Что это за пьеса? Я спрашиваю: что это за пьеса? Вы только гляньте на массовку: комиссары, сатрапы, рабочие, крестьяне, Гай Юлий, Марк Аврелий, Мичурин, Чапаев, партизаны, шваль раз, шваль два, предатель, мюриды, вождь, мировая буржуазия, два гипнотизера, оратор, министры, проститутки, пионерки, педерасты, привидения, рокеры, четыре блатаря и три мушкетера. Где я возьму столько народу? И почему в первом акте героиня все время спит? Ах, она во все трех спит? Это сон, что ли? Аллегорий народ не поймет. Символами я сам сыт по горло. Может, она — Спящая Красавица? Тогда почему... Ах, вот как... Нет, мы такую пьесу ставить не будем. Да, я хочу водевильчик! Да, я хочу фантастику! Где же тут-то фантастика? Да, и чтобы вместо комиссаров марсиане. Вместо проституток пришельцы. И антураж: ну, там, тропический лес, лунный грунт, Чичен-Ица, морское дно. Все, все, все. Поговорили. У нас тут не демонстрация возможностей. У нас театр. ОПИСАНИЕ ФОТОГРАФИЙ
1. На выставке фотографий Бориса Смелова
Вере Моисеевой
Чей-то праздник новогодний, дело правое, белая кудель Господня в небе плавает. Если оптика и око не отступят при сличенье, образумятся, — из известного далёка серебристое свеченье образуется. И листва приступит снимку свет раздаривать, не о лимбе, но о нимбе разговаривать. Не кивай мне — то-то, то-то! — над пенатами; вот и я смирилась с фото- аппаратами, с этой маленькой картинкой препаратною, различившей паутинку над парадною. А уж так он был мне жуток, угол зрения, растащивший промежуток на мгновения. 2. «Это мы, типиконовы типы...»
Наталии Гамба
* * * Это мы, типиконовы типы, по дороге из Яжелбиц в Рим на светящемся дагерротипе безымянной гурьбою стоим. Все детали, от шляпки до трости, от веранды до старой скамьи, говорят: мы незваные гости и случайные гостьи ничьи. Притаились улиток улики, тени скарба, вещдоки жилья, а за домом полно земляники на урочной поляне ея. 3. «У врат виллы Рено в Келломяках...»
* * * У врат виллы Рено в Келломяках, черных, кружевных, чугунных, у прерванной войною ограды гениальный физиолог Павлов, первый нобелеат России, стоит с трехлетним ребенком, кузеном любимой внучки, который совсем недавно в глубокой старости умер в Чили, где, закрыв глаза, слушал Шопена, когда играл его Клаудио Аррау, где иногда вечерами ему встречался слепой библиотекарь по имени Хорхе Луис Борхес. Впрочем, может, память меня подводит, и перед нами ребенок, живший в Лейпциге потом полстолетья, получая там письма от брата со штемпелем почты чилийской; тогда это тот, младший, спасшийся некогда чудом, уехавший от войны с напрасной смертью на старом велосипеде, прислоненном к чьей-то ограде, как две капли воды похожем на велосипед нобелеата из Келломяк довоенных, оставшийся за рамкою кадра. Вот стоят они на фото за ручку, старик великий да маленький мальчик, а за ними лес из сирени из полузабвенной сказки, а за ними водоем стоячий с прозрачной проточной водою, и кто-то в фонтан бросает монетку, чтобы вернуться. 4. «Мэм-сахиб едет в лодке...»
* * * Мэм-сахиб едет в лодке, едет в лодке снимать фотки. Греби быстрей, тайский рыбак, Все ты делаешь не так. Эвоэ-эй, навались, гребцы, убегут закатные светцы. Туда, туда, куда я хочу, вы гребёте, а я плачу. Успели, ура, на бал световой, щелкни затвором — и вечер твой! Гребцы отдыхают, круги в глазах, а белая леди сидит в слезах, счастлива, ах, умилена: в неть красоту поймала она! Вот и фото листок цветной: мертвое небо с мертвой волной, а между ними, смолы черней, на скелете моста театр теней. 5. «В каком-то темном веществе...»
* * * В каком-то темном веществе все пятеро под низким сводом судьбы, главою ко главе, перед тектоном и просодом. Война к концу, как ни темней; зажаты рамкою формата, все лица в высветах теней прекрасны нищенским сфумато. Мать бесконечно молода и юн отец в пещерной клети, лишь бабушка глядит туда, где тьма рождает все на свете. В улыбке робок детский взгляд, дед счастлив, в кителе по выю, и кукла в фотоаппарат глядится, панночка на Вия. Мгла Рембрандта, ее лучи подобны отсветам над Летой, и все на карточке — врачи, кроме меня и куклы этой. 6. «На заре великой фототрилогии...»
* * * На заре великой фототрилогии всех снимали по другой технологии. И на наши, извини, незалежности смотрят прадеды сквозь слой безмятежности. И не пялится никто, и не косится, время в веке их легко переносится. Там в лугах хранит пчела мысль о пчельнике, в колыбелях спят вожди и подельники, там терпение и труд награждаются, и куда-то серебро осаждается. 7. «Останови мне эту птицу в полете...»
* * * Останови мне эту птицу в полете, только живою, слышишь, только живою. Статуи — да; а что делать с магмою плоти, если душа в ней плещет? Или с желною, принадлежащей утром воздуха струям? Вряд ли стоп-кадры даже старт или финиш. Как всё текуче, право, и неминуем знак миновать, только оком окинешь. Видели, как летела, мелкая ора, но наши мысль и чувства — мыта и выра; нам остаются разве пятна узора бабочки на булавке после эфира. Что наша жизнь за пташка, что за плутовка. Запахов шлейфы, звуков в образах милых, всплески сердцебиенья, рифм огласовка. Останови мне мгновенье! — О, я не в силах. 8. «Где-то под Лугой...»
* * * Где-то под Лугой быстрая речка прозрачна, глубока, что колодезь, в извилистом русле мчит на закате в полном молчанье, а берег крут и обрывист, разве что спрыгнешь или сползешь, — как войти в воду? Вечно тут солнце, жизнь неприметна, невозмутима, у серебристых ворот брезжат березы, сияют спицы бесшумных велосипедов, бродят котята, может, и ливенка дышит, еле играет, бабушка смотрит в оконце, жаворонок-солист на нити притинной, тихое лето. Где-то под Лугой, не знаю, не помню, но где-то. 9. «Оркестровкою нонета для мифических капелл...»
Константину Афанасьеву
* * * Оркестровкою нонета для мифических капелл всех гречанок Мусагета скромный ФЭД запечатлел. В профиль и вполоборота дивы с ног до головы, вот сидят они на фото в обрамлении листвы. То уток кустов неяркий, то основа лип в ходу; видно, павловские парки с царскосельскими в ладу. Складки, тени, флажолеты, старомодных струнных строй, черно-белые портреты без обманки цветовой. Эта в измеренье оном, та в Кастальском холодке с серебристым камертоном в отчеканенной руке. Снят немой суфлер Эола, хоры Павловских ветвей и примкнувший к девам соло царскосельский соловей. 10. «Все ипостаси черт твоих...»
* * * Все ипостаси черт твоих на бабочке фотоисчадий, где негатив и позитив сокрыты в оттиске печати. Тут притаился ряд миров полуискусственного толка, откуда вышел ты на зов или нашелся, как иголка. То губы ты решил скривить, а то нахмурился неловко, тебя не может уловить оптическая мышеловка. 11. «Слышишь на волне растений...»
* * * Слышишь на волне растений травный звон косы? Таня, это тени, тени, армия росы. Видно, местом время стало, место — муравой, а когорты или алы рябью луговой. Дросулитов разглядела, встала на бегу и себя запечатлела тенью на лугу. Весь фотоальбом скитаний в метках красоты. Таня, это тени, Таня, так же, как и ты. Мир не стар, но и не нов он, камерный факир, от руки закомпонован, иллюзорен, сир. Это только тени, Таня, цифровых цензур, взглядов полное собранье, полное цезур. ПРИЕЗД
Успели затащить пожитки в пылу приезда, везде разложены манатки и причиндалы, узлы, котомки и корзинки, кошачьи клетки, мешки, баулы для мунгурок: дорожный хаос. Волна житейской барахолки врасплох застала углы, отнорки с закутками, сиденья, створки. Находка для искусствоведки из малолеток — необъяснимых инсталляций ряды и группы, спроста их городит усталость, что с теснотою азартно режется в избытки перемещений, пока, проверив ручку двери на отпечатки, мы обрели свои подушки и спим в остатке. «Не томят тебя ни минусы, ни плюсы...»
* * * Не томят тебя ни минусы, ни плюсы, невозвратности немая благодать; то колеса, то копыта, то турусы, лишь скончания дороге не видать. Так счастливого пути, как говорится, но ни счастья, ни неволь и ни охот ты не ищешь, потому что путь — страница, потому что ты — странствующий рыцарь, как Константы Ильдефонс и Дон Кихот. ГУМИЛЕВ В ТЕРИОКАХ
(стихи из романа)
1. Детали романа
Превозмогая косность строфики влеченья и самообмана, гуляют северные тропики прибрежной полосой романа. Ветвями обрамленный, купами вне суеты и вне мороки, собор кронштадтский с круглым куполом с залива видят Териоки. Театр уж полон, вечер близится, с ним пешеходы и пройдохи; утомлено и солнце кризисом сознанья, жанра и эпохи. И чей-то сон, что нынче тесен нам и истреблен на полустоне, бредет по этажам и лесенкам волшебной Виллою Лепони. В тени ключицы и уключины, потерян ключ, полны ресницы букетами полуколючими из финских роз и медуницы. И от обеда и до ужина, влюблен в актерку Кавальканти, не помнит ресторан «Жемчужина» о жемчугах и о Леванте. Вздох моря слышится за дюнами, в ночи постскриптум половицы; все воплотится, что задумано, а вещный мир развеществится. Прибрежных сосен истуканами дом обведен, хоть строй и редок, и синевою остаканены все натюрморты напоследок. Корабль шекспировский причаливал и удалялся от причала, а платье темное прощальное она еще не надевала. Контрабандист казненный хаживал по досочкам с кормы до юта, и всем бессонницу отваживал известный доктор Дапертутто. Но были странны в этом странствии для Оллинпяя и для Ино две интермедии Сервантеса и сводничества Арлекина, что все про свадьбу, свадьбу спрашивал, а наш герой смотрел с охотой, как ветер волны разукрашивал цветущих сосен позолотой. 2. На вилле Лепони
Где говорят на одном языке вышина с быстриною, девушка стала поэту тайной женою. Пересыпать прибрежный песок, горсти всей горстью. В доме Эшеров слушали стены гостя и гостью, ветер играл в дом-лабиринт, сквозняки, точно дети, по коридорам и лестницам, в мансарде, зале и клети в жмурки играли, в прятки, неуловимы. Дружили осока, сирень и шиповник с коробочкой грима. Адом играл в шарабан, где бродячие комедианты роли зубрили, спали, играли в фанты. Снились поэту: капкан, палач, лавра и Троя; а девушке: колыбель да луг над рекою. Сизигийным приливом дышал залив, зеленью — птичья агора, а из Кронштадта был слышен звон Андреевского собора. 3. Проиграл
Да, проиграл тебя, да, проиграл, в меркаторские карты, в карты Проппа, во все, что тень азарта: в кости, в пробы пера или в играющий кимвал. И прокутил тебя, и прогулял. Ночь больше не бела, зато шиповник ал, сыграли пьесу, занавес упал. У чтицы на губах не лепестки, а ложь, рептильный говорок, где слов не разберешь, биограф графоман и на руку нечист. Из книги бытия неровно вырван лист, не вычитать судьбу мне в старом фолианте. — Наль, где ты, Наль? — Я умер, Дамаянти. 4. Разные лестницы
По лестнице вниз, в кромешную тьму, на улицу бед. «Сколько входов в дом на берегу, а выхода нет». Ах, маленький трап в одну из кают под чаячий ор. Где грай, там и рай, где хор, там простор. «Изгнанники мы и расстались, а птицы в Эдеме остались». В доме на берегу пели ступеньки вверх, вторил флюгером бриз. В свинцовом беззвучии подземелий по лестнице вниз. Как отличаются жизнь и казнь, так эти лестницы две. Черная от светлой, потайная от запретной, шито белой ниткою на черном шве. 5. Действующие лица
Все были тут: залив, туман, закат, утопленник, Принцесса и Аббат, художник, шведка, девочки, актер с фамилией картавой, сцена, хор, дед моего фотографа и дед Георгия, поэт, еще поэт (Бог любит троицу), сон доктора, Гомер, сонм зрителей, свидетелей партер, незримого Лепони тайный штат, Кронштадт-могила, колыбель-Кронштадт, нарушивший молчания спецхран Эдгара По раскаркавшийся вран. 6. Ночной кошмар
Фигуры умолчанья немы, не встанет дыба на дыбы Свинцовым всадником системы всематериальной ворожбы. Сожжет листы подметных справок (икс с игреком — сексот, филёр) вне мизансцены очных ставок подземной пыточной суфлёр. Вот кто пришел, жить, братцы, любо, на мой расстрел (добьют штыком?), намазать позабыла губы, но подвела глаза тайком, видать, ты им не доплясала, мне не отрубят головы, чтоб ты ее не поднимала с переменившей цвет травы. «Проснись, проснись, во сне ты стонешь, стучишь зубами и скрипишь, как будто ты кого хоронишь и на могиле свежей спишь...» «Смерть мне и снилась, дорогая, на берегах ничьих морей, а с нею женщина другая, как рифма к гибели моей. Говорила, приговаривала: приговор готов, в Могилевскую губернию поедешь, Гумилев. Сейчас я подыму подушку, почти светло, окно с сосной, кошмар ушел, усни, подружка, нет, погоди, побудь со мной». 7. Луг
Еще одна забытая страница (собрать их все по строчке, по стежку!): похожий на сенатора возница их на телеге привезет к лужку. Судьбы возничий, финн зеленоокий, даритель, их ввергает в этот круг, в плутающий в лесах за Териоки — цветы по пояс! — разнотравный луг. Там, наверху, что снег ланской и лонский, — армада, облачные корабли. Надев шубейки широты чухонской, жужжат своё шумерские шмели. В полдневный зной всё соткано из света, кому бы тут еще смотреть в зенит? Одни сообщники любви и лета — кипрей, и зверобой, и аконит. О дреме луговой лучи расскажут историю вне пыла и остуд, стебельчатые швы им пальцы свяжут, соцветья рукава переплетут. Громоздкие венки плетешь, подруга, легчайшие венцы в ромашках сплошь. Остановила войско калиюга, на перемирие весь мир похож. Но с мельницы уже грядет возничий, чу, скрип колесный, значит, едем вспять, вне вотчины цветной капеллы птичьей Финляндии Фарландией не стать. Сноп луговой в ее объятьях едет, задумчиво жует он стебелек, но на глазах, как лето тонет в Лете, нисходит лепет в пятистопный слог. Но версты продлены и дериваты, на Вечность с легкостью растянут свет, а летнего романа день девятый — на девять месяцев или на девять лет. Хоть древу суждена одна из веток, расстанемся на вы, а не на ты. Но я увижу в мире напоследок цветы и луг, цветы, цветы, цветы. 8. Лёд
— О, как я рада вашему приезду! Весь этот ужас. Бедный Сапунов. В тот день он заходил к нам. Не один, с Принцессою. Мы долго пили чай и говорили. Он все повторял, что не умеет плавать. А Кузмин и спутницы его уже их ждали за пенистым шампанским в Казино. И лодка дожидалась у воды. — А Смерть ждала свиданья с Сапуновым. Где это было? — Кажется, отсюда отправились. О, если бы я знала, я ни за что б не отпустила их! — Свидания со Смертью не отменишь, на то и притча есть. Не может быть! Я провалился тут под лед однажды два года или полтора тому. Мы шли с Войтинской и ее подругой. Я ей позировал, и мой портрет был так удачен! Я с ней флиртовал... — Вы, видимо, флиртуете со всеми. — Нет, не со всеми. Я изображал, почти шутя, пред нею паладина, как будто мне лет десять, и «Айвенго» я дочитал вчера. Я звал ее Прекрасной Дамой... нет, не как у Блока! Я просто Дамой звал ее. Она считала все за шутку, за игру, но так и было. Берегом мы шли. Ноябрь являл календы или иды, предзимье, совершенно зимний холод, до декабря рукой подать. Декабрь отчетливо был виден, точно форт «Тотлебен» или «Обручев». Песок покрыт был снегом. Только что в торосы пляж не успел одеться, как обычно, и гладкий лед напоминал каток дней гимназических, одна обманка. Наслушавшись речей витиеватых (произносил я их, как на театре), художница моя сняла перчатку, в нее вложила шишку — и на лед швырнула, как на рыцарском турнире могла бы ее бросить на арену. Я и пошел перчатку доставать, не верный рыцарь, так послушный пес. Я шел по водам, по границе волн и воздуха, прихваченной морозом, мне было весело, Кронштадт маячил, и от припая и до горизонта всё белое безмолвие меня в пространную прогулку приглашало, дождавшись, наконец, шагов моих. Но лед был тонок, подломился враз, и я свалился в ледяную воду. Войтинская с подругой закричали, я выбрался, перчатка утонула. Как горевал я о своих ботинках, представьте, щегольских! Но на портрете, конечно, их не видно. Что за место коварное! Со мною лед играл, художника вода не пощадила. Невесело тонуть навеселе. А в молодости воздух, точно опий... — Так тело его найдено в Кронштадте? — Подводные теченья принесли, играющий прибоем летний ветер; утопленник их изучал пять дней. По правде говоря, я и приехал, едва узнав, успев перечитать «Утопленника» пушкинского. Сети, и это «под окном и у ворот...» Но он сидел у вас перед отплытьем... — В последний раз и за последним чаем. — — Вода и лед. Как много в мире знаков. Встречаются среди голубоглазых такие существа, чей взор небесный воды чистейшей горных водоемов меняется порой на взгляд стальной, и ледяными страшными очами, как с глетчера глядел бы джинна призрак, они в тебя вперяются нежданно с упорством оживающих химер. 9. Открытка
Не узнаю вас с давних пор. Мы с вами зиму разбудили? Ни Казимир, ни Теодор, ни Карл о вас не говорили. Не поднимая головы, — вот и глаза не помню эти, — летели в хороводе вы в прозрачном фокинском балете. Наш санный конь узду изгрыз, и плыл со мною в хлопьях снега оживший Рериха эскиз, испанка из Лопе де Вега. Какому образу верна? Закинувшая руки ива, песчинка, ракушка, волна ночного дюнного залива. Жемчужинка была в руке, да потерялось диво где-то, — удачи Мюзера? в песке у ног ночного парапета? К метаморфозам я готов, не сыщется жена из нежных в разоре будущих годов станиц и станций незалежных, ни в переулке у моста, ни у шального поворота неузнаваемая та с растаявшего ночью фото, легко уплывшая из рук... И виду не подам, не выдам... Найдет в вещах твоих наш внук мою открытку с Порт-Саидом. 10. Прогулка с чайкой
Сегодня не санный полоз с лошадиной силой коня, — маленький разноцветный поезд в Териоки примчит меня. Куокколантие, Антинкату мойра вышила по канве, кузнечики, как цикады, песни юга поют в траве по-фински или по-русски? Прибоя шажки — стежки, к ним двустворчатые моллюски ползут, подъяв гребешки. И я гляжу, как Овидий, на северных волн блага; а чайки наелись мидий и ищут в них жемчуга. Флёр чеховского расставанья, юности пелена. Романтичная на расстояньи, чайка вблизи страшна. Слоев эфира торпеда, пугало сов и птах, морская Ника, Победа, одетая в пух и прах. Если и есть в ней чары, то это наверняка когтя и клюва пара: молота и крюка. И мне жаль, о моя пропажа, что тебе показать не могу этот портрет в пейзаже: чайку на берегу. 11. Дочка прачки
Где зарыли, как бродячего пса, в девять утра или в три часа? Где убили в тридцать пять лет? И не сказать, что свидетелей нет: всё видала наверняка дочка прачки, дитя Чека. У стиральной доски росла, а все не отмоется добела. Мойка, стирка, навырост, в рост, то Поцелуев, то Прачечный мост. И — ухвати кленовый листок — этот верткий козий мосток через Леты летний поток. Дочка прачки, дитя Чека, да речка Лубянка, дочка лубка. Контрамарка в расстрельный ряд, эти стреляют, а те глядят вместо театра и вместо кино: хлеба нет, а зрелищ полно. Кроме убиваемых и убийц — зрительница, зритель из кровопийц. Обсуждают, кто умер как, вампир, упыриха и вурдалак. «Улыбнулся и докурил». Аплодисменты у могил. «Помер шикарно, на все сто», — делегатка в летнем пальто от партии Красного Чулка дочка прачки из Чека. Скоро ее пустой конвой подбросит на «марусе» домой. Неча на зеркало ей пенять (левое на правое поменять, швами наружу, задом наперед); с губчека помаду сотрет, скинет кровавые башмаки, умоет руки после реки, сбросит забрызганное пальтецо и наденет своё лицо; вот только рот всё похож на пасть и брови с бровью не совпасть. «Выдали те, Гумилев, литеру ост-вест, Могилевская губерния, земской уезд». «В яблочко, — хрипло, — видал миндал, а ты не думал и не гадал». 12. Форт
Эскарп с оттенком — умбры? прели? — выводит кисть, корму и ют; из вод, из аквы акварели чудные крепости встают. Цепь миражей, готовых к бою, одеты камнем, поднят флаг, за сотню лет покрыт травою их насыпной архипелаг; Фортификации, богине и обороны, и войны, ветхозаветной героине, их капища посвящены. Куртины, крепи, горжа, пристань, потерны, где и в полдень ночь, всяк каземат для Монте-Кристо, аббата Фариа и проч., — подобны сну, Бермуды оны балтийские собрались в ряд, в них спят драконы и горгоны, и пушки с пристани палят. Они в туман и в шквал рядятся, прибоя слыша белый стих, и все мечтатели стремятся к ним в утлых яликах своих. Зимой поставлена на сушу необъяснимая страна, томя мальчишескую душу, с полета птичьего видна. Врагам, знать, действует на нервы сия когорта из когорт, где самый главный — «Павел Первый», краса и гордость, чудо-форт. Тюремный замок Иф со стражей, Везувий минный в мирном сне, и призрачные экипажи на нем, как рыбка на блесне. Набатный взрыв-сигнал был страшен, сигнал Кронштадту восставать, форт потерял одну из башен, пока и было что терять. Поставлена, как рупор, веха, а по волнам и по морям — расстрелов гибельное эхо да осыпи могильных ям. В самоубийцу-скорпиона державе вздумалось играть. Ей время жить сегодня оно, настало время умирать. Да что же убивать так любо?! особо любо ни за что. Двенадцать блоковских, как зубы драконьи: тысяча, сам-сто. Форт «Павел Первый» взят простором, взлетать на воздух — тяжкий труд; лихие игрецы с «Авроры» его по пьянке подорвут. Прощайтесь с фортом-великаном, со ставшим черепом челом. На сутки остров стал вулканом, убийцей, камнепадом, злом. Окошки выбиты в округе, летят осколки, валуны, бушует пламя в адском круге себе объявленной войны. Остатки альфы и омеги побиты камнем и огнем. Всю ночь на дальнем финском бреге светло от зарева, как днем. Чуть-чуть позвякивают стекла в прибрежных дачах Териок, а на Васильевском издрогла душа, и весь Рамбов из дрог... Вой, грохот, рев, удушье пыли, гул, стон деревьев вековых. И тихо разве что в могиле в двух милях от Пороховых. «Забыв, зачем плясунья пляшет...»
* * * Забыв, зачем плясунья пляшет, забыв Прюдома и Вечеллио, идет один из братьев наших по обмелевшему ущелью. Не защититься утром утлым от гарпии с коварством женским ни этим слухом абсолютным, ни этим зрением вселенским. «Что видали? На что отвечали?..»
* * * Что видали? На что отвечали? Приготовились к волчьей зиме? Отвлекают меня от печали голоса пустолаек во тьме. Одолели бы горестей свора и забот мелкозубых зверье, если б, прихвостень, маленький сторож, не ночное стаккато твоё. Кто-то бродит легко и незримо, точно инопланетная пыль? Или заполночь следует мимо торопящийся автомобиль? Еж шуршит? Или ветка упала? Пес бездомный промчал во всю прыть? Или попросту время настало на своем языке говорить. Отгоняя всех татей заочно, слух и дух полусонный смущать и о жизни своей краткосрочной галактической мгле возвещать. «Связь через астероид Джулия...»
* * * Связь через астероид Джулия. Как слышишь меня? Дождь отсекает лишнее до запятых. Осенью дышат, осенью все зеленя, видя себя сновидчески в листьях златых. Августа звезд проявленных, гаснущих астр, римского императора-тезки портрет. Связь через астероид Джулия — в сколько лет раз? Нечего и высчитывать, времени нет. Днем прилетали бабочки наперебой: два адмирала, траурниц выводок весь, павлиний глаз подсматривал, знать, за тобой, а мотылек подбадривал воздуха взвесь. Пруд отражал два облака, десять дерев, неотразимых вылетов не было в нем, но пробирался травами маленький лев, может, прислал таможенник, в охру одев? В киновари и камеди веток каркас, явлен закатом зрению образ его. Связь через астероид Джулия, старый карасс, где о любви задумалось темное вещество. «Закулисный набор бездомных шляп...»
Бахыту Кенжееву
* * * Закулисный набор бездомных шляп карманного театра «Приют комедианта». Соломенное трепаное канотье, переживающее сотое лето. Черная с фиалками и вуалеткой — ах, травиата моя, виолетта! — бабочки кокон. Где, извините, тот локон?.. Мятый фетр с кривого гвоздя с головы с чужого плеча. Арлекин, забери свою треуголку! Коломбина, ты посеяла «менингитку»! Смеральдина, напяль капор! Пьеро, твоя панамка пылится за дверью! Уходим, уходим. Приют минутен, комедиант бесприютен. Пусть других подстерегают эти шапки, эти шляпки-невидимки начала посеребренного века: только надень — исчезнешь! «Что за шум? ночная птица, призрак сада Дюсерсо?..»
* * * Что за шум? ночная птица, призрак сада Дюсерсо? или счетчика крутится заводное колесо? Может, дождь подкрался с ходу, звездный омут замутил? сновиденье на свободу некто спящий отпустил? может, все, что отшумело, распахнуло свой придел, треск эфира очумелый мошкой в ухо залетел? Эхо выдоха залива ловит леса бурелом, или еж наш прозорливый сквозь листву и напролом... Кто-то, кто уполномочен, шлет нам шорохом привет, или просто нынче ночью так озвучен лунный свет. ЗАБЫТЫЙ РАЁК
1. «Мы все твои дети, забытый раёк...»
* * * Мы все твои дети, забытый раёк, мансарды с холстами цветной уголок, Монмартр подчердачья, где плачут, и пьют, и заполночь хором «Колечко» поют, галёрка искусства, каминный сверчок, одно поднебесье да сцены клочок! С любовью из горней страны назывной, где умбра с лазурью в палитре одной, где взгляд, точно голубя, даль приняла, мечту голубятни, два сизых крыла, где на фисгармонии что ни играй, всё Бах Иоганн да потерянный рай. 2. «Прощай, мастерских городская гряда...»
* * * Прощай, мастерских городская гряда, притворства волна докатилась сюда, дельцы от искусства, бездельников понт, гламурный гостиничный «евроремонт», начетчик с фамилией Несдоброво. Но жизнь воплощается из ничего. 3. «Плыви, натюрморт по воздушной реке...»
* * * Плыви, натюрморт, по воздушной реке в Лапуте ночной, перелетном Райке, пейзаж, проступай на воздусях ведут, тебя вытесняют, а ты тут как тут, и в здешнем тумане, что зрячим открыт, улыбка портрета, как прежде, парит. Художник неведом и ходит пешком, гуляет с ним муза, с любимым дружком, быльем поросло, а опять за свое, он дарит ей розу и пишет ее. И сызнова бродит по векам ея то оторопь быта, то свет бытия. 4. «В надмирном окне, растворенном во сне...»
* * * В надмирном окне, растворенном во сне, забытый раёк, вспоминай обо мне! «Тает сахар дня...»
* * * тает сахар дня вскрыты вены нефти саранча дискотек поедает время подари мне колечко с чароитом слепи мне китайцев стану расставлять на столе цветные фигурки меньше мизинца «Старый актер умер...»
