Помоги проекту - поделись книгой:
— А ты что за ключ нашел?
— Ржавый гаечный.
— Что ты с ним сделал?
— На что он мне в лесу, тяжесть лишнюю таскать. Выкинул к чертовой матери.
Одна из текстильщиц-красоток с кафедры текстиля нашла ключик маленький-маленький, зато блестящий, неизвестно для чего и непонятно от чего.
Ну, а река, то есть любовь, оказалась самым разнообразным разделом теста. Встречались реки, похожие на море, мельче ручьев, горные, обмелевшие, пересохшие, мутные, прозрачные насквозь. В реке купались, плавали, умывались, мыли ноги, стирали носки, пускали бумажные кораблики, тонули, плыли на веслах, намывали золото, поили скотину, набирали воду в чайник.
Самым экзотическим ответом речной тематики был признан финал теста из уст медлительного, неразговорчивого, симпатичного всем, а многим напоминавшего Обломова Валерия Масличкина:
— Река? Так зимой дело было, на ту сторону почти перешел, на другой берег выбрался, только тогда и понял, что реку миновал, по лодкам перевернутым.
Знатоки утверждали: это один из самых точных тестов в мире. Кажется, и вправду ответы совпадали со свойствами отвечавших.
Стену, например, то есть препятствие в жизни, не все обходили, пробивали, перелезали, перелетали, подкапывали, предоставляли самой себе, махнув рукой и повернув в другую сторону; один написал на стене нехорошее слово, другой лег спать возле нее в тенечке, третий ее разрушил. Нашелся и такой, что ушел обратно, вернулся с контейнером кирпича, достроил еще три стены, в центре избушку и зажил припеваючи.
— Так не годится! Ты же должен идти дальше, дойти до реки…
— На что мне река? У меня на участке колодец есть. И не уговаривайте.
Ключ в траве — единственному из будущих художников — попался не оловянный, чугунный, бронзовый, деревянный, стальной, позолоченный, а водяной: родник.
— Ну, как какой ключ? Чистый, холодный. Всякий напьется, да еще на всех останется.
А сибиряк из нашей группы на вопрос — что он в лесу делает — ответил:
— Корову ищу.
Джотто
Некогда услышала я от Ларисы Ёлкиной:
— Когда я в юности впервые увидела работы Джотто, мне стало жаль, что я не католичка.
Позавчера мне повезло: я смогла добраться до Эрмитажа, пробежать по залам, галереям, анфиладам его, простоять десять минут возле привезенной из Италии
Эти десять минут, оставшуюся часть дня до ночи и весь следующий день до ночи я помнила себя, но мне было все равно, кто я.
Рядом с водителем
Дедушка подарил мне детскую книжку об автомобилях, дорожных знаках, правилах уличного движения и прочем под названием «Рядом с водителем». Мне очень нравилось сидеть рядом с ним в его «победе». Машину он водил хорошо. Меня (в десять лет) он тоже было начал учить вождению. Я удивляла его: машина у меня начинала движение плавно, не прыгала, как частенько у начинающих, как лягушка, я легко вписывалась в неширокие валдайские повороты с улочки на мосток через канавку, ведущий к воротам: но стоило впереди появиться не то что машине либо велосипедисту, а даже собаке, я тормозила и останавливалась. Видимо, была бы я подходящим шофером для Сахары. Много позже, студенткой, узнала я на лекциях по инженерной психологии, что люди делятся на обладающих вниманием рассеянным или направленным. Первые — операторы, шоферы, дирижеры, диспетчеры. Нас тестировали, у меня оказалось мощное направленное внимание. Лазер вместо веера, необходимого человеку за рулем.
Дед водил свою «победу» идеально, талантливо, как все, что он делал. Только однажды вез он всю семью из гостей с площади Труда на угол Невского и Маяковского по средней (разделяющей встречные потоки) белой полосе Невского. Был он навеселе, несся как бешеный, подъехав, открыл ворота во двор ударом бампера. Бабушка сидела рядом с ним, отец с матерью и со мной — сзади. Мчались в полном молчании, никто ни слова не проронил. Доехали, однако.
На валдайских дорогах открыла я полную ноншалантность коров (все стадо неспешно перло по шоссе, звеня боталами, бубенчиками, колокольчиками, жуя, на гудки и крики не реагируя) и необъяснимость куриных мозгов: вот стоит курица на обочине, стоит, стоит, а как только метра на три машину подпустит — перебегает, голенастая экстремалка, дорогу маниакально: дороги должны были бы быть усеяны куриными трупиками, тварей спасали шоферская натренированность, личная курья скорость да куриный бог. В камикадзе играли одни куры, петухи вели себя монументально, вальяжно наблюдая за дурьим своим гаремом да за залетными средствами передвижения.
Когда дорогу перебегала черная кошка, дедушка чуть притормаживал, произнося фразу из шоферского катехизиса: «Предупредительные знаки действительны на один квартал».
Воспоминания Гоцци
Одной из любимых моих книг в детстве были «Пьесы-сказки» Карло Гоцци. Тем интереснее было в муратовских «Образах Италии» прочесть о воспоминаниях драматурга, автора «Турандот» и «Короля-оленя», одного из творцов комедии дель арте. Мемуары Гоцци назывались «Ненужные воспоминания». Страницы их напоминали тексты Гофмана, повествовали о нелепых совпадениях, шутках таинственных сил, преследовавших Гоцци на улицах Венеции, в его имении во Фриуле; даже конфеты, которыми угощал его отбивший у него любовницу, актрису Теодору Риччи, франт Гратароль, назывались «diablotins de Naples» — «неаполитанские дьяволята». Персонажами его пьес были демоны, феи, он показывал публике чары и колдовство, соблазнял ее магией и сам считал: подобная игра безнаказанной быть не может.
Закрытие сезона
Закрытие летнего сезона ознаменовалось традиционным заплывом на резиновых надувных бабах (в натуральную величину, из sex-shop’a) по порогам Вуоксы под крики зрителей и вопли участников заплыва; молчали только розовые голышки.
В ночь
В ночь после дня рождения Растрелли мусульманский месяц висел над Смольным собором, задевая верхний купол его, верхнюю башенку нижним рогом своим.
Пес
Так стар и слаб был пес, что крысы ему в конуре хвост погрызли. Хозяева отводили глаза, жалели пса, не могли его усыпить, ждали, когда сдохнет.
Чулаки
Хоронили Михаила Чулаки, которого сбила машина, мчавшаяся по улице Металлостроя (куда переехал он незадолго до того из двухфасадного дома Толстого на Фонтанке). Днем по телевизору сообщили: «Владелец “мерседеса” сбил пенсионера»; вечером сказали иначе: владелец «мерседеса» таковым и остался, а вместо «пенсионера» уже произнесли «писателя Михаила Чулаки, председателя Союза писателей».
Чулаки гулял с собакой, переходил улицу; возможно, он видел автомобиль, но ему и в голову не пришло, что водитель не затормозит перед пешеходом; его отличало несколько преувеличенное, если можно так выразиться, чувство собственного достоинства, он был грек свободный, и жил в нем дух агоры. В конце гражданской панихиды недаром вышла петербургская гречанка Елена Кирхоглани из Общества защиты животных и сказала: «Он оберегал братьев наших меньших от зла, которое им в нашем мире часто причиняют, а себя уберечь не сумел. Но я знаю: теперь он в лучшем мире, где зла нет».
Чулаки считал себя атеистом, жил как христианин, была некая справедливость в том, что во главе писательского союза стоит психиатр, но до его гибели неведомо было, что за его плечами незримо пребывали греческий хор и греческий Рок.
Джек плотника
Джек сопровождал плотника неотступно.
Пес был большой, желто-серый, круглолобый дворняга, обретший после лет заброшенности и уличной жизни хозяина: совершенно счастливый.
Плотника, приехавшего на заработки из Средней Азии, звали Георгием: возможно, на самом деле его имя было Джафар или Юсуф. Дома осталась у него большая семья, по образованию он был врач, а здесь, на Карельском перешейке, он входил в компанию смуглых гастарбайтеров, подчинявшихся своему самостийному суровому прорабу. Он не сразу привык к зиме, осени, холоду, года два кашлял, потом втянулся в новую жизнь.
Собаку он назвал Джеком. Джек плотника ходил с хозяином на работу. Если хозяина подвозили на автомобильной развалюшке, бежал за машиной, если хозяин ехал на старом велосипеде, рысил за велосипедом.
Иногда работодатели, к которым плотник нанимался вне бригады на сверхурочную индивидуальную починку забора, балкона или крыльца, выносили Джеку миску с тюрей — остатками супа, каши, куда накрошен был хлеб, в редкие дни удачи попадалась косточка. Съев, пес подходил к дарителю, смотрел в глаза, на секунду ложился у ног — благодарил — и тотчас отходил занять свой пост поблизости от хозяина. Хозяин был для него отцом и божеством, на хозяина изливались собачья преданность и благодарность.
Если дети заказчиков слишком донимали Джека, он позволял себе гавкнуть, но хозяин говорил укоризненно: «Джек, что ты, тише, тише», — и пес, пристыженный, виляя хвостом, замолкал.
В тот день хозяин со своей бригадой работал на берегу залива на одной из строек, где теперь новое кафе. Джек замешкался в прибрежном лесу, отвлекся, плотник уже стал исчезать из поля зрения за постройкой, пес рванул за ним, и тут его сбила несущаяся без руля и без ветрил иномарка, естественно, не остановившаяся и не пытавшаяся притормозить, подумаешь, одной бродячей собакой меньше, их так часто сбивали лихачи на этом асфальте, не одну находили утром на обочине после вечерних увеселительных гонок шоссейных, особенно по понедельникам.
Когда плотник подбежал к Джеку, тот был еще жив и успел лизнуть хозяину руку.
Плотник закопал своего пса в лесу, посидел у его могилы, он сидел бы и дольше, но надо было идти работать.
Думаю, Джек плотника был по сравнению с человеком, промчавшимся сквозь его жизнь, чтобы прервать ее, на шикарном авто, прямо-таки высшим существом, да их и сравнивать было нельзя, как нельзя сравнить ангела и одноклеточное.
Будильник
— Видимо, эта история, — начала свой рассказ троюродная моя тетушка художница Коринна Претро, — связана с описью имущества, которую производили сотрудники карательных органов при аресте.
В деревне Анаево, где жили родственники моей матери, Ждановы, все бежали от раскулачивания, осталась только бабушка с моим маленьким братом и его дядей четырнадцати лет. Для брата Вади самым ценным предметом была губная гармошка; он кричал: «Бабушка, прячь гармошку,
Братья Претро — мои дед и дядя по отцовской линии. Александр Александрович, мой дед, окончил Военно-медицинскую академию, а дядя мой двоюродный, Ипполит Александрович, — Академию художеств. Александр Александрович с русско-японской войны привез брату будильник, в те времена предмет редкий.
В 1937 году Ипполита Претро арестовали, приговорили к десяти годам заключения без права переписки. Тогда никто не знал, что эта формулировка означала расстрел, верили, ждали.
В 1956 году к моему отцу на квартиру — в его отсутствие, разговаривала с пришедшим мачеха, вторая жена, — приходит человек, говорит:
— Я был в лагере с вашим дядей на Дальнем Востоке, в 1942 году он умер, просил вам часы передать.
И, отдав будильник, быстро уходит.
История никого не насторожила, отец дядин будильник опознал, а поскольку принесший его человек оставил адрес, пошел по этому адресу, где ему сказали, что жилец умер.
В какой-то момент женщина, большая поклонница архитектора Претро, жившая в построенной им даче Клейнмихеля, стала заниматься биографией Ипполита Александровича.
А мой преподаватель из Академии художеств позвонил мне и сказал, что прочел в газете отрывок из мартиролога, где написано было, что Ипполит Претро расстрелян в 1937 году, что я и рассказываю поклоннице моего двоюродного дяди.
Она находит в архиве документы, дело с признательными показаниями,
Уже прочтя мартиролог, после 2000 года я стала выяснять, когда погиб родной мой дядя, мамин брат, инженер Лев Жданов, и выяснила, что его расстреляли в Левашове 20 декабря в один день с Ипполитом Претро; знакомы они не были.
Сыну (отцу моему) выдали документ, что И. А. Претро умер в воркутинских лагерях от рака печени.
Что это было? Кто принес дядин будильник? Один из производивших опись, положивший часы в карман? Почему он его вернул? Совесть замучила? Отчего выдумал он историю о знакомстве лагерном с Ипполитом на Дальнем Востоке? Трудно себе представить — теперь, когда мы прочитали «Архипелаг ГУЛАГ», рассказы Шаламова, прозу Домбровского, — что заключенный мог доехать до воркутинского лагеря с экзотическим будильником среди немудрящего своего скарба. Может, туда доехал в качестве охранника тот, кто взял себе будильник при дядином аресте, — и возвратился к 1956 году?
Будильник на эти вопросы не отвечает, хотя работает по сей день. Он отсчитывает время суток. Вот только голос у него пропал.
Бахча
Историю про бахчу рассказывал студентам ленинградского института полковник в отставке с военной кафедры по фамилии Сергеев.
То был один из эпизодов Сталинградской битвы, длившейся около двух лет, что само по себе не совпадает с нашими представлениями о битве, сражении «здесь и сейчас», батальной массовой сцене из кинофильма.
Было жарко, солдаты сидели в окопах, траншеях, подбрустверных блиндажах, время плавилось под палящим солнцем, и никто не наступал: ни наши, ни немцы. Все сторожили свои траншеи, ждали приказа; в южном мареве казалось солдатам, что о них забыли.
А между окопами противников находился баштан, бахча, арбузная делянка, известный южанам огород в поле, под который отведен был суходол речной поймы здешней степи.
Как все бахчи Тамани, Темрюка, Поволжья, эта чувствовала себя великолепно в сухом и жарком летнем воздухе, прекрасны были ее арбузы, citrullus lunatus, зеленые глобусы, не помеченные широтами, в одних полосках долгот.
После долгих суток сидения на сводящем с ума зное солдаты из обеих окопных линий повадились ходить за арбузами.
Сначала ближе к ночи.
Потом вечерами.
Некоторые, особо отчаянные, по утрам.
Ни немцы не стреляли в наших, ни наши в немцев, арбузное колдовство действовало на всех, словно впали в детство, в другую реальность, помеченную вкусом розово-алой, утоляющей жажду воды и жизни мякоти кавунов.
Так и сидели в траншеях по обе стороны бахчи, потеряв дням счет, — пока не остался среди стелящихся ветвящихся стеблей один арбуз.
И за этот арбуз стали драться два солдата, немецкий и советский. Сначала почти шутя, молча, потом, озлившись, с выкриками, каждому из своего окопа тоже кричали, подбадривая, на своем языке. У дерущихся шла кровь носом, арбуз покатился по земле, раскололся с треском, и поднялись окопы, начался бой, такой же страшный, как все бои Сталинградской битвы, всего этого театра военных действий, не соблюдавшего единства времени, только единство места.
Чердачный сапожник
Детство моего отчима Бориса Александровича Самотокина, генерала, главного нейрохирурга Советской армии (чьи блистательные операции знали во всем мире; когда был он на медицинском конгрессе в Японии, услышавший его фамилию зал разразился аплодисментами, как в театре), пришлось на нищие двадцатые годы.
Жила семья в Графском переулке, неподалеку от Владимирской площади, до Фонтанки рукой подать. В советское время переулок переименовали в Пролетарский, теперь он опять Графский. Компания мальчишек, игравших в мяч во дворе-колодце, подрабатывала, как могла: пикалили на Фонтанке плывущие бревна и доски (доставали их самодельной «пикалкой» — шестом с прибитым на конце гвоздем), продавали на дрова, помогали подвезти или поднести вещи, выручали мелочь, на вырученные деньги покупали леденец или мороженое; иногда тот, кто их нанимал, обманывал их, вместо денег награждая помощника тычком, это воспринималось как величайшее оскорбление, вселенская несправедливость.
Под самой крышей жил на мансарде, на чердаке старый еврей-сапожник, наверху стучал он молотком, внизу стучали по мячу (и мячом об стенку) ребята. Из всех мальчишек выделял старый сапожник маленького Борю (словно чуял мастеровой будущего мастерового). Распахивалось чердачное окно, высовывался старик в ермолке, крича: «Борух, иди на вирóх»! Запыхавшись, мальчик бежал вверх по лестнице, старик трепал его по волосам, мальчика всегда ждало в крохотной комнатушке нехитрое угощение: леденец ли, пряник — и подарок: денежка, свистулька, игрушка.
Во время войны попавшую в оккупацию сестру Бориса Александровича Анну, похожую на брата, высокую, черноволосую, чернобровую, голубоглазую, с крупной лепки лицом (в роду у них были болгары), не раз загоняли фашисты в толпу предназначенных к расстрелу еврейских семей, крича: «Юден, юден!» За нее вступались местные полицаи, ее отпускали.
Позже, уже начальником кафедры (и клиники), он всегда выручал молодых талантливых докторов-евреев, которых «по пятому пункту» собирались распределить кого на Дальний Восток, кого поближе к Магадану, хлопотал за них, спорил с начальством, врача оставляли в Ленинграде.
Думаю, кроме личного склада и убеждений, срабатывали в нем это «юден, юден!», чуть не лишившее его сестры, да сопровождаемый легким эхом двора-колодца голос его старого друга: «Борух, иди на вирох!»
Мзия
На дипломе кафедры дизайна Высшего художественно-промышленного училища имени Мухиной я проектировала ИСЛ-4 («искусственное сердце-легкие»), аппарат для операций на сухом сердце. И дважды довелось мне побывать в Военно-медицинской академии: в клинике кардиохирургии, где сверху, с фонаря, прозрачного остекленного купола, виден мне был оперирующий Балюзек, и в нейрохирургии на операции моего отчима Б. А. Самотокина; он разрешил мне сделать несколько фотографий врачей (размывающих руки, идущих с поднятыми, согнутыми в локтях стерильными руками в перчатках, маски, бахилы, передники до пола, фантастическое шествие!). Кроме слушателей, в операционной со мной были еще двое мухинских: живописец Павел Абрамичев (тогда писавший портрет Б. А.) и его жена Светлана.
Оперировал профессор девятилетнюю девочку, привезенную на каталке, спящую, обложенную кусками льда, — в то время медики увлекались гипотермией. Б. А., обращаясь к курсантам, комментировал для них действия свои. Показав, где дислоцируется опухоль, сказал он: «Но ведь это девочка, личико женское, со стороны лба или виска подходить не будем, чтобы шрамы внешности не портили, подходим сверху». Взяв коловорот, пояснил он, что сверлить следует с осторожностью: пройдя кость, сверло может провалиться в мозг: «Это уж тогда будет по части судебной медицины». Просверлив два отверстия, он ловко продел через них узкую гибкую пилку и принялся пилить.
Мы, отстояв часа полтора, ушли с ощущением, что на нас воду возили, невероятно усталые зрители, а доктор продолжал оперировать еще три часа. После подобных операций отчим сбрасывал в весе несколько килограммов, у него часы на руке крутились.
Детей-пациентов он помнил особо, хотя никого из больных не забывал. Но, пожалуй, самой памятной была маленькая грузинка по имени Мзия.
В этой школьнице начальной школы жило неуловимое чудо женственности, ведомое людям со времен Елены Троянской и задолго до нее. Не о красавицах, не о хорошеньких, кокетливых, гламурных личиках речь; но об облаке, окружающем женское существо, о разлитом в плазме магните: только глянет через плечо — пиши пропало.
Мальчик, влюбленный в Мзию без памяти, в приступе ревности ударил ее ножом. Нож, вошедший в позвоночник, по счастью, не повредил спинной мозг, Мзия попала на операционный стол, все обошлось, она быстро вышла из больницы.
Но через некоторое время начались у нее чудовищные головные боли, судорожные припадки, непонятная симптоматика, не проясняемая ни одним из тогдашних методов исследования.
Профессор спросил у родителей:
— А каким ножом он ее ударил? Что был за нож?
— Обыкновенный, — отвечал отец, — для забоя свиней.
— Свиней? — переспросил Борис Александрович. — Вот теперь все понятно.
Он назначил день операции и достал приютившегося в голове девочки свиного цепня. Маленькая личинка гельминта, финна или цистерка, скользнула с лезвия в спинномозговую жидкость, поднялась по течению, и начал расти ленточный червь, чьи особи достигают полутора-двухметровой длины, змий обретался в мозгу маленькой Евы; присутствующие ощутили легкую дрожь не медицинского даже характера, а мифологического, языческие притчи, древнегреческие чувства посетили всех.
Мзия поправилась, ее увезли в Грузию, она выросла, вышла замуж, родила детей, доктору привозили с юга подарки: хачапури, чурчхелу, ткемали, дивное вино «Чхавери» и т. д. и т. п.
Не знаю, были ли у нее дочери, передалось ли кому-то из них волшебство женственности. Впрочем, сей дар судьбы вполне мог возродиться в одной из внучек, неважно какой: черноокой или с глазами цвета голубиного крыла, рослой или маленькой, темноволосой ли, русой; поворот головы, медленный взгляд через плечо, — и ты, герой, пропал.
Поделиться книгой: