* * * Старый актер умер. Должно быть, в ушах его звучали и мои аплодисменты давности двадцатилетней. И он унес их с собою. «Вся в бликах солнечных таверна...»
* * * Вся в бликах солнечных таверна, плутуют игроки, наверно, богиня жуликов Лаверна и бог Гермес; то скарабеев разбирают, то договоры расторгают, то долг прощают наперед. А уж во что они играют, — кто разберет. ВИЗИТ
1. «Капель протечек, дорожный глетчер...»
Н. Малевской-Малевич
* * * Капель протечек, дорожный глетчер — всего-навсего шлейфа свей, когда к вам является в дом под вечер одна из знакомых фей. Проснется душа, припомнив крестины, настроясь на светлый лад; три мышки, три книжки, всплеск ультрамарина, утешительный шоколад. Пройдя под арку, судьбы подарки с трофеями вне перемен: Фея Сирени, Фея Дарений и эта по имени N. 2. «Вот наконец приходит нежданный гость...»
* * * Вот наконец приходит нежданный гость, плащ с клетчатой подстежкой, ротанговая трость, а с ним вместо собачки его любимый кот, немыслимый пятнистый ловец-экзот, подвалов откровенье и чердаков исход. Париж вполне недостижим, а Ява далеко, я подаю им кофий и молоко, сухарики кошачьи, тост со сковороды, тут главное — общенье, не до еды. Нет в доме совиньона, клико, перно, и гость глядит в окошко, а кот — в окно, чуть теплится батарея, свет с печки бряк, безумный телевизор заглох, пошляк. Вот царствие земное, его углы, влекущие верблюда в ушко иглы, простор ночной ведуты вбирает зрак да тополиный птичий ареопаг. Мой книжный виноградник, таящий гроздь, с улыбкою обходит незваный гость, не вест и ост над крышей, а весть и ость; а для кота весь город — сплошной сераль, не зря преодолел он такую даль. 3. «А когда метель закрутит...»
* * * А когда метель закрутит белую юлу на льду, стану гостьей запоздалой, на Галерную пойду. Засыпает снег порталы, охмуряет на ходу. То-то кружатся у Пряжки карнавальные дворы, там скульптура обезьянки, тут крысенок из норы; Снежевинка со Снегуркой притаились до поры. Свет фонарный виден еле в вечер икс в квартале зет. Что со мною в самом деле столько зим и столько лет, что ж я шляюсь по метели, мне другого места нет. Карту городскую кроет весь аркан всея аркад, вьюга брезжит, ветер воет, ахает чердачный скат. Но хозяева откроют, если в этот час не спят. «Коротких лет и улиц длинных...»
* * * Коротких лет и улиц длинных шаги и присно, и допрежь. Всех глиняных и всех неглинных ход, бос, и сир, и наг, и пеш. Как шли! как по миру, бывало, уже ни с чем, еще смеясь, когда за нами поспевала луна, поодаль затаясь. ОТВЕТ ОТПРАВИТЕЛЮ
Я разучилась, прости, отвечать на письма и разучилась писать их: слух навострила, слушаю издали молча, внемлю в немотстве. Но я почти согласна, что жизнь проходит, только не так, как пешеходы, или тела животных, чьи походки чеканны. Перемещенье, да; но без названья. Если впасть в неподвижность, как спящий некто, то в движенье приходят нивы и веси, гуляют сосны, вожжи дорог, тропы, даже восхолмия, даже горы. Однажды мимо меня проплыла деревня, ее подгоняли плес, плот поля и луга, и мне показалось, что я жила в ней когда-то, а может быть, и теперь она дом родимый, мои посланья хранит вон тот чердак среброкрылый, потому их никто получить не может. «Есть тексты...»
* * * Есть тексты, что мы так и не прочли. Мы привязались к чтиву. Но ведь чтенье пока что существует, а пророки к нам обращаются еще, и что-то значат насканские рисунки на полях. ДИАЛОГ
(«Почему неделя...»)
* * * — Почему неделя длится так долго, а жизнь кратка? — ...время — бегущая строка... ТОПОЛИНЫЕ ТРОПЫ
1. «Преодолев проем дверной...»
* * * Преодолев проем дверной, двор, арку и фасад с лепниной, из бесконечности дурной брести тропою тополиной из края, что так нем и глух, где сутолоку, скобки, скобы, — всё выстлал безмятежный пух сил жизненных древесной пробы. Весь город устремился в рай и ты за ним шажком степенным. Оазис, караван-сарай с кавказским и альпийским пленным, влюбленными в простор дерев, открывший им свою шкатулку волшебную, понаторев в мелодии, обретшей втулку, вращение, напев, молчок. Степь подпуши нас умаляет, а поля времени волчок по свею мягкому гуляет. Идем, дай руку мне, смелей, шагни в воздушную текстуру. Наш город полон тополей, еще не вырубленных сдуру. Молитвенные Флор и Лавр, два НЛО из недр Центавра, сторожевые Ставр и Гавр — защита северного лавра. Его бессмертная листва глядится фениксом из пены, и тополиная канва ткет городские гобелены. Пройдя по отмелям времен, почуя ветреность погоды, ужо доставит почтальон письмо, плутавшее полгода. Поэт был прав: любовь и корь — древнейшие на свете крепи; так наряжай их, осокорь, в свой одуванчиковый пепел. В цвету Киприда тополей легла под поступи и стопы, щадит небесный водолей ее блуждающие тропы. И мы бродили в них, дружок, и ясно видели с тобою на стёжках ангельский стежок неуловимого прибоя. 2. «Дивен был город привоем...»
* * * Дивен был город привоем, вечности, голубем сизым, нерукотворным подбоем раннеапостольской ризы. Кто его время сверстает в книгу, листы обретая? Все тополиная стая, вся тополиная стая! 3. «Образ любленый...»
* * * Образ любленый, подреберный, неооторжимый свет очей, пух серебристый, князь Серебряный да белая сирень ночей, флюгарки звук, слог полуночницы и горстка ландышей из рук лесной цветочницы. 4. «Стригут тополя стригали...»
* * * Стригут тополя стригали садов и бульваров, а мы собираем прутья. Солнце в воде банки стеклянной на подоконнике, снулом со снежной зимы. Окна глядят на восток. Первая зелень листвы. Вайи букетов весны. Прозы Базунова розга с духом горько-морозным. Мольберт и старая парта натюрморта начала марта. Родимые ветви-вести, норд-осту знак о зюйд-весте. 5. «Отару зеленую стричь будут снова и внова...»
* * * Отару зеленую стричь будут снова и снова. За зеленым руном, раз не выпало золотого! Если бы в землю воткнуть приснопамятных вёсен букеты, мы бы жили в целительнодышащей роще Аэта в нашем архипелаге свиданий, полетов, присутствий, где над чистой водою зеленые овцы пасутся. 6. «Двоюродный брат...»
* * * Двоюродный брат любимой ивы Дездемоны, родственник талащаника и ломашника, ракиты и тальника, вербы-хлёст на ветру, ветлы на юру! Только выйду на улицу, слышу голос твой плещущий: topoli vox. 7. «Я тебе скажу, взяв в кавычки...»
* * * Я тебе скажу, взяв в кавычки: «Делают из тополей спички». В древе, в его ласковом храме, спит маленькое жадное пламя. Потряси коробком над ухом, зазвенит шаркунок летящим пухом, летним милым бураном, нашим зачарованным романом, открывающимся без метафор на странице со словом «мутабор». 8. «Генеалогий образ подробный...»
* * * Генеалогий образ подробный, пухообильный, пламяподобный, заговоренный, жизнеспособный, в зеркале водном вспоен рекою и нарисован детской рукою. Только зажмурься: в солнечном лете струи постволий, память поветий. Корпускулярной дымкою плыло, а уродилось и осенило. 9. «Право на выдох...»
* * * Право на выдох и вдох в обиходах дневных — древо друидов наших дворов проходных. Право на отдых: за рампой ночных фонарей тополю оду услышать, чей автор — Борей. В горлышках пробок с продромом чужих эстакад право на тропы в компании пеших дриад. 10. «Опять в урочный час весны...»
* * * Опять в урочный час весны проснутся почек мириады: идет Хозяин тишины из ботанического сада. ЗНОЙ
Озвучен воздуха зурной с шоссе без привидений веек, смурной колониальный зной томит Карельский перешеек. Цветет замызганный залив, лишенный призраков купален, скучает воровской калиф в пещерности опочивален. Горят остатки тихих дач дней допотопного модерна, надрывен комариный плач, но глух москит и нем, наверно. Ждет электричку гюль-мулла в мечтах о поприще пустыни, о караване из села в одну из притч о блудном сыне. Щебечут зяблики в райке, пока в партере вянут розы; ты погадай мне по руке и нагадай дожди и грозы. На Щучье едет мэм-сахиб в авто оттенка белой ночи, ее бой-френд почти погиб, «конкретно... — лепеча, — короче... Помоечные джунгли сплошь в гламурных банках и обертках, а водомерок не вернешь, поговорим об уховертках, о непроросших семенах, о тине, топи блат и иле, о рыжей поросли сумах и об артезианских снах на новодельном суахили. Дев здешних не загнать в сераль они в купальниках из смеха иссушенную дразнят даль парами экстази и эха, и прячет даль сарай один, таящий сено и полову, где чистит нищий Аладдин ночную ржавчину былого. «Отсюда не видать, когда спадет жара...»
* * * Отсюда не видать, когда спадет жара. Пока передохнуть нам, видно, не пора, наука летних чар свои разделы множит. Зубри, абитуриент, с руки выпускника электрику грозы, акустику ее же, динамику дождя и статику цветка. Сегодня, милый мой, судьба огнеопасна, расширила зрачки, со спичками шаля. Над ртутью на июль алхимия не властна, но в аурум влюблен цыганский мёд шмеля. Рули, дневной лихач, в мотель спеша за тенью, где, вперив в солнцепек полубезумный зрак, стоит рычащий пес полдневным привиденьем полночного шоссе — раздавленных собак. Жара влюбилась в зной иль крутит шашни он с ней, и, пережив с трудом дневное вещество, стоит ночной мираж на реках вавилонских, попробуй не уснуть и различить его. СКАЗОЧКА
Чуя грозовую тучку идут маменьки за ручку с Коленьками, пляж проведав, или с Машеньками. Всюду замки людоедов с башенками. Нынче тут кота не сыщешь, псы их рвали по дворищам, хворь растратила. Бессапожны мчатся, босы на газоновы покосы молча затемно. Стены замковы объяла тьма заведомо. А где мельница стояла, нам неведомо, дом сгорел, мука пропала; сетку мелкую нахмуря накомарника, по ослиной лупят шкуре два ударника. И округой людоед привечается, то в сугроб, а то в сморчка превращается, то он мухою навозной в фортку просится, то подростком узкозадым в «карте» носится. Но в хибарке средь болот с печкой, с нарами, шепчут ивы, что живет тетка старая, а всего-то у нее и имущества, что клюка со слабиной для могущества, грядка в полтора шажка, паутина с мизгирем, ковш с котомочкой и два красных сапожка для котеночка. «Тут строятся розничным строем ударных бригад...»
* * * Тут строятся розничным строем ударных бригад фальшивомонетчик, начетчик, ответчик и лауреат. Газонокосилка футбольное поле наводит — ох, воет! — на луг. Вот разве зима принесет тишину, милый друг, в снега упакует уродливых зданий несметную рать. А нынче на страты чужих легионов ты взгляда не трать. «Трактир при тракте подожгли...»
* * * Трактир при тракте подожгли, теперь тут зиждется в пыли полупустой и сонный шалман пристанционный. В лавчонке рядом продают гроздей полунезрелый брют, а огурец там бешен, на химии помешан. Мой поезд не придет никак, зато несется порожняк за партией товара, и я ему не пара. «В курортной зоне бродят вертухаи...»
* * * В курортной зоне бродят вертухаи, начальничков от жизни сторожат. Как высоки острожные заборы! Еще таятся в летнем камуфляже воспоминаний минные поля, исходы белок и ежей незримы; но музыка последние посты с проигранных полей и рощ снимает, луна играет в светомаскировку, и маскхалаты шьют войска зимы. «Коринфяне, сегодня Петр и Павел...»
* * * Коринфяне, сегодня Петр и Павел, но в Тире и в Твери всё норовим мы жить противу правил, что нам ни говори. Теперь сними мужской наряд, Омфала, всем одиночествам, знать, лет по сто, так много зноя, а любви так мало, что мы почти никто. У воздуха подплавлен каждый ярус над незадачливым мирком вещей, а мы плывем, раз поднят белый парус дневных ночей. Плывем куда придется, как придется, в Саратов, в Сан-Хосе; но, уроженцы или инородцы, неисправимы все. Акустикой лазури говорит нам: «Коринфяне!» — бескрайний небосвод. Залив цветет, а звезд еще не видно, к тому идет. Апостольские дни бредут по лугу, их календарь отложим на потом, но что ни строй, дворец или лачугу, выходит мертвый дом. И, интегралы превзойди, иль дроби, нескладной жизни комната тесна. Коринфяне, еще раз час нам пробил очнуться ото сна. Непостижимых крыл летят пушинки и ночь нежна, а белая и желтая кувшинки — две девы из псалма. Где затаились Веспер и Стожары, мы все, как суховей. О смысле выспреннем хвалы и славы задумались мерцающие главы ночных церквей. «В сундучке воображенья...»
* * * В сундучке воображенья сновиденья спят. Ах, под музыку иную, в день обычный выходную, там играют представленье «Царь Кандавл». Там поют, читая мифы: «Тенерифе! Тенерифе!» — хоры грамотных сирен. Вторят им с ладьи поморы: «Холмогоры! Холмогоры!» А у монастырских стен, там, где иноки гуляют, им на скрипочке играет гражданин травы изок. И Начальник тишины знает: травы зелены, лазорев лён, сады в яблонях и в вишнях, осанна в вышних. «Где-нибудь в Брекчии...»
* * * Где-нибудь в Брекчии после мессы под витражом цветным похоронили бы тебя на маленьком кладбище под белым мраморным камушком с черным крестиком. Где-нибудь в Грузии упокоилась бы ты в беседке-усыпальнице на приусадебном участке родственников между огородом и розарием. Где-нибудь сто лет назад в России-матушке спала бы ты под кустом сиреневым за сельской церковью. А здесь и сейчас лечили тебя ядом безвременья, сожгли в пещном пламени, а прах твой развеяли над городской речкою. Вот и плачут по тебе, голубушка, белый камушек Брекчии, розы Имеретии, сирени Врубеля, старый серебристый деревянный крест за городом Мышкиным, горы Рифейские да воды Летейские. ПЕРЕД ОСЕНЬЮ
1. «Остудой полон каждый плёс...»
* * * Остудой полон каждый плёс, утратив летнюю истому, и даже своенравный пес кукожится и жмется к дому. Отказывайся, покриви душой, настроясь понаивней, забыть о жизни и любви, как хвори нам велят и ливни. 2. «Слетает желтый лист в тетрадь...»
* * * Слетает желтый лист в тетрадь, школярские раскрылись астры, и нам вольно перебирать осенних признаков кадастры, улавливая на лету на полуслове, полужесте всех описей неполноту с перечислениями вместе. 3. «Из гроз подвесив потолок...»
* * * Из гроз подвесив потолок, разбойный ветер Ванька Каин свистит в свисток, трясет силок, вольнолюбив и неприкаян, чтоб выветрить в который раз литературные отнорки, где гений места ищет лаз и ловит нас на оговорке. 4. «Хотя, по правде говоря...»
* * * Хотя, по правде говоря, не хочет ватерпас погоды, предчувствуя до сентября предмайской сутолоки всходы, и, дочитавши без затей учебник беспечальных правил, наш водосбор своих детей в сад завтрашний уже отправил. СОЙКИ
С пропавших соек болтовнею пронзительный день был таков. То вечер явится желною, то утро россыпью дроздов. Как лето к осени кренили, слетая стайкою с грозы, малютку перышко сронили лазоревее бирюзы. Должно быть, отлетели в даты, давно сорвавшиеся с крыл, где милый мой отец когда-то случайно сойку подстрелил. Заводят свадебные хоты на берегах нездешних рек, где их хазарские заботы оценят римлянин и грек. БЕЗ НАЗВАНИЯ
1. «Ты мне все-таки снишься в предзимнюю ночь...»
