Дом №12

Наконец взошли мы во дворец Зевса и я изумился до самой мельчайшей крайности.

Все столы были украшены золотыми приборами и кубками с божественным нектаром. В центре стола возвышался сам владыка, один, без супруги, а подле него, по левую руку, располагался Гермес. Аполлон играл на кифаре и даже хариты танцевали свои чудесные пляски. Геба и всем прекрасный Ганимед разливали в чаши амброзию. Был там еще и Гефест, который выковал всем золотые троны, была Латона и рядом дочь ее Артемида, о Господи; была там еще эгидодержавная Афина, Фемида, Селена, Деметра, Фортуна, Ника, Эос, Дионис, Эол, Геракл, Пан, Гелиос, Посейдон, и даже самый Аид со своею женушкой Персефоной; в отдаленной части залы, как бы в такт Аполлону, подпевала Каллиопа, а ей еще и Талия, и Эрато, и Клио, и Бог весть кто там еще не подпевал; Гименей танцевал подле Гефеста, Морфей парил как ночное виденье, Эфир без конца упивался нектаром, одним словом веселье было как на балу у его превосходительства, и даже может лучше.

Эрот при входе указывал куда и кому садиться:

– Вот, батюшка, сюда пожалуйте. – Говорил он мне, указавши на место, которое с другого конца было совершенно противоположно самому Зевсу. – Ваш отец так велел, ступайте. Так, вы сюда, а вы вот сюда, а вы сюда, а вот вы вот сюда, а вас попрошу туда пожаловать, а вас попрошу сюда пожаловать, а вас попрошу здесь усесться, а вас там усесться.

Я уселся за стол и вскоре ко мне, как на самих облаках, подлетела прекрасная Афродита, жена моя. Она была так прекрасна, такая волшебная и сказочная, что мне даже грешно было опочить с ней.

– Впрочем, – думал я, – еще не известно, кто из них с Артемидой будет почище.

– Мой дорогой, – вопрошала она, – не болит ли твоя нога после ранения?

– Совсем чуть-чуть. – Ласково заметил ей я.

– Что у тебя с голосом?

– Я… хм, я захворал.

– Будь готов, мой хороший. Сейчас, как только вернемся, я залечу все твои недуги.

Сердце мое налилось предвкушением и я даже позабыл об том, что я на деле был вовсе не Арес, а Ваня Семечкин.

– Итак, дети мои, все ли вы собрались здесь? – Громогласно вопрошал Зевс.

– Все. – Отвечали все.

– Пожалуй, я начну. Объясните мне, что это значит? Вот эти все ваши тщетные усилия помочь людям и пробудить в них любовь и уважение к вам? Почему, вот уже который раз, я слышу от своего сынка, что люди на земле уничтожают очередную статую или культ, посвященный нам? Нет, этого я так оставить не могу, извольте, я всех покараю их за такую грубость. Но почему же вы, вы, ослы тупорылые так унижаете сами себя? Мне стыдно за вас, за своих детей, вы все придурки недоразвитые и даже ваша мать – дура, я теперь же снова повесил ее с наковальней, вон она там висит, и вы все в нее пошли такие твердолобые. Вместо мозга у вас оливковое масло, вместо сердца – даже говорить стыдно. Как вы все надоели мне, как я мечтаю всех прогнать вас отсюда. Всех вас я сильнее в стократ, и если вдруг вы решитесь противиться мне, я вас собственными руками зарежу как баранов, ей Богу. Ладно, последний раз я прощаю вам, теперь идем по списку. Сынок, бумагу мне!

– Вот пожалуйста, батюшка. – Говорил ему Гермес, протягивая свиток.

– Так, а, вот, значит, третьего дня коринфяне жаловались на неурожай тебе, Деметра, что ты сделала в свою очередь?

– Я, муж мой, послала им урожай. – Кротко отвечала его жена.

– А знаешь ли ты, что когда из ста хороших плодов один вышел гнилым, они обозвали тебя, мою жену, неблагодарной, мимо девяноста девяти хороших плодов?

– Нет, муж мой, не знаю.

– Словом, я уничтожил все их пажити, все дома их, наслал на них бурю и покарал их. Не будь ослицей, а будь Богиней, уважай себя, или мы с тобою побранимся.

– Хорошо, муж мой.

– Так, что дальше. Ах, вот, вчера, Афина, спартанцы требовали твоего покровительства. Что ты сделала им?

– Я, отец мой, вручила им в сердца мужество и они выиграли бой. – Отвечала мудрая и целомудренная богиня.

– А знаешь ли ты, что на следующий день они чуть было снова не проиграли, и в сердцах заметили, что, видимо Афина оставила их, и что если бы не их собственное мужество, то была бы страшная беда? Подонки, подонки! Гелиос!

– Да! Вот я!

– Сжечь всех немедленно после собрания! Гефест!

– Вот я!

– Сжечь всех ликийцев, а то вишь, хлеба им мало дают… Так, что там еще? Да все то же самое! Аргивяне взбунтовались, перестали молиться мне, Гермес, пиши, всех покарать! Всех!

– Да, отец мой, в-се-х, по-ка-ра-ть, покарать! Записал.

– Мидийцев поразить чумой, вызови сюда Гекату; киликийцев затопить водой, ибо их вера стала слабой, Посейдон, слышал? Дэлос спалить огнем, поскольку там два человека занимаются развратом. Крит уничтожить, потопить, ибо там была у них скупая жертва. Аттику засыпать снегами, вьюгою или бурей, поскольку нет там больше праведных людей. Беотию застлать засухой, ибо у них только одни просьбы, а толку с них – нуль. На Аркадию скинуть гору, потому что там не чтят меня так, как хотелось бы, на Эфес две горы, ибо там памятник Гере, выше чем мне. Трою сровнять с землей, ибо они возгордились своею славой. Пританей, Афины, Ахею, Фивы, черт возьми, да вы вообще отслеживаете, что у вас там происходит? Все попирают Богов и живут тем не менее счастливо. Вот ты, эй ты, Аполлон, вот что ты, осел, сидишь и брянчишь на кифаре своей, когда у тебя в Дэльфах Омфал забросали пометом?

– Я… правда что ли? – Отвечал Аполлон.

– Гермес, запиши, чтобы я потом надавал ему пощечин. Пошел вон Ганимед со своим успокоительным! Вот я тебя сейчас! Полетишь обратно у меня, чертов сын! Артемида!

– Да, отец мой. – Отвечала юная богиня.

– Ты хоть кроме купания и охоты хоть что другое умеешь? Да ты хоть мужу-то, дура, смогла бы стакан воды подать? Что ж, и брат твой отупел что ли? Одного Аида я только люблю, дай Я ему здоровья, чтоб он там их всех карал нескончаемо. Посейдон!

– Что, брат. – Томно отвечал Посейдон.

– Что ж у тебя там нимфы проституцией занимаются с героями? Ты смотри, брат братом, а бородишки-то я тебе поотрываю. Словом, всех покарать, всех уничтожить, без жалости и сочувствия! Чтоб знали, что здесь у всех я один защитник и покровитель!

Все были просто поражены и сидели как на похоронах.

– Сынок, что там еще? – Говорил уже спокойно Зевс.

– Вот еще бумажка, отец мой. – Отвечал ему совсем уничтожившийся в муху Гермес.

– Какая? Ах да, точно, а я и забыл! Сын мой! Сын мой! – Принялся он кричать на всю залу.

– Вот я! Вот я! – Отвечали ему с разных сторон.

– Да нет же, нет же, где ненавистный мой сын!? Ах, вот он где, что ж ты сидишь молчишь? Ну! Что не отвечаешь?

Между тем я как бы заметил, что глаза Зевса были устремлены на меня, и что обращался он как бы ко мне.

– Что ж ты молчишь? – Продолжал он. – Ладно, молчи, бессовестный, ведь я, ты знай это, скажу тебе при всех, не люблю и ненавижу тебя. Сколько раз уже я грозился тебе, что сброшу тебя с Олимпа преисподнее всех уранидов? Сколько раз повторял я, что, ни будь ты моим собственным чадом, давно бы тебе сгнить под землею? Почему, вот скажи мне пожалуйста, мне, отцу твоему, почему ты такой злой и кровожадный? В кого ты такой уродился? Бог войны, одна война и смерть у тебя на уме, не любишь ты когда другие люди счастливы и питают к друг другу радостью и сердечную любовь, когда муж любит жену свою, а сын свою матерь, когда они помогают друг другу и в болезнях и в счастье? Почему же ты спешишь отнять это у них? Мужа у жены, и сына у матери? Почему ты не ведаешь ни любви, ни жалости, ни даже хоть малейшего понимания? Одно утешение у тебя – война, только о ней ты думаешь и нет в тебе человечного чувства. Почему не можешь ты среди столь тихих и спокойных дней созерцать всю ту картину, которую подарили нам наши отцы, созерцать и разделять счастье с ближними тебе, забыв о войне и проявлять сострадание к каждому близкому нам человеку. Как ты надоел мне уже, жаждущий крови, как я хочу уничтожить тебя, ненавистник мира. Теперь же предел моей доброты иссяк. Проклинаю тебя, отойди же от нас на все века!

Тут брови его нахмурились, и он, уж соткавши в своей громоносной руке целую молнию, страшно потряс ее и ударил меня через весь стол в самую грудь, так что я даже сказать ничего и не успел. Нестерпимая боль поразила меня, Зевс гомерически засмеялся, а я же, проваливаясь сквозь обломки земли, полетел с безумной скоростью вниз, в самый Тартар, позабыв уже и про Афродиту, и про Артемиду, и даже про волшебную склянку.

Так я летел с болью в груди еще несколько времени, покамест не добрался до обители грозных гигантов, и покамест наконец не ударился мощно об самую землю спиной, так, что боль уже стала совсем нестерпимой, от чего я даже проснулся, закашлял, и обнаружил себя в кабинете у Тенетникова, лежащим на полу и, видимо, упавшим на него со стула.

На шум вбежал Лев Борисович. Он помог мне подняться, отряхнул меня, немного пошутил и вежливо выпроводил в залу, напомнив мне об нашем уговоре и уточнив дату моего следующего прихода.

Я вышел на улицу, закурил папироску, и долго еще после того гулял по ночному Петербургу, обдумывая все увиденное и услышанное мною за сегодняшнюю ночь.

Глава девятая. Кладбище

Все это, однако же, прекрасно, то есть все эти события с трупами, контрактами, которые я мнимо заключаю со своими сновидениями, и последствиями, которые каким-то странным образом проистекают из самого центра моего воображения и несомненно накладывают отпечаток на мою собственную жизнь.

Много раз еще я не переставал думать об этой странной истории, касающейся появления трупов на Фонтанке, ведь не может же миф стать явью, без наличия столь весомых доводов, как и не может самая явь стать мифом, мимо того же самого наличия. Все это я обдумывал многими днями, но не так, как раньше, нет, теперь я стал задумываться об том философично и обстоятельно, стал вникать в разгадку этих явлений, поскольку было ясно, что тут кроется что-то еще.

Быть может, что самый этот опий воздействовал на мое воображение и теперь же вызывает у меня галлюцинации, посылая мне видения в виде Арсюшкина, а может и впрямь в этом мире есть разумная жизнь; быть может трупы-то на Фонтанке были уже весьма давно, и теперь их попросту больше нет, а на весь мой рассудок подействовала сильная история моего приятеля? А может и напротив, трупы не появляются теперь же из-за того, что мы с Тенетниковым просто связываем их с каменьями самым тщательным образом? Нет, все это не могло просто быть, но зато оно еще и разумно проживало, действовало и решало как поступить в этом загадочном обиходе.

Нечего говорить, что я и вовсе перестал выходить куда-либо из дома, так, что многие переволновались не на шутку. Я стал гадок, бледен, похудел, от того, что мало стал есть, плохо стал себя чувствовать, от того, что не сплю по ночам. Стал подозрителен, нервозен, боязлив. Сон, мой настоящий и сладкий сон превратился теперь же в сущий кошмар, ибо все мои обычные сновидения зазывали меня вернуться туда и решить эту загадку.

Что-то же ведь должно было крыться в этих событиях, особливо в том, что Арсюшкин, который некогда и впрямь являлся сам по себе живым человеком, теперь каким-то странным образом нашел способ связаться со мною. Это последнее, что я пережил в четвертый раз курения, более всего побуждало вернуться туда еще раз.

Мне теперь только и хотелось того, чтобы возвратиться к нормальной жизни, какая у меня была до прихода в курильню, но странное дело, никак не могу остановить себя хотя бы на краткий миг, чтобы не подумать или не пожелать вернуться туда, ибо тайна эта требовала разгадки.

Но, как я уже написал вам в самом начале этого повествования, что и теперь, уже спустя долгое время после этих посещений, я до сих пор не могу понять что это было, а потому, не тратя лишних слов и усилий на описание неописуемого, я попросту начну передавать вам ход всех событий в самом простейшем их виде. То есть без каких бы то ни было философических размышлений и доводов, которые, может быть, так сильно надоели уже читателю. Да и к тому же главную суть этих двух сделок я уже рассказал вам, а теперь мне попросту хотелось бы поставить акцент на то, чтобы дать вам понять, что никому из них двоих я не доверился окончательно, и все мои догадки были подтверждены дальнейшими разговорами.

Итак, договорившись с вами, что теперь же к сути буду переходить без отлагательств, начну пожалуй с того, что после моего пятого курения опия, а именно «Крови Антенора», Тенетников даже не дал вовремя отойти мне от стула.

– Ну что, курнул? – Сказал он, видя, что я уже пришел в чувства. То есть быть может это был и не он сам, а лишь сновидение.

– Курнул, а что ж такое, Лев Борисович?

– Пора нам с тобою кое-что сделать. Идем, время не терпит.

– Как, уже? Так вот прям и умер человек? Прям вот так быстро?

– Прежде всего, где ты был вчера? Ведь они умерли вчера, так вот до сих пор и сидят на своих местах.

– Прежде всего, кто это они? – С изумлением спросил его я.

– Как кто? Потребители, сразу двое отъехало.

Я ужаснулся, но виду не подал, а поспешил вместе с ним в другой конец курильни, но не для того, чтобы вызнать в их лицах что-либо знакомое, а лишь затем, чтобы еще раз вновь посмотреть в это место и приметить, не видел ли я их только что, когда заходил сюда? Но все было тщетно.

Двое человек и правда сидели бок о бок на длинной скамье, приосанившиеся и без каких-либо признаков жизни. Я с минуту разглядывал их лица и одежду, вполне осознавая, что у них едва бы нашлось денег хотя бы на одного «Смарагдового Змея», тем более сразу на несколько порций, ведь они же были мертвы, а потому я тут же почувствовал, что умерли они не случайно, да еще прямо вот рядом, в одном месте, как бы они не умерли, а убились по договоренности. Но я никак не мог доискаться у своей памяти, сидели ли они тут, когда я входил, или только теперь же появились, во сне?

– Нечего смотреть на них, – говорил Тенетников. – Давай братец, бери вот этого, мордастого. Ну, раз, два, взяли!

Мы притащили сначала одного, затем другого, которые оба уже затвердели, так, что их сложно было даже упаковывать в мешки. Около одного часу мы расправлялись с ними, а когда окончили все это дело, то еще с четверть часа грузили их в лодку, где по прежнему сидел лютый Миних.

– Сколько там еще? – Говорил он ведьминским голосом.

– Да все уж, на сей раз всего лишь двое. – Отвечал ему Лев Борисович, после чего мы все вместе погрузились в лодку и, заплатив положенную плату, отплыли в ту же минуту. Не забыл я также положить в рот и второй рубль, а когда дело было сделано и трупы были потоплены, то этот второй рубль также был уплачен, после чего мы поплыли обратно.

Я знаю, вы хотите спросить, для чего же это я решил занести в запись столь рутинное дело и описать его без каких-либо неприятностей. А вот почему:

– Я хотел поговорить с тобою, Иван Андреевич, об одном важном дельце. – Так начал Тенетников, когда мы плыли обратно.

– Об каком же?

– Понимаешь ли, даже стыдно сказать…

– Нет, вы говорите как есть. – Убеждал я его.

– Словом, моя вина, что я не сказал тебе до этого всю правду.

– Вы пугаете меня, Лев Борисович.

– Нет-нет, ты не бойся, ведь ты под моей защитой. Спасибо тебе конечно большое за твою благодетель и помощь, но дело в том, что есть тут помимо тебя еще и много других потребителей, скрывающие свое истинное имя и обличие, которым удалось каким-то образом обхитрить и проникнуть в запретные, никому не дозволенные сферы этого мира. Я говорю об… как бы тебе сказать, об расхитителях.

Слово это поразило меня. Мне вдруг теперь же бросились в подозрение все те мертвецы, которым недавно еще я способствовал в уничтожении тролля.

– Боже, об чем же это вы, Лев Борисович? Расскажите мне все как есть.

– Ты хороший малый, и мне становится ясно, что я связался с верным мне человеком, и мне также очень хотелось бы, чтобы ты оставался таким и по сей день. Мне очень приятна твои учтивость и содействие, и теперь же я, пользуясь подходящим моментом, хочу рассказать тебе об них все, что мне известно. А известно мне очень многое.

– Но почему же вы называете их расхитителями? – Говорил я, горячась.

– А вот с этого, пожалуй, можно начать рассказ. Так ты готов?

– О да, мой верховный наставник!

– Что ж, тогда слушай. Я называю их расхитителями потому, что они, безбожники и богохульники, расхищают дары Божии и постигают запретные знания и силы его. Эти самые двери, которые охраняют мои стражи, есть по сути врата к святым кладезям, ключи к умонастроению Божьему и его мудрости, энергии, неподвластные простым смертным. Тот, кто посмеет бросить на них хотя бы тень вожделения, тень алчности и корыстолюбия, достоин самой худшей участи. Все эти расхитители есть по сути одни и те же живые люди, которые приспособились появляться в этом мире даже и без курения опия.

– Но как же это возможно? – Вопрошал я с большим удивлением Тенетникова.

– Вот так, дело в том, что тот, кто долго употребляет опий, не находит в нем более отрады и счастья, он знает весь этот мир наизусть и желает теперь постичь тайну, скрывающуюся за одной из этих запретных дверей.

– А сколько их в общем счете?

– Не знаю, ведь разум Божий не познать. Я лично насчитывал около сотни, несколько ты и сам видишь здесь, в самой зале; все остальные спрятаны по всему миру и мне приходится всячески охранять их.

– Господи Боже, – говорил я, с испугом поглядывая на него. – Но кто же вы на самом деле?

– Тебе и впрямь интересно? Что ж, я тебе скажу: я – Андриил, сын Себриила, ангел во плоти, посланник Божия, призванный в этот мир защищать волю Всевышнего!

– Вот это же чудо! – Подумал я про себя и точно обмер без самого малого движения.

– Знаю, вижу, что удивлен и не веришь мне. Добро, это твое собственное решение, но только ты должен помочь мне, ведь ты – особенный, ибо я вижу насквозь твою собственную карму.

– И… и в чем же состоит моя особенность?

– Тебе дано проникать в этот мир также без употребления опия, но этот дар от Бога! Никто еще никогда не был наделен такой властью, как ты, правда, твои способности еще полностью не раскрыты.

– Постойте, Лев Борисович, или как вас там, я совсем запутался, как же вы говорите, что и расхитителям дано проникать сюда, если у них нет этого дара?

– Во-от! Теперь-то ты смекаешь? Они-то как раз и расхитили множество из знаний Божьих, которые им удалось отыскать и хитрым образом присвоить себе. Эти самые знания содержат в себе его волю и силу, и они-то как раз и наделяют человека такой силой, проникать сюда, в этот мир.

– И что же?

– Иногда мне удается отловить и уничтожить их, иногда это делают мои стражи, но большинство из них весьма изощрены и люты.