«Ставни стучат, как в английском романе...»
* * * Ставни стучат, как в английском романе. Ветер втащил темноту на аркане. Вечер бежал раньше времени прочь, вместо него воробьиная ночь. Там, за окном, — оркестровая яма, соло и хоры из шума и гама, рушится ветка, за нею сосна, лиственным стоном кустов пленена; свет выключается, гасится с ходу, — кто там читает в такую погоду? — хляби разверзлись одна за одной, занавес падает водной стеной. «Океанида... — шепчу, — Бореада...» И засыпаю внутри водопада. СЕНТЯБРЬ
1. «Лежит, пространство сотворя...»
* * * Лежит, пространство сотворя, признав со временем родство, инструментарий сентября из планетария его. Кому цыплят считать пора, тот их сочтет и будет прав, а наша песенка стара упавших яблок, сонных трав. 2. «Заметок на полях миры...»
* * * Заметок на полях миры, забытых именин и строк, неотторгаемой игры неувядаемый венок, да фисгармония, как рай на чердаке сквозь пыль и прах: ведь у нее, что ни играй, молитва на уме да Бах. 3. «Переливаясь через край...»
* * * Переливаясь через край, звучит в окне ночной нонет, но сводит резвый водограй слова и музыку на нет. Сентябрь уводит нас с тобой в такую даль на полчаса, где лишь валторна и гобой вливают в слух наперебой лесных провалов адреса. «Объезжать Исаакий при полной луне...»
* * * Объезжать Исаакий при полной луне, когда ангелов стая крылата вдвойне и темны кавалькада и страта; вот два конника, с детства знакомые мне: Коллеони и Гатамелатта. А за ними три наших царя вчетвером, два коня на дыбы под небесным шатром аравийских в значительных позах, а четвертый из тяжеловозов. Диоскуры манежа, конюший, под стать двум квартетам ковбоев по хватке, и квадрига, конечно, что ж ей отставать, Главной арки штабной делегатке. И вослед этой рати (с ней накоротке темный ветер на бронзовочерной реке), завершая волшебные скачки, едет маленький Пушкин на резвом коньке, а за ним лилипут на собачке. «Я замки воздушные строю...»
* * * Я замки воздушные строю, в их горницах встав на постой, с бессонницей, старшей сестрою, и с младшей сестренкой мечтой, а то и со средней сестрицей, любимицей слова «люблю», голубушкой, певчею птицей, синиц и оленей кормлю. Малюточке Козетте, такая егоза...»
* * * Малюточке Козетте, такая егоза, козюлька и козявка попались на глаза. Она их уважала, тихохонько пасла, на веточку сажала, на листике несла, по очереди, дáбы не мыкались толпой, их к маковой росинке вела на водопой. Да как-то проглядела, сама не поняла, козюлька улетела, козявка уползла. «О да, мечтала я прожить в тени...»
* * * О, да, мечтала я прожить в тени, вне склок и дрязг, в своем углу за книгой, чтоб тихие классические дни соединяло время нотной лигой. Так землянике хорошо в тиши поодаль от тропы и от дороги. Я сердцу повторяла: не спеши... — но запиналась вдруг на полуслоге. Но иногда, глаза открыв во тьме, я просыпалась, словно от удара, и вспыхивала в этот миг во мне колючая конструкция радара. «В музыкальную спрятан шкатулку...»
* * * В музыкальную спрятан шкатулку струнный лепет изнанки моста. Вот собрались и мы на прогулку и раскрыли два старых зонта. Всюду дождь, на губах и на веках, морось льнет к переплеску волны на осенних каналах и реках, на каналах и реках весны. Килобайты погод, миллилитры, акварельная нынче пора, серы проблеск, оттенок селитры, ртутный блик и отлив серебра. Ох, ни нити сухой, шито-крыто, в решето зонт играет и в сито, и над всей нищетой бытия и умыта с утра, и открыта барбизонская школа чутья. «Гребни волн, плавники волн, волн рыбьи тела...»
* * * Гребни волн, плавники волн, волн рыбьи тела и кудрявого отрока адыгейские очи. И влетают кентавры в чем мать родила в черноморскую гладь по прошествии ночи. Так плыви же, плыви, хохоча во весь рот, узнавай эту соль, ведь волна неизменна, из которой твой вымерший древний народ увидал выходящей Анадиомену. Ихтиандр, ребятенок, античный герой, через марево мифов бредущий по пляжу, отпечаток ступни, как на глине сырой след ладони Творца, оставляя в пейзаже. Так плыви же, плыви, ойкумен твоих мир по-младенчески древен и неиссякаем, там глядел на трирему, а тут на буксир, обретая в прибрежной толпе Навсикаю. «Дегустатор забвенья...»
* * * Дегустатор забвенья задумался и притих. Что о старых винах сказать, если время выпило их? Виноградных улиток растаяло лунное стадо, каждый завиток, каждая гроздь, вся соть; но вино воспевало и вашу нежную плоть, босоногие давильщицы винограда. ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ
Для нитки божество игла, для мухи мушмула. Мне лавка древностей мила, я в детстве в ней жила. Сидел Персей или Тезей под люстрой за столом, а мышь музейная музей именовала «дом». В одной из ваз цвело быльё, спал отеть в сундучке, а пыль гнездо вила свое в укромном уголке. Ни слова из портретных уст, часов шажки легки. Я в этом сонмище искусств любила закутки. Ведь в них, куда себя ни день, не слава и хвала, а притаившаяся тень подругой мне была. Не золото и не поталь влекли — сверчок трущоб или рояльная педаль для эха всех чащоб. Люблю я окна на восток с тех пор и до седин и золоченый завиток от рам всея картин. Барометр снится мне отцов и дедов метроном и свет от уличных светцов на потолке лепном. В дворцовой утвари тех лет сохранен красоты секрет, а в памяти лишь тень и свет, и им предела нет. «Весь этот жизненный уклад...»
* * * Весь этот жизненный уклад ушел в романс или эклогу, так отлетает аромат, выветриваясь понемногу. Пока что живопись видна, но переходит в чин эстампа, еще лампада зелена, и лампа зелена, и лампа. Свари мне соус буайябез, подружка бабушки любимой, там, где барометра отвес не бредит Римом или Лимой, где аноним и имярек пропажу ищут и находят, а церковь греческую снег крещенской радостью обводит, где топятся камин и печь, с мороза по-январски пылки, и ни секунды не сберечь: уже у Вечности в копилке. БУДУЩЕЕ НАСТАНЕТ
1. «В золоте и лазури...»
* * * В золоте и лазури будущее настанет, будет извергаться Везувий, будет тонуть «Титаник». Вспахан надел угодий, патент процветанья выдан, но из-под ног уходит почва времен Эвклида. Что ж ты цветешь, ввергая в нежность на полувздохе, розою, дорогая, на пустыре эпохи. 2. «Вот он идет...»
* * * Вот он идет, наша надежда, в старой беретке. В узелке у него хлеб насущный. Сейчас он сочинит песню, и будущее настанет. 3. «Назови античные одежды...»
* * * — Назови античные одежды. — Тога и стола. — Что ты знаешь о всадниках? — Войско монголов, чувство лука и стремени. — Главное свойство глагола? — Он в будущем времени. «Это не соло уже, но еще не трио...»
* * * Это не соло уже, но еще не трио, два гитариста, как два человека из Рио. За стеной в кариатидах невские воды, у молодости в горсти капля свободы. Приносит вздохи Альгамбры и Лохнагара в литературный вечер рокот гитары. Смешав с искусственным светом вечные тени, над очарованным залом стоят на сцене в мечтах неопределенных, в рубашках мятых два альбигойца конца шестидесятых. «Было давно? — Длится и днесь...»
* * * Было давно? — Длится и днесь. Вы уже там? — Мы еще здесь. Виден ли створ? — Слышен из шхер. Шепот и плеск? — Музыка сфер. Воды поют? — Даже роса. На голоса? — На голоса! «Живя во власти Льва, ночного Зодиака...»
* * * Живя во власти Льва, ночного Зодиака, где сырость норовит вползти по складкам в плед, когда не протоплю, я мерзну, как собака, в ледащем свитерке из пролетевших лет. Вернулся на чердак полет летучей мыши, и снова мимо троп грядет шуршащий ёж, в салазках домовой в час ночи едет с крыши, по стыкам старых стен прокатывая дрожь. Вступают в диалог сверчок и древоточец, так много стало звезд, что не хватает глаз, и к четырем утра на сне сосредоточась, уходят цвет веранд и полусвет террас. ГОРОДСКОЙ РОМАНС
Шел я с Дульной на Курковую, а когда совсем продрог, ветер сдул шапчонку новую на крещатике дорог. Я бежал за ней обочиной по Затворной, Межевой, от Прикладной, чуть подмоченной, до дождливой Ложевой. И у дома деревянного в безымянном тупике меня встретила румяная с моей кепочкой в руке. Приусадебными вспольями в дом вела она меня, самоварными угольями безоружного пленя. За пороховою мельницей и живу теперь я с ней, с кружевницей, рукодельницей, оружейницей моей. За ложбинкой подкалитною я на девок не гляжу, и теперь на Дроболитную по Лафетному хожу. ПУТЕШЕСТВИЕ
Нине Буториной-Васильевой
Подружка детства! Рея, греки тебе друзья — да Магеллан с Колумбом. Не земные вехи, не горы, долы или реки, нас разделяет — океан. По воле Божией перечить судьбе самой — суровый дар. Какие звезды в этот вечер вдоль побережий и наречий земной просматривают шар? Стихии первозданной блики корабль твой пестуют во мгле, когда твой родственник великий глядит задумчиво из книги, раскрытой на моем столе. Уснул, в Атлантику вплывая, твой сын у жизни на краю. На зыби — зыбка вековая, неслышно качка килевая лепечет: баюшки-баю. Как рыбка, спит над Атлантидой больной младенец. Глубина, след женский на воде, из виду пропавший, шепот нереиды, ночь, океан, фонарь, волна. В мой день влилась печали йота, ночная капелька чернил, промеры недоступны лоту, просторы перешли в высоты, мы стали точками мерил. Светило из воды вставало, чтоб в воду кануть ввечеру, смерть от младенца отступала, а небо пересоставляло свой звездный атлас на юру. Где весь июнь заря алела, а полночь мчалась без весла, на водах древнего предела Млекопитательница пела, Путеводительница шла. Всё плыло — сутки, зодиаки, вода нейтральной полосы, мальки, русалки, сны, каяки, а день и ночь меняли знаки в игре в песочные часы. И каждый океанский атом вбирала в донные поля (всё — с Ниагарским водопадом, Невой, Босфором и Евфратом) двухполушарная Земля. Подружка детства! светом выткан мелка след юрский на доске, туманность скручена в улитку, и ты напишешь мне открытку на корабельном ветерке. «Они были из тех гостей, что уходят рано...»
* * * Они были из тех гостей, что уходят рано, не успев засидеться, забыть, для чего пришли, Альбионовы правнуки в старых плащах тумана, в чьих глазах морская волна с полосой земли. Эта стать с прямой спиною сродни геройству быть собою там, где чужие и где свои, оставаясь самой любовью, что, в общем, свойство всех известных и всех безвестных из их семьи. И пока нам дано вспоминать, потеряв из виду, за бокалом Аи, за тропою ночных рябин, они вовремя возвращаются в Атлантиду, подымающуюся к случаю из глубин. Они были из тех, которыми удостоен город, им вслед вздыхающий неспроста парой дышащих иорданских черных промоин накануне Крещенья у Охтинского моста. «В колониальной нашей лавке...»
* * * В колониальной нашей лавке давно провалены все явки, все перепутаны пароли на этикетках, сидят ночные чак-мооли в злаченых клетках; квакушки,птицы и собаки — сплошные символы и знаки, и всякий идольчик точеный необорим, как кот ученый из дебрей Явы, а уж турусы на колесах — одна растрава. Тома с банановой бумагой сродни искусам, и я томлюсь туземной тягой к стеклянным бусам. Но всё мне тут не по карману, резьба кальяна, ни бондиана, ни гондвана, аргентум серег и солонок, лишь бубенцов дешевых пара да керамический слоненок с Мадагаскара. «Град святого Петра, тебя выбелил град...»
* * * Град Святого Петра, тебя выбелил град, обесцветили высолы красных бригад, невеселых побелок, где в созвездье Весов и в созвездье Часов запирается твой солончак на засов двух ржавеющих стрелок. И не то чтоб Дидим, а почти побратим, блудный брат в друга, в гостя легко обратим в твоих тайных карталах; в них палаткою в храме застыл Севморпуть, вмерз в пространство, которого не развернуть перекройкой кварталов. Но ты все-таки длишься молвою из уст, тенью порскаешь вдруг из куста или в куст, прорастаешь в забытом газоне искусств, не сдающийся клевер; не тебе своё «never!» кричит воронок, стае вечных гусей, ее вектору в срок перелета на север. «Горит, как солнце, центр земной...»
* * * Горит, как солнце, центр земной, а солнце катится как с кручи, и в колбе светится цветной гомункул доктора Петруччи. Пылает тигельным огнем ртуть, этот пункт шкалы прокатный, и брезжит за моим окном пейзаж чеканный и закатный. «Наговорили, что плоть излучает какое-то поле...»
* * * Наговорили, что плоть излучает какое-то поле, наговорили, что наши границы — размыты. Милый, с чем смешаны мы и кто мы с тобою в этих объемах кубизмом одетого быта? Перышко вечное! Строчки под пальцами кружат. Кисть невеликая! Краски стекают — картиной. Милый, такая судьба нам: в жару или в стужу между вещами и ветром служить серединой. Ночь очевидна и невероятна трикратно, всё в ней охота на лис и волна по сувою. Милый, смотри, как над нами плывут безвозвратно Сфинкса лицо, облака и луна над Невою. ИЗ ЦИКЛА «ДРИАДА»
(«Робкое дерево, робкое тело...»)
Ларисе Ёлкиной
Робкое дерево, робкое тело, хрупкое телево, кроткое дево, талово тулово, плоти кувшин, грусть сокрушающий лепет крушин, знак пограничного племени, чадо думы людской и цветущего сада, овеществление книжных тирад, простолюдинка древесных триад — дриада. «Три осуществленных мира...»
* * * Три осуществленных мира, утроенье бытия: новорожденное солнце, приостывшая планета, хладнокровная луна. Трех времен разброд по нитке, три орбиты разрывают безвоздушное пространство на неравные куски. Солнце греет мне виски, холодит луна затылок, а планета дарит хлеб, затаив в середке пламя. Солнце правит пьесой утра, у планеты роль дневная, а вечерняя досталась зачарованной луне. Ночь таит четвертый образ, безголосый и безликий. «Лосиная шкура на крыше сарая...»
* * * Лосиная шкура на крыше сарая, косматая, тертая, к ночи сырая, осенний мотив. Колеблется август, колышутся ели, и птахи слетелись на старом наделе, крыла распустив. Небесный клочок, бирюзовые перья, томится крылечко, не хлопая дверью, ступеньки тоски. Дубленая шкура судьбы одичала, того и не счесть, что давно обветшало, итак, начинается осень с начала и с красной строки. Примета одна, паучок коси-сено, касается лба и слетает с колена, июлю верна. Осенним полна осязанием кожа, а даль неприветлива и непригожа и наклонена. «Я тебя прошу: подмети мне осень...»
* * * Я тебя прошу: подмети мне осень, усмири листвы рыжую поземку, брось мне на крыльцо ветвь сосны зеленой и побудь со мной, вольный сын эфира! тучные стада отсылай подальше, овчара отар облачных — за ними, пусть подсветят солнц однодневных лики буйный палисад позднего пространства, где цветет теперь только роза ветра, зеркала морей вечный многолетник. «Стопленочное домино...»
* * * Стопленочное домино на множество персон, твое любимое кино — обычный смертный сон. А мой театр — всегда вертеп, в нем куколки парят, и в свете святочных судеб у них глаза горят. ДВОР
Не то кинто, не то как тот степист на каблуках три курящих повара в дурацких колпаках. Помойки прихлебатели для мартовских утех, двунадесять хвостатых, впрочем, куцый громче всех. Отряд летучих беженцев, избравших данный брег, все чайки безымянные и чайка имярек. От них взлетают в стороны — кто стаю расплескал? — все вороны как вороны и столетний аксакал, и голуби, ах, турманы, почтовые крыла, два палевых, и сизые, и белый добела. Мы все тут персоналии, кто за рулем, кто шмыг, малярши, водопроводчики, орлы из прощелыг, пенсионеры, две школьницы — с клиентами, увы... — три рокера с окраины и джокер из Москвы, служивые, бывалые, студенты, детвора, городская сумасшедшая, начальница двора, по четвергам и вторникам в полночный час былой — прозрачный призрак дворника с мистической метлой. А надо всей компанией, как гордость и краса, любимый мой брандмауэр с оконцем в небеса. «Взять и смешать...»
* * * взять и смешать праздничный эль с праздничным «эль» в слове «люблю» РЕЖИССЕР
