Лоза Шерена. Братья [СИ]

— Я не твой, — спокойно заметил Рэми.

— Тогда и отстань!

Рэми усмехнулся. Прижал Дашу к себе, крепко, погладил растрепанные каштановые волосы и дал выход силе… Так, как его не раз учили, мягко, аккуратно, отрезвляя, успокаивая неразумную девчонку в сладких объятиях магии. А когда отпустил, Даша вдруг сникла, заплакала, размазывая рукавичкой слезы по щекам:

— Что ж ты думаешь? Все тебе можно?

И в сердце колыхнулось сожаление: ошибся, боги, как же он ошибся. Лишил бедную девчонку шального, праздничного безрассудства, вернул ее в суровую, неприятную явь. Не стоило.

— Идем домой!

— Не пойду! — закричала Даша. — И ты за мной не ходи! Слышишь!

— Даша…

Чуть позднее сидел он на скамье у катка и смотрел, как Даша зло режет лед коньками. И хотелось пойти, извиниться, да вот только вины за собой не видел. Да и нужны ли ей извинения? Она улыбалась симпатичному, высокому парнишке, давалась ему в руки, двигалась в такт мелодии флейты, и смеясь, прижималась к охотно отвечающему ухажеру.

Рэми ухажера узнал и мгновенно успокоился — Хлыст, друг Бранше, девчонку не обидит, да и домой проводит. Может, оно и к лучшему — к чему портить Даше праздник только потому, что у самого на душе кошки скребутся? Разве она виновата? Разве кто-то виноват?

Людей становилось все больше — все ожидали рассвета, а с ним — удара колокола, оканчивающего праздник. Встали у бортика конькобежцы, выбежали на каток танцоры. И лед заскрипел под быстрыми коньками, а факелы в умелых руках вырисовывали узоры в густой темноте. Но Рэми заскучал. Безумно. По тишине, по душевному теплу, когда сидишь зимней ночью в собственном доме, обнимаешь кого-то близкого, смотришь в огонь, бесящийся за решеткой камина… и молчишь… долго молчишь…

Даша, наверное, согласилась бы. И на долгую ночь, и на поцелуи, обещающие большее, и на согретую постель. Но Рэми была нужна не она. И он еще раз посмотрел на прижимавшуюся спиной к новому кавалеру Дашу, на ее покрытые румянцем щеки, на обнимавшие тонкую талию чужие руки и усмехнулся.

Что ж, выбор твой. Да и не жаль.

Прощаясь с праздником и с хорошим настроением, он скользнул взглядом по толпе зрителей — сначала по рожанам, потом по ложам арханов. И вздрогнул.

Аланна сидела на подушках и скучающе рассматривала пушистую муфту. Лицо ее разрисовывали темные в полумраке руны, светлые волосы чуть выбились из-под шапки, тонкую шею ласкал меховой воротник, а за ней стоял виссавиец. Жених.

И как это только удалось опекуну Аланны, Эдлаю, устроить эту помолвку? Ведь прячущие до самых глаз лица виссавийцы, жители соседней страны, были в Кассии гостями редкими. И загадочными. Их любили все, ведь не было более опытных целителей, но и боялись тоже все, ведь не было и более жестоких судий… Но Рэми почему-то их просто ненавидел.

А сейчас ему страстно захотелось отвернуться. Стоило ли с таким тягаться? Закутанный в синюю ткань до самых глаз он отличался от арханов, как отличается орел от оленя. Если сила архана чувствовалась лишь слегка, то синяя аура Идэлана слепила так сильно, что Рэми не сразу и понял: виссавиец смотрит на него. Не как на соперника же смотрит, не с ненавистью, не с презрением… а…

Рэми попятился, наступил кому-то на ногу, прошептал «прости» на тихие проклятия и все так же не мог оторвать взгляда от Идэлана. Почему он так смотрит? И аура его, миг назад такая яркая, вдруг погасла. Мгновенно, безжалостно. Как огонек свечи, задутый сквозняком. И в глазах его прочиталось все: гнев, смятение, надежда, даже слезы.

Смесь чувств захлестнула, ударила, и, сам того не понимая, Рэми заслонился щитом, отбросил чужие эмоции назад, на Идэлана, дал тому почувствовать неповторимый вкус собственной силы…

И Идэлан сам захлестнулся. И будто с ума сошел, а в глазах его мелькнул огонек ужаса. Маг встрепенулся вдруг, легко перемахнул через борт ложи и плавно слетел на каток.

Шарахались от безумца изумленные танцоры, бросилась к перилам ложи Аланна, смолкла на мгновение мелодия, чтобы, подчиняясь жесту стоявшего у края катка дозорного, всколыхнуться вновь. И танцоры, приняв чужую игру, закружились вокруг Идэлана, затянули в сеть огненных узоров, смеясь, раскинулись по льду светящейся свитой. Идэлан же, казалось, не замечал никого и ничего, шел, сначала спокойнее, потом быстрее, пока не перешел в бег…

Рэми с головой погрузился в молчание магии, и остались в этом мире только он и несущийся к нему все быстрее виссавиец. Очнувшись, Рэми резко развернулся, врезавшись в праздничную, казавшуюся танцами разноцветных теней, толпу.

Люди его уже не видели. Не переставая смеяться, шутить, не отрывая взгляда от танцоров на катке, они чуть отходили в сторону, давая невидимому магу дорогу. И Рэми бежал. Все быстрее, шкурой чувствуя погоню, все более подгоняемый неведомо откуда взявшемся страхом.

Толпа стала реже, фонарики на узкой, заснеженной улице, уже почти не появлялись. Рэми пролетел мимо целующейся парочки, скользнул в темный переулок, вжался в стену.

От запаха гнили стало плохо. Загустела вдруг темнота, рассеиваемая лишь едва видным блеском звезд… снег больше не валит… И молчание магии, столь знакомое, давит грудь, мешает дышать. Где-то вдалеке разносится смех. А здесь… здесь осталось только биение сердца. И в такт ему — шаги виссавийца.

По подбородку течет кровь, пульсирует, тянет болью прокушенная насквозь губа. А Идэлан близко, совсем близко — протянуть руку и дотронуться. И шуршат, закрывают невидимые крылья, а знакомый до боли смех давит своей горечью.

«Почему так поздно, Аши?»

«Соскучился? А я думал, ты хотел, чтобы я оставил тебя в покое…»

Рэми вздохнул, откинувшись на влажную стену. И даже улыбнулся, когда в переулок вскочил запыхавшийся виссавиец. Не увидишь, Аши не позволит! Стоишь так близко, в двух шагах, а все равно не увидишь!

Но как сложно же… дышать как можно тише, угомонить сердце, бьющее так громко… и туманит же голову этот странный запах… Сирень, от виссавийца пахнет цветущей сиренью. Свежестью раннего утра. И пряным ароматом магии…

— Этого не может быть! — прошептал Идэлан, опираясь ладонью о стену. — Он мертв, не береди рану! Это не может быть он… как это может быть он… но так же похож… и эта сила… это же…

Рэми вновь до крови закусил губу и еще больше вжался в стену, уже не чувствуя себя так уж скрытым за крыльями Аши. Что за бред несет виссавиец? И проваливай ты уже наконец, пройди же мимо!

И тот прошел…

Лишь спустя пару ударов сердца Рэми удивленно встрепенулся. Обмануть мага так легко? И виссавийцы, холодные, безжалостные целители, хранители морали в Кассии… неужели они способны на чувства?

«Спасибо, вижу, от тебя не дождаться», — усмехнулся Аши и исчез. А Рэми вдруг почувствовал, что он слишком много выпил на этом празднике. Расхотел вдруг идти домой, и сам того не заметив, ввалился посреди ночи к Варине.

Сестра главы рода, дородная и мягкая, встретила как родного. Проводила за печку, уложила в кровать, прикрыла одеялом, что-то прошептав о глупых, не умеющих пить мальчишках… и Рэми провалился в странный сон… повторяющийся день за днем…

* * *

Текущая за окнами ночь, пятнами слетавшие с деревьев листья… первый заморозок в этом году. Холодно. По маленькой коморке разносится запах свежесорванной травы. Откуда? Поздней осенью?

В неясном свете свечей поблескивают матово испачканные пылью полки, ярко-синей вязью прочерчивает магия узоры на стенах, рвется изнутри сила, скрепленная цепями ужаса … Холодит спину стол, за которым он так часто работал, покрывается мурашками обнаженная кожа, и шершавая ладонь проводит по груди, размазывая едкую, неприятную мазь.

— Красивое тело, — шепчет колченогий коротышка-Урий, втирая кашку в живот Рэми. — Жалко. И силы твоей жалко, и тебя жалко, только выбора у меня нет…

Рэми плывет на каких-то странных волнах, будто его чем-то опоили. Может, и в самом деле опоили, кто ж знает… но почему-то хорошо и почти не страшно. И лежать на столе так удобно… правильно, наверное.

Что-то ласкает ступни, мягко связывает их вместе, скользит витком вокруг голеней, овивает бедра, живот, грудь, шею, щекочет щеку и появляется перед глазами. Росток. Смешной такой, маленький, нежный, и настолько безобидный, что касается губ приветливая улыбка.

— А теперь не шевелись, мой мальчик, — шепчет где-то вдалеке учитель, Урий. — Не сопротивляйся. Тогда болеть будет меньше.

Нежный росток быстро крепчает, становясь коричневым, и ласкавшие тело побеги вдруг врезаются в кожу, оставляя кровавые следы. И хочется кричать, но губы не слушаются, не размыкаются, и горло будто чужое, пересохло, отказываясь исторгнуть даже самый слабый стон.

Льются из глаз слезы, горькие, беспомощные, и не удается, никак, поймать взгляд учителя. А тот лишь поправляет лозу, давая шипам крепче ворваться в тело, разорвать мышцы, добираясь до костей. И единственное, что может Рэми — это выгнуться от боли, едва слышно застонав сквозь зубы.

— Тише, мой мальчик, — сочувственно шепчет Урий, гладя волосы Рэми. — Прости меня… но ему нужна сила.

И в то же время учителя отшвыривает к стенке и чей-то странный, шипящий голос шепчет:

— Он живым нам нужен, идиот!

* * *

Рэми рывком сел на кровати, потирая виски. Несколько дней один и тот же сон, один и тот же кошмар. Мокрые от пота простыни, пробивающая тело дрожь и шумное дыхание… знакомая тень за занавеской.

— Ты стонал во сне, — сказала Варина, стараясь не смотреть на обнаженного до пояса гостя.

Рэми горько усмехнулся, встал с кровати, прошлепал босиком к столику и налил из кувшина воды, залпом осушив чашу.

— Прости, — прошептал он. — Рис не проснулся?

— Рису надо нечто большее, чем стон, чтобы проснуться, — ответила Варина. — Беспокоюсь за тебя. Бледный ты какой-то, тени под глазами, не ешь совсем… Худой стал, смотреть страшно. Что тебя мучает, а, Рэми? Что тревожит… если тот колдун, то я поговорю с братом. И Урий тебя больше пальцем не тронет. Слышишь? Не молчи, мальчик! Ну же!

Рэми одел тунику, затянув ее на талии тонким поясом.

— Урий? — удивился он, вспомнив паршивый сон, как раз за разом шершавые руки колдуна намазывают на тело вонючую мазь, как раз за разом шепчут губы коротышки знакомые слова, и как в глазах Урия то и дело проблескивает страх.

— Не переживай, Варина, — сказал Рэми, целуя женщину в лоб. — Справлюсь…

— Все вы мужчины такие, — чуть было не заплакала она, гладя Рэми по щеке. — Себя не бережете. Вот приедет твоя мать, всыплет тебе… и будет права.

— Варина! — погрозил ей пальцем Рэми, садясь на кровать и быстро натягивая сапоги. — Я не Рис. Из возраста «всыплет» давно вырос. Ты сама себя, родная, накручиваешь. Всего лишь неприятный сон. Новая работа, новые люди, но не более. Привыкну.

— Как знаешь. Иди, мальчик, Гаарс вернулся.

Рэми вновь кивнул, еще раз поцеловал женщину в лоб и прошептал:

— Все хорошо. Ты ведь молишься, правда? — взгляд Варины просветлел. — Значит, все будет хорошо. Боги не слепые, они все видят. Они лучше нас знают.

Быть бы самому в этом уверенным…

Варина покраснела, и вдруг быстрым жестом словила руку Рэми, надевая на его запястье тоненький кожаный браслет.

— Береги себя, мальчик! Чует мое сердце, беда тебя ждет!

Рэми смутился, осторожно отстранился и вышел из спальни. Тоска… проклятая тоска сегодня была особенно сильной.

Натопленная общая зала была освещена лишь неярким светильником на столе. Глава рода, поджарый и всегда спокойный, махнул приветственно Рэми и продолжил есть наваристый суп из баранины.

— Поздно ты, — сказал Рэми, усаживаясь на скамье напротив Гаарса и неохотно принимаясь за суп, что поставила перед ним Варина.

— Тебя искали на празднике, — как бы между прочим сказал глава, когда его сестра скрылась на кухне.

Рэми кивнул, продолжая есть и не подавая виду, что встревожен. Виссавиец, оказывается, упрям, погони ему не хватило. И даже кассийцев не побрезговал попросить… что само по себе удивительно.

— Но не нашли, — быстро добавил Гаарс.

Естественно, не нашли. Если бы нашли, не сидел бы Рэми перед Гаарсом. Не ел бы суп, который казался безвкусным. И уж тем более — не боялся смотреть Гаарсу в глаза.

— Почему молчишь?

— Я должен что-то говорить? — удивился Рэми.

— Поблагодарить, хотя бы.

— Благодарю.

Рэми отодвинул от себя полупустую тарелку. Разные они с Гаарсом, может, даже слишком. И не нравится Рэми ни этот разговор, ни приготовленный для Гаарса маленький мешочек за пазухой.

— Я порасспросил слегка о виссавийце. — Гаарс подхватил ножом кусок мяса, положив его на тарелку. — Поговаривают, что он хочет жениться на кассийке. Это только случайность, друг мой, что кассийка последнее лето провела в том же замке, где ты работал заклинателем?

— Я принес тебе подарок от Урия, — ушел Рэми от ответа.

Гаарс вздрогнул. Кусок мяса вдруг слетел с ножа и упал на тарелку, заляпав стол жирными каплями соуса. Глава рода выругался, облизал испачканные пальцы и быстро, пока Варина не видела, стер соус платком. Глупый. За грязный платок Варина будет злиться больше.

Рэми достал из-за пазухи теплый еще от человеческого тепла мешочек и бросил его на стол. Гаарс кивнул, потянулся за мешочком, но Рэми накрыл его ладонь своей и заметил:

— У каждого из нас свои тайны, не так ли?

— Пусть будет так, — задумчиво ответил Гаарс. — Зря ты, брат.

— Зря ты, брат, — как эхо повторил Рэми, глядя прямо в глаза Гаарсу.

Мужчина отвел взгляд. Красноречиво посмотрел на запястья Рэми, где играли золотистые знаки рода. Усмехнулся.

Сердце Рэми сжалось. Значит, его спокойная жизнь и в самом деле закончилась. Он убрал ладонь и дал Гаарсу забрать мешочек.

Проклятая тоска… почему не даешь ты покоя?

* * *

Дом был ветхим, маленьким и заброшенным. Но даже чтобы такой укрыть сетью, понадобилось слишком много сил, нужно что-то большее. Только сил у него сейчас было в достатке. Мальчишка попался в ловушку и теперь собственными руками убивал наследника. А Алкадий нежился в тишине своего нового убежища, уже забыв, что его ищут все: и дозорные Армана, и темный цех, и высшие маги.

Но не найдет никто.

Потому что прятаться и ждать Алкадий умел.

2. Арман. Ночь скорби

Каждый удар, наносимый в гневе,

в конце концов обязательно падет на нас самих.

Пенн Вильям

Туман струился над широкой каменной чашей, лизал ее сапфировые стены, переливался через края и льнул к босым ступням Варнаса. Младший бог провел над чашей ладонью, разгоняя туман, вгляделся в ярко-синюю воду, в которой проносились лица, города, эмоции, и улыбнулся. Люди… эти смешные люди… Интриги, гнев, вкус предательства. И человеческая глупость.

— Пора войти в игру и мне.

Он уже и сам не знал, чего хотел больше — помочь или полюбоваться на искусно расставленные другими сети. И на людей, что в этих сетях все более запутываются.

* * *

Арману никогда не нравился конец осени. Навевало липкий холод воспоминаний серое уныние, погружали в апатию вечно затянутое тучами небо, туманы по влажным лугам и запах гниющих листьев. И эти вечные дожди — не летние, веселые, а холодные и колючие, разводящие грязь на и без того разбитых дорогах.

Но больше всего раздражало охватывающее столицу радостное нетерпение. Горожане смотрели с надеждой на затянутое тучами небо, счастливо встречали заморозки по утрам и ждали, ждали… пока боги смилостивятся и пустят по ветру мягкий, ласковый пух, осеннее уныние сменится нежной белью, а ночь вдруг просветлеет. И тогда кассийцы развеют на ветру хандру осени, столица расцветет разноцветными фонариками, зальется радостным смехом и веселыми песнями. И не будут спать в ту ночь дети, а молодежь вернется домой под утро мокрая, измазанная по уши в снегу, но счастливая.

Арман тоже когда-то радовался в этот день. Когда-то… А теперь — для кого-то праздник, а для него — единственная ночь в году, когда он позволял себе быть слабым. Когда истончались щиты, поставленные виссавийскими хранителями смерти, и в душу тихой поступью входила черная скорбь…