведения о жизни за пределами замка и парка с фонтанами, статуями, чайными беседками, полем для гольфа, конной фермой и знаменитой мраморной лестницей к океану. Все познания о кипучей, гремучей, временами обжигающей среде, что существовала за высоким забором, окружающим парк, Кузьма получал из чужих рук, из рук, которые перебирали для него сведения, точно ягоды в компот, отсеивая «лишнее» — жизнь тщательно фильтровалась перед тем, как быть ему поданной… И потому он ничего ещё не знал. Совсем ничего. Ни о жизни, ни о себе самом…

Кузьме было всего пятнадцать, он обладал исключительным воображением, и ему представлялось, будто судьба предоставила ему в лице незнакомки, дерзнувшей продемонстрировать свою симпатию, возможность пожить так, как жили герои прочитанных им романов, — познать риск, азарт, преступление и первую настоящую, страстную, роковую любовь…

6

Возобновила Тати свою охоту примерно месяц спустя, на прогулке — Кузьма со своей неизменной стражей неспешно прохаживался по Парящему бульвару. Следом, едва поспевая за чинным прогулочным шагом хозяина, семеня, бежала противная тонконогая собачонка какой-то бешено дорогой эксклюзивной породы. На шее у неё назойливо позванивал золотой колокольчик.

«Это не домашний питомец, а показатель статуса», — вспомнила Тати изречение кого-то из своих светских друзей, относившееся, конечно, к другим людям и к другой подобной собачонке, но очевидно применимое и в данном случае. Сама она терпеть не могла этих крысообразных лысых уродливых существ, но если людям нравится и они могут себе позволить — почему нет? Тати не имела привычки осуждать чужую блажь.

Аристократы свернули с главной аллеи и шли теперь по живописной боковой дорожке, Селия — чуть поодаль — она разговаривала по мобильному телефону. Тати находилась на довольно приличном расстоянии, ищущий взгляд её торопливо вбирал волны, бегущие от ветерка по лёгкой пепельно-розовой накидке Кузьмы. Гуляющие, уходя дальше по дорожке, постепенно удалялись от аллеи. Временами их фигуры скрывались за стрижеными щетками цветущего тропического кустарника; боковая дорожка и аллея образовывали острый угол, — но Тати повезло: кривоногая собачонка, удручённая, видимо, скукой своего семенящего блуждания между ногами идущих, внезапно решила на кого-нибудь напасть и с визгливым лаем кинулась к Тати через треугольник стриженого газона.

— Назад, Принц! Нельзя! — воскликнул Кузьма.

Его накидка взметнулась на ветру, словно язычок нежного, прохладного пламени. Мальчишка грациозно побежал по газону следом за своим питомцем.

Спустя мгновение Тати увидела его глаза — так близко от себя, что у неё перехватило дыхание — они распахнулись вдруг — две зияющие чернотой бездны, две мягко выстланные пропасти. Поманили… Но тотчас же всё исчезло, унеслось, как мгновенный узор табачного дыма — он обернулся назад, туда, где стояли мать и Селия (они теперь вместе склонились над карманным компьютером) — и по тому, как он оглянулся на них, по этому его чуткому движению лесной лани, Тати вдруг с совершенной ясностью поняла, что один лишь страх останавливает юношу, а собственные его желания обращены к ней…

— Принц, нельзя, — снова повторил он, продолжив глядеть Тати прямо в глаза, точно фраза эта могла оказывать гипнотический эффект, или он пытался вложить в неё, как в шифр или в пароль, совершенно другой, сокровенный, смысл.

Внезапным дуновением накидку прижало к лицу Кузьмы, и под нею чётко обозначились контуры его губ. С замиранием сердца Тати подметила, что они именно такие, как она ожидала — округлые, выпуклые, мягкие.

Он склонился и ловко подобрал собачку. Тати залюбовалась тем, как изящно при этом смуглые тонкие руки его, протянувшись, выскользнули из вышитых рукавов.

— Обычно около полудня мы с Принцем гуляем здесь вдвоём, — быстро сказал Кузьма, обращаясь как будто вовсе и не к Тати. Он не смотрел на женщину, почёсывал за ухом собачонку. Та умильно вертела головой, колокольчик на ошейнике у неё тихонько позванивал, на его поверхности играл солнечный луч. Собачонка повизгивала, тянулась острой мордой к изумительно изящным ласкающим пальчикам, каждый из которых Тати мечтала прислонить к губам и не отпускать долго-долго… Не отпускать, позволяя чуть прохладному ощущению поцелуя медленно таять подобно тоненькой льдинке на дне стакана из-под фраппе…

Тати уже успела немного изучить хармандонский и поняла всё, сказанное юношей. Впрочем, это не имело значения; две души могут говорить друг с другом взглядами, устремленными навстречу: женщина и мужчина, говорящие на языке любви, поймут друг друга всегда, откуда бы они ни были родом, и на каких бы языках от рождения ни говорили…

— Кузьма, иди сюда, — донёсся с другой стороны газона спокойно-властный призыв Селии, и юноша, вскинув в последний раз на Тати глаза, как ей хотелось думать, печальные, повернулся и резво побежал прочь — развевалась его накидка, ложась на ветер, как единственное нежное ангельское крыло.

«Он заметил меня!» — пела, резонируя во всем теле Тати, словно отзвук дребезжащей струны в деке, ликующая мысль, — «Заметил, и испытал встречный интерес!» Прежде, после случая с платком, она уже начала догадываться об этом — осторожно, правда, стараясь не тонуть в пьянящих иллюзиях — нынче догадки подтвердились…

«Он будет моим, рано или поздно…»

Тати, продолжая путь по аллее, всё ещё могла видеть гуляющую элиту краем глаза. Кузьма покорно следовал за Селией; загадочная брюнетка не брала его за руку, не обнимала, никак не заявляла свои права, но в её осанке, походке, явственно чувствовалось нечто правое, веское, властное, —— и другая мысль, появившись вдруг, подплыв внезапно, как морская змея, безнадёжно отравила блаженные надежды Тати…

«Он принадлежит другой. И она не чета мне. Мне глупо даже думать о сравнении с нею! Я маленькая нищая девочка, поглядевшая в замочную скважину на праздник в богатом доме! Я контрактница в армии. Расходный материал. Я делаю войну, которую заказывают такие, как она. Я пыль под её ногами!».

Черная макушка Селии в последний раз гордо проплыла над зелеными волнами кустарника и исчезла.

«Око не способно унести с собою и малюсенькой крупинки чужого золота, но оно способно вожделеть к нему» — возникла в памяти Тати фраза из какой-то книги, — «… потому не кажи своего, не буди зависти, ибо родившаяся завистливая мысль неизбежно станет однажды действием…»

Наверное, памятуя об этом, мудрые хармандонцы прячут прекрасные лица юношей под воздушными накидками. Отсутствие соблазна — лучший способ его преодолеть.

Тати шла по аллее, упруго ступая, как будто стараясь ударить землю. Уходя всё дальше, она чувствовала внутри тяжёлое глухое биение тщетной необоримой ревности.

Глава 2

1

Спустя семь лет после того, как Онки, навешав Саймону Сайгону оплеух на нордовской лужайке, получила свой первый любовный ожог, у неё совершенно неожиданно образовалась семья. Она ничего такого не планировала, всё получилось как-то само собою, жизнь предложила это ей подобно тому, как предлагают всевозможные дополнительные услуги — пирожки, пиво, мороженое — в поездах и в самолетах, по ходу движения.

«Поставил чёрт капкан. У меня ещё столько неразобранных обращений! А я вынуждена штанами полировать тут стул, сотрясать воздух банальностями и к концу дня у меня от этой служебной улыбки заболит лицо».

Онки в качестве почётной гостьи была приглашена в районный дом Культуры на церемонию вручения медалей «за особые успехи в учении» выпускникам и выпускницам школ.

Родители с камерами. Радужная пена букетов. Слезы. Напутствия и обещания. Всё как обычно.

«Лучше бы я спала. Или работала».

Когда торжественная часть мероприятия подошла к концу, собравшихся пригласили участие в фуршете. Онки не слишком хотелось оставаться, выпивать она не любила, в еде старалась быть как можно более умеренной, стесняясь появившейся лёгкой полноты, праздные разговоры нагоняли на Онки тоску — но депутатские обязательства порой вынуждали её присутствовать на подобных мероприятиях. Она стояла обычно в продолжение всего вечера возле своего стола, вытянувшись стрункой, перебирая пальцами ножку единственного, первого и последнего, бокала шампанского, взятого в руки исключительно из вежливости, на улыбки и приветствия отвечала сдержанно и немногословно.

Но на фуршете для выпускников произошло нечто особенное. Объявили «белый танец», из динамиков заструилась медленная нежно-тоскующая мелодия, и к Онки, смущаясь, подошёл юноша, совсем молоденький, высокий блондин, белокожий, с милыми яблочно-румяными щеками — она вспомнила, как около часа назад вручала ему медаль, серебряную, не золотую…

За депутатским столиком сидели другие девушки, и Онки немало удивилась выбору паренька. Она привыкла думать о себе как об обладательнице внешности самой что ни на есть невзрачной, никогда не надевала платьев, даже на приёмы, и сейчас на ней был серый деловой костюм-тройка.

— Вы потанцуете со мной? — спросил вчерашний школьник, и яблоки его нежных щек сразу вдруг созрели, зарозовели пленительно и горячо.

— Ну конечно, — ответила Онки, не слишком уверенно покидая своё место, она совсем не умела танцевать и это вселяло в неё некоторое стеснение, но пресловутый долг слуги народа… Именно он, как она сама себе объяснила, диктовал ей необходимость принять приглашение.

Неловко переступая ногами и деревянно держась друг за друга, Онки и юный выпускник пытались хотя бы изобразить танцующую пару — он, как выяснилось, тоже никогда в жизни не танцевал с девушкой — общее несчастье естественным образом сблизило их.

— Давайте держаться где-нибудь с краешку, — чётко и по деловому объявила Онки, — мы с вами топчемся как заводные солдатики, дабы не смешить людей и, упаси Всеблагая, им не мешать, лучше отойти в сторонку…

Они ещё какое-то время попереминались с ноги на ногу возле столиков, у самой границы танцплощадки — музыка стала стихать — Онки почувствовала облегчение, но вместе с тем и лёгкую досаду, после танца следовало отпустить юношу, и он бы ушёл, возможно, тоже огорчившись, ведь танец, очевидно, был всего лишь предлогом… Её удивляло и восхищало, что этот яблощёкий парнишка, с виду такой робкий, набрался смелости к ней подойти. Когда она в начале торжественной церемонии, ослеплённая светом цветных прожекторов, всходила на сцену под громкие аплодисменты зала, и конферансье объявила, что она депутат — это слышали и видели все.

— Давайте присядем, — сказала Онки, осторожно ведя его за руку между столиками; от напряжения мышц, вызванного скованностью, она вдруг почувствовала себя уставшей.