Помоги проекту - поделись книгой:
Анна Алмазная
БРАТЬЯ
Пролог
Каждый удар в спину имеет свое лицо.
Арман поправил плащ и решительно вступил на балкон. Как-то незаметно закончилась эта осень. И так быстро похолодало, в один, два дня: нависли над деревьями низкие тучи, слетели листья, и теперь ледяной ветер гонял по дорожкам мусор, терзал непривычно голые ветви и тоскливо как было… до жути. Вот и Миранис, наследный принц, лучший друг и единственный, пожалуй, в этом мире, с кем Арман считался, захандрил. Укутанный в такой же серый, как и эта осень, плащ, он ждал, стоя у перил, смотрел куда-то вдаль, на путающееся в ветвях краснобокое солнце, и даже не обернулся на осторожное приветствие.
И сразу же вырвался тревожный вздох: сложно с Миранисом. Раннее они были почти неразлучны, а в последнее время наследный принц звал редко. Может, все так же переживал после смерти лучшего друга, Этана, может, на что-то дулся, кто его поймет. Арман, как всегда, просто ждал. Знал, что когда будет надо, Мир позовет. И позвал же… только какой-то странной была эта встреча.
Ветер рванул полы плаща, прошелся холодной ладонью по волосам, закинул в душу семена тревоги. Поднял внутри голову зверь, почуяв неладное, пробежала по позвоночнику ледяная капля пота, и каждый шаг давался с трудом, будто Арман пробивался через загустевший вдруг воздух.
— Ты пришел, — прошептал Мир, и по его требовательному жесту Арман подошел ближе, настороженно застыл за спиной. Голос принца дрожал и сипел от слабости, неожиданно костлявые пальцы впились в перила, а плечи ссутулились. Что-то было не так, но что именно Арман пока понять не мог. — Спасибо.
Ветер пахнул горечью пижмы, тронул полы плаща принца и скрутил у стены ворох мусора.
— Разве я тебе когда-то отказывал в такой малости? — осторожно поинтересовался Арман, шагая ближе к перилам и присматриваясь к Миру пристальней. Но так и не смог рассмотреть его лица под низко опущенным капюшоном.
— Не отказывал, — усмехнулся Мир, посмотрел на уже почти спрятавшееся за деревьями солнце, и добавил вдруг: — Этан мне снится… каждую ночь. Все так же смеется, ты же помнишь, как он смеялся?
Арман помнил. Золотой мальчик. Всегда веселый, всегда искрящийся эмоциями… и с затаенной болью внутри. Двор. Здесь все носят маски, и Миру давно пора это понять. Этан сам себя погубил, сам выбрал уйти за грань, но это не значит, что Миру надо уходить следом. Да и кто ему позволит?
Солнце пустило последний луч и погасло за деревьями. Цепочкой зажглись в парке фонари, и сам парк ожил шорохом ветвей. Тревогой мечущихся теней.
— Он говорит, там, за гранью, не страшно, лучше, чем здесь, — Мир закашлялся, а Арман напугался не на шутку. Боги, да что он несет? Мир, так любивший жизнь, говорит о смерти? — И что он ждет… и дождется.
— Прекрати! — не выдержал Арман, шагнул к другу, развернул его лицом к себе и выругался сквозь зубы: когда Мир успел так осунуться? — Прекрати немедленно! Почему не позвал раньше, если все так плохо? Мир, прошу тебя!
Мир будто не слышал. Тонкие губы его тронула легкая улыбка, в синих глазах затуманилась усталость. А каштановые волосы показались какими-то тусклыми… И Арману вдруг почудилось, что Мир уже далеко, где-то там за гранью, где тишина, покой, и… где его, увы, ждут.
— Я… чувствую близость Айдэ… — прохрипел Миранис. — И это уже не пугает… может, так и в самом деле будет лучше?
Лучше? Арман до скрежета сжал зубы. Да куда телохранители смотрят?
— Ты так стремишься умереть? — тихо спросил Арман, убирая руку с плеча Мира.
— Нет, я просто устал бороться…
— А телохранители? Тебе все равно, что они уйдут за тобой?
Мир некоторое время молчал. Так и стоял, опустив голову, и легкий ветерок ерошил его упавшие на лицо волосы. Арман в ярости сжимал в кулаки ладони, бесясь от беспомощности.
— Я так устал… — сказал вдруг Мир. — Ты не понимаешь.
— Не понимаю, ты прав. И никогда не пойму. Мир, очнись! Ты же всегда боролся, почему же…
— Я хочу тебя попросить, — перебил его Мир. — Послушай…
— Я сделаю для тебя все, ты же знаешь.
— Все? — принц поднял на Армана уставший взгляд и едва заметно улыбнулся. — Ах, Арман, Арман, ты так легко разбрасываешься обещаниями, своей и чужой жизнью. Ради чего? Ради меня? Я надеюсь, что однажды в твоей жизни появится нечто, чем ты не сможешь пожертвовать даже ради своего принца… Арман… прошу…
— Я слушаю, Мир.
— Когда я уйду, хоть ты не иди за мной следом. Пожалуйста.
Арман опешил и чуть было не пропустил миг, когда бледный Мир покачнулся. Еще не успев сообразить, что происходит, Арман подставил принцу плечо и сжал зубы, когда Мир вдруг отяжелел, слетая в пучины беспамятства.
— Тис! — крикнул Арман. — Тис!
И раньше, чем Арман успел на самом деле испугаться, подхватила Мира еще одна пара заботливых рук. Телохранители всегда настороже, всегда рядом. Какая жалость, что Мир этого не ценит.
Арман проторчал в покоях принца до глубокой ночи. Без смысла ходил из угла в угол, не позволял замку зажечь светильники и задернуть тяжелых штор, останавливался на время и смотрел, как за огромным, во всю стену, окном утопает в темноте, подмигивает огнями магический парк. И все не мог поверить.
Он знал принца больше десяти лет. Мир бесился, Мир срывался с цепи, Мир творил глупости, но никогда, ради богов, не сдавался! А теперь… за пару седмиц, что прошли после смерти друга, Миранис превратился в свою тень. Почти ушел за грань. Сдался! И, что хуже всего, Арман этого не знал!
— Да чтоб тебя, Мир! — прохрипел Арман, горя желанием разнести замок по камню. Только легче от этого станет кому? Миру?
— Да я тебя собственными руками придушу, — прошептал Арман и резко обернулся, когда скрипнула дверь, пропуская полоску золотого света.
Вирес, самый молодой телохранитель повелителя, ровесник Армана, и не понять, то ли друг, то ли враг, тихонько что-то прошептал. И шторы за спиной сразу же закрылись, мягкий свет высветил ковер на полу, прошелся по завешенным гобеленами стенам, свернулся под расставленными у стен креслами. Синь, вышитая серебром — цвета повелителя. И наследника. Те самые цвета власти, которые так ненавидел Мир.
Вирес, подтянутый и холодный, кивнул Арману и показал на одно из кресел:
— Надо поговорить.
Надо ли? Но Арман кивнул и сел. Телохранителю повелителя он доверял. Немногословный Вирес редко появлялся при дворе и на празднествах, держался в тени повелителя. Им восхищались, его боялись… его не знали. Арман помнил его другим — испуганным, готовым умереть мальчишкой. Сорвавшимся высшим магом, которого Армана, главу рода, заставили пощадить лишь за дар телохранителя. Они оба были тогда мальчишками. Они оба помнят о деревнях, сожженных силой Виреса деревнях. И они оба никогда об этом больше не разговаривали. Теперь этот высший маг — телохранитель повелителя. Теперь он приказывает. Теперь он может щадить или губить, Армана в том числе.
Вирес сел в кресло напротив Армана, посмотрел ему в глаза, будто изучая взглядом, и тихо сказал:
— Давно не виделись. Может, даже слишком давно.
— Тебе виднее, — ответил Арман, откинувшись на спинку кресла. — Только почему ты говоришь со мной, а не с телохранителями принца?
— Потому что ты ошибся, тебе и исправлять.
А вот это новость. Арман внутренне напрягся, но на Виреса смотрел все так же спокойно — еще не хватало показать, как его задело.
— Я слушаю, — сказал Арман.
— Все даже хуже, чем я думал, — ответил Вирес, криво усмехнувшись. — Это не болезнь, которую можно излечить магией. Жизненная сила наследного принца на исходе. Отсюда и его настроение, Миранис устал, потому и не хочет жить… Я позову высших магов, которые поделятся своими силами с наследником, но… это временная мера. Миранис подобен воронке. Проглатывает все и передает дальше…
— Куда?
— Хороший вопрос, Арман, — ответил Вирес. — У наследника от рождения защита на высшем уровне, это знаем я и ты. И влиять на него могут лишь носители двенадцати… мы, телохранители наследника и его отца. Но никто из действующих телохранителей не стал бы тянуть силы из принца, мы слишком сильно окутаны узами богов, чтобы даже об этом подумать. Однако есть кто-то, кто нарушает все законы, рвет все связи и действует не так, как полагается действовать одному из носителей двенадцати… и ты знаешь, кто.
— Знаю, — выдохнул Арман.
— Ты его сам отпустил, не так ли? Исправляй свою ошибку, Арман. Доверять носителю Аши — это ошибка.
— Я найду его. И убью.
— Не так, — поправил Вирес. — Ты найдешь его и позовешь телохранителей Мираниса или меня. И мы будем решать, кому жить, а кому умереть. Я даю тебе разрешение послать нам зов в любое время дня и ночи. И помни, ты старшой столичного дозора, но даже тебе не справиться в одиночку с высшим магом, никому из твоего отряда не справиться. И не смей с ним больше разговаривать. Слова это его оружие. Даже тебя, ледяной клинок повелителя, он сумел обвести вокруг пальца.
Арман стиснул зубы, стараясь не выдать гнева. Не на Виреса он злился. На себя. На свою глупость. Поднявшись, он поклонился телохранителю и молча вышел. Хватит ждать и ничего не делать. Пора действовать.
Что бы ни говорил Вирес, а Рэми умрет. Армана никто безнаказанно обманывать не будет. Точка.
1. Рэми. Конец
Лучше не бояться, лежа на соломе, чем быть в тревоге на золотом ложе.
Жизнь в столице оказалась шумной и суетливой. Все куда-то спешили, бежали, а Рэми будто не мог догнать стремительность огромного города. Еще пару седмиц назад он наслаждался ленивой негой леса, а теперь… Много людей, много хлопот, со всеми и не управишься.
И плещется в душе море магии, перехлестывает через берега, стремится вырваться наружу. А выпускать нельзя.
И тянет закрыться в маленьком домике ото всех и вся, только бы не мешали… восстановить лад с самим собой. Привыкнуть. И к вдруг пробудившемуся дару, и к мучившему по ночами зову. Ну почему Мир не мог оставить в покое? Тянул, звал, будто и в самом деле имел на это право. Еще его слова о воле богов, об их узах, о предназначении. Начхать хотел Рэми на это самое предназначение. И на Мира с его горделивым дружком-Арманом. Ранее обходился без него и теперь обойдется!
Он нашел свое место. Новые друзья, новая семья, новый дом. И даже учитель, который помогал справиться и с даром, и с зовом Мираниса. И сестренка с мамой уже получили весточку и скоро приедут, а чуть позднее, когда все уладится, Рэми утащит из-под носа опекуна златоволосую Аланну. Его синеглазое солнышко… мягкие губы, ласковый взгляд, их долгие вечера у озера. Как же давно это было… и как же многое еще будет.
Если он с зовом Мира управился, если сумел убрать знак беглеца из татуировок, то и Аланну сможет вырвать из лап главы рода. Надо только справиться с собственным даром, научиться контролировать ослепительно-синее море внутри, стать настоящим магом. И Рэми не ел, не пил, днями и ночами сидел на полу в окружении плачущих воском свечей… вслушиваясь в шелест магии, в ее тихую песню, когда она бежала по венам. Учился укутывать душу не щитами, как арханы, а туманом, отводящим взор.
Он должен опасаться дозорных. Он должен научиться быть невидимым. Он должен прятать свой дар.
Он низкорожденный, рожанин. Он не имеет права быть магом. Тем более таким, редким, высшим. Но он не просил этого дара, дар проявился сам, и Рэми не понимал, в чем он виноват. Перед богами, перед людьми. И за что его пытаются убить.
Он не сдастся, будет бороться. Будет жить. И совладеет с этим проклятым даром!
Один вечер тек за другим, дар все менее походил на дикого зверя и начинал приучаться… нежился к рукам, терся мордой о ладони, махал едва видно хвостом и заглядывал в глаза, испрашивая позволения пустить поток меж пальцев, закрутить в вихре светящиеся нити…
Рэми глубоко вздохнул и открыл глаза. Он и не заметил, как стемнело, и как давно уже погасли, оплыли поблескивающими лужами свечи. Где-то там у дороги светил фонарь, и в мягком танце кружились за окном снежинки. Первый снег… маленькое чудо, которое Рэми почему-то всю жизнь ненавидел.
Холодно-то как… тревожно, перешептываются со ставнями стены, скребутся под полом мыши. И оглушительно громко стучит в ушах сердце.
В дверь постучали, наверное, вновь, и Рэми дернулся, с неохотой встал на затекшие ноги. Он знал, кто пришел. И, хотя и радовался старому другу, но временами так хотелось же остаться одному…
Но толстый и неуклюжий Бранше недовольства хозяина не замечал: ввалился в небольшой домик, принес с собой запах свежести и талого снега.
— Слышишь, Рэми, хорош сидеть в своей конуре, — выдохнул он, пригладив соломенные волосы толстой пятерней. Не помогло: как был растрепанным, так и остался. — Бледный, как поганка, осунулся весь. Варина плакаться уже начала. Мол, что она твоей матери скажет, когда та приедет. Совсем оголодал мальчик, а ты и раньше-то доходягой был. Счас ваще только ветерок подует… и унесет. Так что давай, ноги в руки и на улицу! Снег сегодня, праздник, весь город веселится, а ты, как дурак, дома сидишь!
— Дома сейчас безопаснее, — сказал Рэми, наливая другу из кувшина давно остывший земляничный чай. — Сам знаешь, меня до сих пор ищут дозорные. В самый раз где-то в толпе мелькать.
— Да кому ты нужен? — усмехнулся Бранше. — Сегодня весь дозор пить будет. И город весь пить будет. Даже собак и тех напоят, один ты у нас трезвым останешься? И как встретишь зиму с хмурой рожей, так и будешь до самой весны таким сидеть? Нетушки. Давай, собирайся и айда в народ. Гулять и веселиться, как человек. Девчонки заждались…
«Какие еще девчонки?» — хотелось спросить Рэми, но Бранше не слушал. И Рэми дал себя уговорить, оказался все же на том проклятом празднике, среди шума и суеты. И уже хотел раствориться в этой толпе, выскользнуть из нее, пока Бранше не видел, как новая подружка, Даша, схватила за руку, закричала:
— Ну и почему ты такой скучный! — и упрямо потянула в самую гущу веселой, пьяной толпы.
Даша была действительно хороша: молодое гибкое тело нежно кутал короткий полушубок, пеной вздымались на качелях юбки, мелькали на изящных ножках красные, вышитые серебром сапожки.
Она смеялась так звонко, что Рэми не выдержал, заразился весельем и стал почти счастливым. Вскоре вместе с Дашей он летел с горки, перекидывался снежками с беззаботной молодежью, пил до дна горькое, с пряностями, пиво, танцевал с ручными медведями и рассекал лед коньками. И Даша — с растрепанными волосами, вымазанном в снегу полушубке стала казаться желанной. Податливой. И близкой.
В пьяном угаре, под украшенными омелой воротами, под хохот, они поцеловались в первый раз.
— Молодец! — крикнул Бранше, обнимая розовощекую и столь же растрепанную подружку. — А нам, молодежь, пора. И даже не думай топать за мной, правда, Дашенька?
— Правда! — зарделась красавица. — До утра я тебя, Рэми, не отпущу. А утро еще нескоро…
И утро в самом деле нескоро. И ночи теперь длинные… холодные.
Снег сыпал и сыпал, будто стряхивал с неба бездонные запасы. Веселилась вокруг пьяная толпа, бегали ряженные, кричали лоточники, и мягкие, слегка замерзшие губы Даши то и дело игриво касались щек, губ, глаз. Заставляя на время забыть и тоску по Аланне, и сдерживаемое амулетом непонятное притяжение к Миру, и даже о себе самом забыть, отдавшись угару столичного праздника. Много огней, суеты, чужой радости и смеха. И добрая теплота шарфа, подаренного Дашей… наверное, шарф его тогда и спас.
— Простите, как пройти к площади Трех Фонарей?
Голос был тихим, немного шипящим и со странным певучим акцентом. Опасно знакомым. И Рэми захотелось исчезнуть в толпе и никогда больше не вылезать ни на какие праздники. Помнил он и другой оттенок того голоса, жесткий, беспощадный, с ноткой торжества. Помнил тихий скрежет лозы, жрущей магический щит, помнил пронизывающий до самых костей ужас, помнил, какой ценой удалось ему тогда уйти…
Но щурившийся в полумраке Алкадий Рэми не узнал. Может, просто не ожидал увидеть на этом празднике, может, уже не искал… Рэми не знал и знать не хотел. Он прижимал Дашу, Даша верещала, бойко объясняя дорогу. А Алкадий будто и не слушал, даже не смотрел на глупую девчонку, что-то ища взглядом в толпе:
— Три квартала по этой улице, налево, через мост и два квартала вперед, — с усмешкой и без единой ошибки повторил он. Рэми кивнул. И Алкадий бросив:
— Спасибо, — развернулся и побрел по заснеженной улице.
А Рэми смотрел вслед сутулой фигуре, и казалось, что праздник закончился. И спокойная жизнь закончилась. Прямо здесь, прямо сейчас, рядом с горько пахнущими елками по обе стороны дороги, под разноцветными фонариками, красящими снег шаловливыми искорками.
— На меня смотри! — обиженно протянула Даша, поднявшись на цыпочки и пытаясь поймать губами его губы.
Рэми ответил поцелуем на поцелуй, прижал к себе Дашу и сам удивился: губы девчонки уже не казались сладкими, и сама она стала вдруг другой… пошлой, пахнущей вином, слишком веселой. А Даша пила все больше.
Рэми раз за разом покупал ей сладкое вино. И чем больше она пьянела, тем больше он трезвел. Когда же Даша в очередной раз потянула его к ларьку с напитками, Рэми отказал.
— Жадина! — пьяно насупилась Даша. — Жадина!
— Идем домой, — осторожно вставил Рэми. — Я провожу…
— А что мне дома? — взвилась Даша. — Батька пьяный, мать усталая или куча братишек-сестренок? Ночь мне портить надумал? А не выйдет! Что я, зря тряпки одалживала? Зря весь вечер за тобой бегала… теперь, милок, ты мой.
Поделиться книгой: