— Думаю, нет, — ответила она. — Я прошла обследование у гинеколога. Знаешь, я подумала — вдруг со мной что-то не в порядке, вдруг есть какие-то причины, по которым я не могу иметь детей.

— И что сказал доктор? — продолжал расспрашивать Колби.

Фрэн попыталась улыбнуться.

— Пока взял только анализы, результаты будут готовы только через несколько дней, — она помолчала. — Похоже, я зря беспокоюсь.

Колби посмотрел на нее в недоумении:

— Тогда в чем же дело?

— Ах, папочка, ну как я могу иметь детей, если моего мужа почти никогда не бывает дома? — с горечью воскликнула она. — Джим все больше в Европе, домой его не дождешься.

— Солнышко, но мы ведь уже говорили об этом, — напомнил Колби. — Ведь он ездит по делам, ты же знаешь, как серьезно он занят в фирме и как он для нас ценен…

— Еще более ценен он для нашего брака, папа, хотя, кажется, это давно уже никого не волнует. — Голос Фрэн зазвенел от гнева. — Я живу одна-одинешенька в этом чудовищном доме! А ты знаешь, что за все эти четыре года мы ни разу не были вместе в годовщину нашей свадьбы?

Но тут подошел официант, спрашивая, не желают ли они заказать аперитив. Колби заказал мартини, Фрэн попросила дайкири. Когда официант отошел, Колби не смог скрыть своего разочарования:

— Удивляюсь я тебе, Фрэн. Ты рассуждаешь, как ребенок.

— Нет, я не ребенок, — не согласилась она. — Я замужняя женщина, и заметь, счастливая в браке, но я же чувствую, что я теряю мужа, а ведь я хочу всего-навсего быть с ним почаще, иметь от него детей, если это возможно. Разве это так много?

Колби покачал головой:

— Фрэн, меня тоже почти никогда не бывало дома, когда росли вы с Кейт. Но можешь ли ты вспомнить, чтобы твоя мать вела себя так, как ты сейчас?

— Нет, но ты же знаешь, что мама очень скрытный человек, — напомнила Фрэн.

— Не думаю, чтобы ваша мать была несчастлива со мной, — продолжал Колби. — Она ухитрялась справляться со своими чувствами, да и вас вырастила без особых проблем. Скажи, разве ты когда-нибудь чувствовала мое невнимание к тебе?

— Нет, — медленно начала Фрэн, — но я прекрасно помню, как мне хотелось, чтобы ты чаще был дома.

— Разве ты считаешь, что Джим пренебрегает тобой?

Фрэн подождала, пока официант поставит принесенные напитки, затем взглянула на отца.

— Ни в чем таком я Джима не обвиняю, — сказала она. — Я лишь думаю, что он мог бы бывать дома больше. И еще я думаю, что ты мог бы помочь мне — если ты, конечно, правда этого хочешь.

— Но я же объяснял тебе, Фрэн, у твоего мужа есть служба, важные обязанности, — тихо, но внушительно проговорил Колби, потягивая мартини. — Он серьезно относится к работе и делает все возможное, чтобы создать тебе условия, к которым ты привыкла. Джим весьма преуспел, и настанет день, когда он возглавит фирму.

— Превосходно, — заметила Фрэн не без сарказма. — Знаешь, папочка, я иногда жалею, что не влюбилась в грузчика или в уличного торговца.

— Мне придется улететь в Париж на следующей неделе, — сказал Линд, когда они с Фрэн одевались, собираясь ехать к одному из сослуживцев Линда.

Фрэн бросила одеваться.

— Но ты только вчера вернулся! — протестующе воскликнула она.

— Знаю, — нахмурился он, — но дело не терпит отлагательства.

— Это ужасно, — раздраженно сказала Фрэн, бросив в сердцах щетку для волос на туалетный столик. — Тебя вечно нет дома!

— Но ты же знаешь, что когда я могу, я всегда с тобой, — начал было он. — Господи, Фрэн, кому, как не тебе, знать…

— Ты говоришь точно, как мой отец! — отрезала она. — Послушай, Джим, мне иной раз кажется, что ты нарочно затеваешь все эти поездки, чтобы сбежать от меня!

— Ты же знаешь, что это не так, — возразил он тихо.

— Разум подсказывает мне, что это не так, но оскорбленная гордость во мне говорит, что муж у меня есть только на бумаге! — крикнула она.

Он помолчал, потом предложил:

— Может быть, не пойдем в гости? Мне кажется, сегодня нам лучше побыть вдвоем, поговорить.

Фрэн согласилась:

— Мне противна даже мысль о том, что надо тащиться сейчас к Шерманам.

— Хорошо, я позвоню им. — Он подошел к телефону, набрал номер. Она почти не вслушивалась в его объяснения, он говорил что-то насчет ее легкого недомогания из-за перемены погоды. Боже, он рассуждает совсем как отец, грустно думала она.

Повесив трубку, он вернулся к ней.

— Что, если нам попросить Сейди приготовить что-нибудь простенькое на ужин? — предложил он. — Я проголодался.

— Я сама приготовлю, — тихо сказала Фрэн, вспомнив, что она отпустила экономку. — Сейди уже ушла. Боюсь, она не захочет вернуться в такую поздноту.

Линд усмехнулся.

— Солнышко, мы же оба знаем, что ты не умеешь даже воды вскипятить, — мягко сказал он. — Никто не думал, что тебе придется заниматься кухней. Готовить, я хочу сказать.

Она кивнула.

— Может, послать кого-нибудь за едой?

Она опять кивнула.

— Я сама не знаю, что говорю, никогда об этом не задумывалась, — призналась она в замешательстве.

Некоторое время он просто смотрел на нее.

— Признайся, что тебя тревожит? С тех пор, как я дома, ты словно сама не своя. В аэропорту ты встретила меня спокойная…

— Многое успело измениться, — вздохнула она. — Тебя не было так долго, папочка был таким бесчувственным… — она помолчала. — Пока тебя не было, я ходила к доктору Эллерману.

Он повернулся и уставился на нее.

— К гинекологу? Но зачем? — спросил он. — Ведь все совершенно нормально…

— Да, да, — быстро кивнула она, — но я просто хотела удостовериться, что со мной все в порядке, что нет причин, по которым я не могла бы иметь детей.

— И что?

— Он сказал, что я абсолютно здорова. Никаких осложнений, никаких причин, по которым я не могла бы иметь хоть дюжину детей, если мне захочется, но при условии, что мой муж постарается бывать дома почаще. — Она пересекла комнату и, подойдя к нему, обвила его шею руками. — Я хочу ребенка, Джим, — сказала она глухим голосом, пристально глядя в его темно-зеленые глаза. — У всех моих подруг есть дети — или вот-вот появятся. Я хочу ребенка, твоего ребенка. Мне так одиноко здесь, когда ты уезжаешь. А если бы у меня был ребенок, я бы уже не была так одинока.

Какое-то мгновение он молча смотрел на нее. Может, она и права. Может, именно это ей и нужно.

— Ну, — произнес он, и улыбка тронула его губы, — дети не делаются во врачебных кабинетах… — И он принялся медленно расстегивать ее блузку.

— Джим! Что ты делаешь? — ошеломленно спросила Фрэн.

— А как ты думаешь? — усмехнулся он.

— Но еще только шесть часов!

— А где сказано, что любовью можно заниматься только в специально отведенное время? — Он перегнулся за спиной, Фрэн, пошарил рукой и выключил свет. — Если тебе хочется ребенка, нам ведь нужно приложить некоторые усилия, правда? — прошептал он, властно сжимая ее грудь. Едва он коснулся губами ее соска и принялся настойчиво посасывать его, как по телу ее непроизвольно прошла дрожь. Его руки спустились ниже, расстегнули молнию на ее юбке и сдернули ее вниз Вслед за юбкой полетели на пол чулки, пояс и нижнее белье. Он опрокинул ее на постель, сжимая все крепче в своих объятиях, поглаживая ее грудь, бедра, его пальцы проникали в самые укромные уголки, возбуждая ее…

Почувствовав, что его нет рядом, она открыла глаза — Джим быстро раздевался. Потом он вернулся к ней, приник к ней всем телом, заставляя ее трепетать от прикосновения его рук и рта. С тех пор, как Линд решил, что пускаться в любовные интрижки слишком опасно, он старался извлечь как можно больше наслаждений из супружеских отношений. Правда, жена полностью его устраивала. Любовного опыта у Фрэн не было, но она пылко отвечала на его желание и всегда удовлетворяла его.

Он минуту пристально смотрел на нее, как будто хотел что-то сказать, но затем передумал. Приподнявшись, он отпрянул назад, голова его коснулась треугольника пушистых золотистых волос внизу ее живота. Мягко разведя ее ноги, он опустил лицо между ее бедер; тело Фрэн начало неистово извиваться. Он подхватил руками ее ягодицы и поддерживал их на весу, пока ласкал ее языком, доведя до потрясающего оргазма. Он вновь приподнялся над нею и вошел в нее с удивившей ее силой. Она постанывала и вскрикивала под его быстрыми, мощными толчками. Кончив, он уткнул лицо ей в шею. «Фрэнни, — пробормотал он прерывистым шепотом, — о, Фрэнни…»

Фрэн поглаживала его волосы, глядя в потолок. Он был добр к ней, нежен и страстен, он был потрясающим любовником. Он говорил и делал то, что нужно, ее друзья считали, что она нашла идеального мужа. И все же…

Фрэн заплакала…

Фрэн установила мольберт на травянистом холме, откуда открывался чудесный вид на залив. Она очень давно не бралась за кисть, но сейчас ей хотелось отвести душу, выплеснуть свои чувства на холст, вновь попытаться выразить то, что, казалось ей, не видел никто другой. Фрэн воскресила в памяти спокойные, мерцающие воды залива, она решила написать морской пейзаж. Спокойный… мирный… тихий. Так несхожий с бурей, которая бушевала у нее в душе.

Она держала в руке кисть и задумчиво смотрела на полотно. Наконец принялась писать, вкладывая в живопись все свои мысли, все чувства. Фрэн надеялась, что, выплеснув свой гнев и негодование на холст, как часто делают художники-мужчины, она успокоится. Она убеждала себя, что мысли ее неразумны и бессмысленны, но была не в состоянии избавиться от мучительных чувств.

Фрэн не могла вспомнить точно, когда она впервые почувствовала себя несчастной; она лишь знала, что однажды утром она проснулась с твердым убеждением, что Джим вовсе не жертва своего бизнеса, а что он нарочно использует работу, чтобы как можно больше времени проводить вне дома. Она стала подозревать, что он разлюбил ее, что он потерял к ней всякий интерес сразу после женитьбы. Когда она была уже не в силах мучиться своими подозрениями в одиночку, она поделилась ими с Кейт, но та лишь высмеяла ее подозрения как вздорные и безосновательные и посоветовала обратиться к психиатру. Поначалу Фрэн была обескуражена советом сестры. Зачем ей психиатр — она же не сумасшедшая! Она всего лишь несчастна… несчастна, потому что ее мужа почти никогда нет дома, потому что она не может родить ребенка. Любая женщина в ее положении, думала она возмущенно, чувствовала бы то же самое.

Она попыталась дознаться у отца, что тот думает об отношении к ней Джима, об их браке. Но отец, как и прежде, уверял ее, что все дело в работе, что муж, конечно, проводил бы с ней больше времени, если бы мог… Отец был просто без ума от Джима, он видел в нем сына, которого у него никогда не было, сына, которому он передаст семейный бизнес. Колби считал, что все страхи дочери возникли на пустом месте и рассеятся, как только у нее появится ребенок. Но как раз об этом ему и твердила она, что больше всего на свете ей хочется иметь детей, но для этого нужно, чтобы Джим не мотался по всему миру постоянно, потому что в таком случае ее шансы забеременеть сводятся к нулю.

Думая теперь только об одном, она подсчитывала, что Джим не только ни разу не был в годовщину их свадьбы, но он лишь однажды провел с ней Рождество. О, разумеется, она получала богатые подарки ко дню рождения — один раз из Парижа, дважды из Лондона, а в последний раз из Рима, но никогда они не ужинали при свечах, отмечая годовщину свадьбы или день рождения, никогда не были вместе в спальне хотя бы в один из столь знаменательных дней. Он всего лишь звонил ей — из отеля или аэропорта.

— Сколько вам лет, миссис Линд? — спросил доктор, послушав сердце и легкие Фрэн.

— Двадцать восемь. — Как знать, екнуло у нее сердце, может, на это раз действительно что-то серьезное? Через неделю исполнялось шесть лет как они поженились, и Джим впервые должен был быть в этот день дома. Она так об этом мечтала, так готовилась к романтическому празднеству вдвоем… Она бы просто не выдержала сейчас, если бы что-то и впрямь случилось. Она готова была примириться со всем, отбросить все свои подозрения, если бы только…

— Давление слегка повышено, — сообщил доктор, снимая с ее предплечья манжету, — но ничего страшного нет. Что же вас все-таки беспокоит?

Фрэн поколебалась какое-то мгновение. Она начала было говорить, что и сама толком не знает, но тут поняла, что он говорит о физическом недомогании.

— Я просто очень устала. Мне так трудно вставать по утрам, — пожаловалась она обескураженно.

— Вы чувствуете себя хуже вечером или утром? — продолжал расспрашивать доктор, делая пометки в ее медицинской карте.

— Утром хуже всего.

Он пощупал ее шею, железки, лимфатические узлы.

— Когда у вас в последний раз были месячные? — спросил он, берясь за офтальмоскоп и принимаясь за ее глаза.

— Кажется, шестого марта, — чуть поколебавшись, ответила Фрэн.

— Никаких нарушений цикла?

Она пожала плечами.

— Мой муж говорит, что по мне можно проверять Гринвич, — резко ответила она, припоминая, как разъярился Джим, когда, приехав, обнаружил, что любовь придется отложить на целую неделю.

— Ясно, — доктор записал еще что-то. — Скажите, а нет у вас в семье каких-нибудь наследственных болезней?

— Я не знаю — а что вы имеете в виду?

— Болезни сердца.

Фрэн подумала:

— У моего отца был сердечный приступ — после ангины, как сказал доктор, — два года назад. Его даже положили тогда в больницу, — припомнила она. — Но с тех пор он все время находится под наблюдением, и я не помню, чтобы его беспокоило сердце.

— А в семье вашего мужа?

Фрэн смутилась и, помедлив, призналась:

— Честно говоря, я так мало знаю о его семье. Он никогда не рассказывает о ней. Я видела лишь единственного его родственника — дядю Гарри, но он был всего однажды, на нашем венчании.

— Понятно, — доктор опять принялся писать что-то в карте.

— Вы болели корью, миссис Линд?

— Да.

— В каком возрасте?

— Мне было лет девять.

— А свинкой?

— Нет.

— А коклюшем?