Лоза Шерена. Братья [СИ]

Из года в год в праздник первого снега Арман забывал обо всем: о своем дозоре, о роде, о долге, даже о Миранисе. И шел с головой погрузиться в темную тоску, а еще… напиться. Так же безрассудно, как напивался временами Мир. Все равно где, все равно чем, только бы забыться в сладком хмелю. Только бы выдержать эту ночь и проснуться утром опустошенным, готовым спрятать внутри боль потери и прожить еще один год. Не чувствуя, не страдая, не мучаясь воспоминаниями.

Почему этот проклятый снег всегда начинал сыпать ночью? И в этом году еще так некстати, когда срочно надо искать этого проклятого мальчишку, но… поплыли перед глазами стены кабинета, душу выжрала до самых костей боль, а перо предательски хрустнуло в пальцах… Снег… Арман не выглядывал в окно, а уже знал, что начали ложиться на землю белые хлопья, что еще чуть-чуть и город взорвется радостными криками… а сейчас падали один за другим поставленные магами щиты, оголяли нерв спрятанной внутри боли… одна ночь… надо с этим прожить всего одну ночь! Такова цена за спокойствие, его дань умершим!

— Вам плохо, мой архан? — прорвался через туман слабости голос секретаря. Арман постарался сосредоточиться на мраморе столешницы и покачал головой. Проклятье! Почему сейчас? Когда рядом этот секретарь? Нельзя, чтобы слуга видел слабость архана! Нельзя, чтобы кто-то увидел…

Скрипнула дверь, кто-то мягко приказал:

— Выйди!

Арман усмехнулся. Повторять не пришлось — секретарь опрометью вылетел из кабинета. Напугался, надо было бы…

— Лиин его перехватит, — сказал Нар, хариб, тень Армана, личный слуга и лучший друг. — Секретарь не будет ничего помнить, не беспокойся.

И тут предусмотрел. Хорошо. Нару можно доверять. Перед Наром можно не притворяться. Нар и Лиин, маг дозора, обо всем позаботятся… пока Арману будет не до того.

Четырнадцать лет прошло, а он так и не забыл. Все равно в ушах стоит плач младшего брата, Эрра, витает в доме смех шаловливой Ли, слышится тихая поступь мачехи. Почему раньше он этого не ценил? Почему только после их смерти… почему не сумел всего этого уберечь? Почему отказался от своей боли, отказался от того, чтобы уйти с ними? Ради рода? Ради проклятого долга, Мира, чего? И как же все это… мелочно и глупо-то!

— Тебе было всего одиннадцать, не требуй слишком многого, — будто вмешался в его мысли спокойный голос Нара. — И, думаю, этот год будет последним для твоей скорби.

Арман посмотрел в лицо харибу, не веря… что за чушь он несет? Брата не вернуть, а от ноши скорби Арман не откажется никогда. Давно уже мог, а не стал. Некрасиво это — забывать близких. Трусливо — топить скорбь в магии. И хотя бы раз в году надо дать им дань боли, чтобы ни Эрр, ни сестра, ни мачеха не думали, что Арман о них забыл. И что перестанет искать их убийцу.

Снег за окном вихрился, танцевал в свете фонарей. Вошел в кабинет, молча опустился перед Арманом на колени темноволосый Лиин. И Арман, не выдержав, тихо спросил:

— Тебе всегда так больно?

Лиин не ответил, грустно улыбнулся, опустил голову и сказал вдруг:

— Он бы не хотел, чтобы тебе было больно. И мне… Но не скорбеть по нему сложно…

— Хочешь, чтобы я тебя отпустил?

Лиин вновь улыбнулся, посмотрел вдруг в глаза и спросил:

— А разве ты меня держишь?

Арман вздрогнул. Этот хрупкий юноша должен был стать харибом младшего брата, но не успел: Эрр ушел за грань раньше. И по-хорошему Лиина, рожанина, низкорожденного с огромным даром надо было бы убить, но у Армана рука не поднялась. А другие тронуть Лиина не посмели — слишком боялись юного главу северного рода, Армана, и его строгого опекуна, Эдлая.

Арман был благодарен опекуну, который поддержал «каприз» воспитанника — Лиин стал верным другом и опорой.

Теперь они выросли. Арман перенял власть над северным родом и столичным дозором, Лиин закончил лучшую школу Кассии и стал магом в отряде Армана, и уже никто, наверное, и не вспоминал, что Лиин простой рожанин. Скромного и спокойного, его в отряде и в роде уважали все — маг был одним из тех, кому спокойно можно было доверить свою спину и свои хлопоты, а так же тем, кого можно было выслать посредником к строгому Арману. Почти как Нара. Но Нар был личным слугой Армана, с кем-то помимо своего архана без дела общался редко, а Лиин среди дозорных незаметно стал своим. Жил с ними в казармах, ел за одним столом, работал на равных и никогда не задирал носа, что среди высших магов было редкостью. И при всей своей скромности не боялся никого и ничего. Даже Армана. Как и его умерший архан, Эрр…

Да и похож Лиин в чем-то на Эрра. Та же честность во взгляде и легкая грусть, то же понимание и всепрощение, тот же синий туман магии, затаившийся во всегда широко распахнутых, не умеющих лгать, глазах. И та же тонкость в кости, кажущаяся хрупкость, и в то же время — сталь стержня внутри. Арман не знал, как бы Эрр сегодня выглядел на тренировочном дворе, но его несостоявшийся хариб дрался с грацией молодого волка. И дозорных валил на лопатки чаще, чем тем хотелось. И улыбался потом все так же мягко, предлагая поверженному руку. Наверное, Эрр улыбался бы так же…

При воспоминании о брате боль вновь захлестнула с головой. Приказав Лиину и Нару остаться в доме, Арман пронесся мимо часовых, вскочил на коня и помчался в запорошенный снегом город. Ночь оживала звуками. Мелькнули где-то рядом огни и раздались радостные крики: столичные маги начали забавлять толпу. Все звуки на время приутихли, будто спрятались за снежной пеленой. А снег все валил и валил, скрывая мусор, грязные мостовые, сгущал воду в темнеющем под мостом канале. И горел в фонарном свете у ворот дома веселья.

Хорошее местечко для траура! Горя от нетерпения, Арман не спешиваясь начал лупить ногой в ветхие ворота. Скорее бы забыться! А если до смерти обопьется, так тоже не беда, храм Айдэ, бога смерти, совсем рядом. Через два дома. Так что тело далеко тащить не придется. И за гранью Армана уже давно ждут. Целых четырнадцать лет!

Ворота распахнулись не сразу: в праздник гостей так близко от храма смерти не ждали. В этот дом веселья приходили скорбеть, не веселиться. Арману лишь спокойнее будет! Мелькнули за решеткой испуганные глаза привратника, и вскоре Арман ввел Искру во внутренний дворик, привычно осматриваясь: хоть и приехал он сюда в обычной одежде простого горожанина, но осторожность никогда не повредит. И никогда не знаешь, откуда выползет опасность.

Тихо, спокойно. Мерцает свеча, укрытая от дождя и ветра стеклянным фонарем, тихо поскуливает запертый в сарае пес, переминается с ноги на ногу стоявший в дверях верзила.

Наверняка вышибала. И наверняка его, Армана, не тронет. Даже если Арман изволит их хибару по камушку разнести — не тронет. Потому что описал дугу тяжелый мешочек, упал в клешни хозяина, заставил того широко улыбнуться, и вслед за хозяином заулыбался верзила, начал сгибаться в поясе, изображая поклон. И у этих сегодня будет праздник. Даже в глазах выбежавшего худющего мальчонки и то светилась радость. Шальная, безумная надежда, что подобревший от знатной выручки хозяин и накормит сытнее и высечь сегодня забудет. И, может, на праздник с монеткой в кармане отпустит…

Приплясывая, мальчишка принял от Армана повод, даже забыл бояться огромного коня с необычными искорками на шкуре, хоть и храпел конь зловеще. Искра родное стойло любит, ночевать по чужим конюшням не привык, да только плевать Арману на недовольство копытного друга. Он брата потерял!

— Я о коне позабочусь, — прошептал знакомый голос.

Арман лишь скривился — и тут Нар. Вновь пошел следом, не послушался приказа остаться. И ведь нет сил наказать наглеца, хотя и следовало бы: обычно непослушания Арман не спускал. Да и Нар всегда приказов слушался, и лишь сегодня почему-то…

— Завтра с тобой разберусь! — пообещал Арман. — И не думай, что тебе это так легко сойдет.

Завтра, когда не будет этой проклятой тоски… Даже не посмотрев на хариба, Арман взбежал по крутым ступенькам резного крыльца, ворвался в задымленный общий зал и сбросил на руки прислужника тяжелый плащ.

— Прошу, архан! — заискивающе позвал за спиной хозяин.

Арман обернулся на звук голоса и увидел, как стройные, в одних набедренных повязках рабыни плавным, хорошо отточенным движением подняли углы тяжелого ковра, открывая проход в соседний зал.

— Прошу в покои для особых гостей, — шептал хозяин, вовсю стараясь угодить. Ну если уж просит…

Там, за ковром, было спокойнее. Витал горьковатый запах благовоний, укрывал пол толстый ларийский ковер, ярко-красный, как листья виноградника ранней осенью. Пылал щедро накормленный огонь в огромном, во всю стену, камине, а на ковре, вокруг низкого, богато накрытого столика были разбросаны темные бархатные подушки. Дивное место. И столь подходящее, чтобы забыться и побыть наедине с собой…

Арман уже развернулся к хозяину и хотел приказать, чтобы его не беспокоили всю ночь, как шустрый мужичок заявил:

— Вас уже ждут.

Ждут? Арман резко обернулся и прищурился. Да, он звал, но звал вчера. И ясно просил не приходить в праздник первого снега. Но вольготно возлежащий на подушках Зир его недовольства, казалось, не заметил, лишь похлопал приглашающее рядом с собой и сказал:

— Ну давай же, Арман, раз уж пришел.

Арман лишь скривился, однако на подушки сел, хотя очень хотелось выйти. Но некоторым людям не отказывают. И хоть выглядел полураздетый Зир невинно — золотые кудри, пронзительные голубые глаза, мягкие черты лица, еще юношеская худощавость — но был крайне опасен. Такие не дерутся, такие управляют драками. А заодно и темным цехом, хоть с виду — и обычный рожанин, а на запястьях его — как и положено рожанину — бежит вязь желтых татуировок.

— Я же просил — не сегодня, — сказал Арман.

— Я слышал. Но, видимо, судьба занесла в одно и то же место этой ночью. Но ты уж прости, друг, а я был здесь первым. За ночь заплатил и уходить не собираюсь. И если уж тебе не по нраву такая случайность…

Арман лишь усмехнулся. Он не верил в подобные случайности, ведь с хитрющим главой цеха никогда и ничего не происходит случайно. Зир явно хотел этой встречи. И явно — сегодняшней ночью. Так зачем отказывать? Возжелал глава темного цеха поскучать рядом с погруженным в скорбь Арманом — так ради богов, пусть себе скучает!

— Значит, не повезло тебе, — равнодушно пожал плечами Арман, пинками скидывая подушки в кучу. — Подвинешься. Только прости уж… весело со мной сегодня не будет.

Лежать на подушках оказалось неожиданно уютно. Запах благовоний расслаблял, и Арману до боли не хотелось ни с кем разговаривать. Хотелось только пить, погружаясь в собственные мысли. Но собеседник сегодня попался непонимающий, настырный. А Арман не привык уходить от ответа.

— Ай-яй, Арман, совсем не дорожишь репутацией. Не боишься пить с рожанином? Да еще со мной? — продолжал дерзить Зир, наклоняясь над столом, чтобы взять цыпленка под вишневым соусом.

Арман лишь усмехнулся, устраиваясь на подушках поудобнее. Может, оно и к лучшему? Тоска все так же мучила, но свернулась внутри напуганным котенком и таращила глазенки на нежданную помеху. Пусть так… все лучше, чем если бы этот котенок, как всегда в день первого снега, впился бы в душу острыми зубками. Хотя и без того вопьется, уж не сомневайтесь.

— А ты сам-то, друг мой? Совсем страх потерял? Мои люди не знают, кто ты, зато знают, что сегодня за ночь. Они просто решат, что их старшой пьет с первым попавшимся рожанином. Бывает. А твои-то не обрадуются нашей дружбе.

— Мои люди вопросов не задают. И ты понятия не имеешь, с кем я иногда пью, — усмехнулся Зир.

Арман поверил, ведь глава темного цеха умел уговаривать. И с людскими судьбами играть умел. Такому в руки попадешься, мало не покажется. К сожалению, Арман попался. Но было все равно. Вновь захлестнула тоска, вновь захотелось выть волком, обернуться зверем и выбежать под проклятый снег. И нестись, нестись по улицам, пока не вонзится в спину стрела собственного дозора… только бы не чувствовать этой боли.

— Зачем звал? — спросил вдруг Зир, и его голос стал вдруг серьезным… даже слегка сочувствующим. Глава темного цеха умеет сочувствовать? Смешно же!

— Забудем, — ответил Арман. — Позднее. Сегодня я хочу забыть. Забыть кто ты, кто я, обо всем и обо всех. А о чем я хочу помнить, не твоего ума дела. Если не согласен, проваливай. Завтра я снова смогу быть милым. А сегодня уж прости…

Грубо, но Зир сам напросился.

— Даже так? — протянул глава темного цеха, наливая в серебряную чашу темно-красного вина и подавая через стол Арману. — Я-то согласен, но вы, арханы, народ странный. Для вас закон и обычаи — лишь удобное оружие. Когда захотел — достал, когда не захотел — спрятал. Но не хмурься, друг, коль мне настолько доверяешь…

Доверяешь? Арман усмехнулся. Сегодня все это настолько неважно, что Арман доверился бы любому. Сегодня разум спит, а говорит сердце. Сердце истекает болью… Но Зиру об этом знать незачем.

— Не пойми меня неправильно, — усмехнулся Арман. — Завтра на улицах…

— …мы можем стать врагами. Не дурак, понимаю. Хватит разговоров, будем пить?

Зир хлопнул в ладони, и ковер мягко откинулся, пропуская пару гибких, полуодетых танцовщиц. Девушки мягко скользнули внутрь, разом ударили в бубны и запели. Тихо, надрывно, будто изливая на красный ковер тягучую тоску.

«То, что надо», — подумал Арман, вновь откидываясь на подушки. Стало чуть лучше, спокойнее, и тоска внутри шевельнулась ленивым зверем. Стелилась над подушками музыка вместе с дымом благовоний. Словно тени двигались вокруг танцовщицы, манили полураздетыми телами, и мягкий свет золотистым блеском струился по их намащенным телам, путался в распущенных волосах и отражался от звенящих браслетов.

Браслеты дешевка. И ткани, кутающие упругие бедра — дешевка. А вот их молодые, гибкие тела… в другое время Арман, пожалуй, поманил бы одну из танцовщиц, усадил на колени, покрыл бы поцелуями стройную шею, зарылся носом в волосы, пахнущие благовониями. Но сегодня не хотелось. Не волновали танцовщицы. Вино волновало. Сладкое, обильно приправленное пряностями и дарующее видения. Пленительная пустота в груди… и мягкий плен воспоминаний. Доверчиво спящая на его руках Ли. Тихой мышью притаившийся у окна Эрр, наблюдавший, как Арман сидит за уроками. Тонкая рука мачехи на плече. Все это было так давно… а кажется таким свежим, вчерашним.

Раз за разом Арман требовательно протягивал опустевшую чашу. Текла за окном снежная ночь, наполняла чашу сидящая рядом миловидная служанка. Тихим журчанием лилось вино, мелькали в свете камина медные браслеты прислужницы, поблескивали призывно глаза танцовщиц, и все больше хотелось спать…

— Быстро пьянеешь, друг, — донесся издалека голос Зира, и Арман моргнул, с трудом выныривая из пьяной дури.

— Я ведь предупреждал, сегодня плохой из меня собутыльник, — пьяно засмеялся он, глядя как Зир притянул на колени тяжело дышавшую танцовщицу, как впился поцелуем в лебединую шею девки и усмехнулся Арману. И усмешка та расплылась перед глазами и вновь захотелось спать… может во сне станет легче?

Сам глава цеха много не пил. Все так же посмеиваясь, он кормил податливую танцовщицу дорогим заморским виноградом, касался ее губ, гладил золотистые волосы, и ладонь его властно скользила по обнаженной груди, по тонкой талии, по точенным бедрам.

— Дивный ты, Арман, — усмехнулся глава. — За что платишь? Я думал, в дом веселья не совсем для выпивки ходят… или тебе позвать хорошенького мальчика? Или девки староваты?

Арман лишь пьяно усмехнулся, пригубив еще немного вина:

— Золото мое считаешь?

Он теребил амулет на груди и лениво смотрел, как Зир дотронулся до набедренной повязки танцовщицы, зацепил тонкую, розоватую в свете огня ткань, и потянул ее вверх, оголяя упругие бедра.

Танцовщице, наверное, понравилось. Она выгнулась, показывая острые груди, мазанула по Арману томным взглядом и облизнула полные губы.

— Твое золото меня мало заботит, — сказал Зир. — Хороша, красавица. Да вот только…

Он грубо столкнул танцовщицу с колен, да так, что та разбила колено о край стола. Задребезжали стоявшие на столе чаши, девушка чуть простонала от боли, но тотчас поднялась и присоединилась к танцующей подруге:

— …есть вещи, которые свидетелей не терпят, — продолжил Зир. — Приходишь в дом веселья один, ничего не ешь, зачем? Чтобы выпить?

— Да и сам ты один, — пьяно усмехнулся архан.

Музыка уже не манила, раздражала, девки казались темными тенями, и хотелось закричать, потребовать, чтоб убрались, оставили одного, но было лень…

— Скучно, — протянул Арман, подавая слуге чашу. — Одному пить скучно…

— А с друзьями?

— А с друзьями нельзя. Они, сволочи, сочувствуют и вопросы задают. Сегодня я не люблю вопросов. Сегодня я люблю глупые разговоры ни о чем. Понимаешь?

— Понимаю. Что же, не буду задавать… умных вопросов. Да вот только не переношу я угрюмых рож, так что не обессудь! — Зир вновь хлопнул в ладоши, и из соседней комнаты тенью выскользнул темнокожий слуга, встал на колени и поцеловал ковер у сапог клиента.

Арман лишь усмехнулся. Все же неправильно он выбрал дом веселья. Зира тут явно знают и до ужаса боятся. Правильно боятся. Темному цеху законы не писаны — если что не понравится, ножом по горлу и в реку, благо, что река эта так близко. Арман так не может, Арман все же дозорный… правильный, как говорит Зир, временами даже жаль…

— Не видишь, не по вкусу архану ваши девки, — как ножом резал словами Зир. — Ты получше что-нибудь подыщи, посвежее, да смотри, чтоб здорова была! Если Арман после что подцепит, собственноручно с тебя шкуру спущу!

«Надо же, какая забота», — усмехнулся Арман.

Слуга молча поклонился, живо вскочил на ноги и скрылся за той же дверью в глубине залы.

Вернулся не один: следом шла, а вернее, плыла по ковру завернутая в полупрозрачную ткань фигурка. Арман даже заинтересовался. На миг. Он тонул в волнах хмельной горечи, а остальной мир растворялся в темноте… мешал. Упало под властной рукой слуги покрывало, высвободило тугие рыжие пряди. Вслед за покрывалом волной лег на алый ковер плащ, а под плащом оказалась расшитая серебром темная туника до середины бедер, что скорее открывала, чем скрывала слегка округлую фигурку и точеные, длинные ноги.

Легкий толчок в спину, и девка пошатнулась, упав Арману на колени.

— Новенькая, — завистливо заметил глава. — Везет тебе, брат, ластится к дозору хозяин… буду знать.

Красива, податлива, как глина под пальцами. И в другой день Арман бы взял ее в свое ложе, но не сегодня. Сегодня мешал ошейник рабыни на стройной шее, сегодня все мешало… день траура. И вспомнив, зачем сюда пришел, Арман хотел вскочить на ноги, да не сумел — хмель оказался сильнее.

— Не приказывай, Зир! — зашипел Арман. — Не смей говорить, что мне делать! Не нужна мне твоя девка! — сказал и толкнул рабыню так сильно, что та покатилась по полу, и ее туника задралась, открывая тугие ягодицы.

— К чему красавицу обижаешь? — невозмутимо усмехнулся глава цеха, с насмешкой наблюдая, как рабыня неожиданно стыдливо одергивает темную ткань, стараясь прикрыть стройные ноги. Арману вдруг стало жаль эту девчонку. Молода еще, а уже столько в жизни грязи наелась.

— Не люблю рабынь, — мгновенно успокоился Арман, возвращаясь к своей чаше.

— Любишь развратниц. Но одно другому не мешает, да и красив ты, бабам приятен. Не обижай девочку. Ты с ней не пойдешь, пойдет другой. Может, менее приятный.

— А ты мне не указывай!

— Ай-яй-яй, какие мы строгие! Опять гневаться изволишь? А ты, красавица, не лежи как бревно. Поднимайся! Покажи архану, что умеешь, авось он и передумает.

Рабыня послушалась. Медленно, танцующе встала с пола, разгладила ладонями тунику и присела на пятки рядом с разгоряченным от вина Арманом.

— Не хотите поцелуев, — тихо прошептала она, все так же не поднимая глаз, — так дайте я погадаю.

— Смотри-ка, а рабыня-то еще и богами одарена! — усмехнулся Зир, наклоняясь через стол и пропуская между пальцами рыжие пряди. — А, знаешь, Арман, я передумал. Ты ее не хочешь, так я возьму. Она у меня от страсти взвоет, а потом и погадаем…

— Не спеши, — поймал его запястье Арман. — Не забывай, что рабыня моя. И я с ней еще не закончил.

— О как заговорил, — опасно сузил глаза Зир, и Арман уже думал, что глава все же разгневается, но Зир лишь рассмеялся и добавил: — Пусть и так. Посмотрим, что девка умеет…

Рабыня вздрогнула, покраснела под пристальным взглядом Армана и дрожащими руками протянула ему серебряную чашу.

Арман улыбнулся. Забрал чашу, на этот раз сам наполнил ее вином, отпил глоток и подал рабыне. И та вдруг повернула чашу в ладонях, мягким поцелуем коснулась губами ободка в том месте, где только что касались губы архана, и глянула так испуганно, что Арман дал себе слово — Зиру девчонку не отдаст. Выкупит и отдаст приказчику, пусть в доме служанкой пристроит. Все лучше, чем бессловесной рабыней.