Помоги проекту - поделись книгой:
Ее легкие были фиолетовыми и набухшими. Они были покрыты сажей.
«Хм-м, типичный курильщик», – сказали мои старшие коллеги, неодобрительно качая головами. И пряча при этом за спиной свои собственные пальцы с желтыми пятнами от никотина.
«Однако фиолетовый цвет говорит об отеке…» – добавил один из них.
«Отеке легких…» – нервно повторил я. Это означало, что легкие были наполнены жидкостью. Такое бывает при сердечной недостаточности из-за болезни, однако я также знал, что зачастую это случается и непосредственно в процессе смерти, когда сердце окончательно отказывает. Так как причин у смерти могут быть тысячи, наличие заполненных водой легких, как правило, мало чем могло помочь при диагностике.
Я вскрыл сумку, укрывающую сердце, – она расположена по левую сторону груди.
«Никакой крови или избыточной жидкости. Однако похоже на то, что у нее случился обширный инфаркт», – выпалил я, прежде чем это успел сказать за меня кто-то еще. Примерно треть мышцы в передней части сердца была отчетливо бледнее окружающей ткани – это указывало на то, что она была лишена кровоснабжения и доступа кислорода. Инфаркт миокарда, в быту именуемый сердечным приступом, представляет собой смерть сердечной мышцы: если пациент выживает, то в этом месте потом образуется рубец. Этот же сердечный приступ произошел совсем недавно, и рана еще не зарубцевалась.
ИНФАРКТ МИОКАРДА, В БЫТУ ИМЕНУЕМЫЙ СЕРДЕЧНЫМ ПРИСТУПОМ, ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ СМЕРТЬ СЕРДЕЧНОЙ МЫШЦЫ: ЕСЛИ ПАЦИЕНТ ВЫЖИВАЕТ, ТО В ЭТОМ МЕСТЕ ПОТОМ ОБРАЗУЕТСЯ РУБЕЦ.
– Какое у нее было кровяное давление во время последнего измерения? – спросили они у меня.
– Высокое, 180 на 100.
– Повышенное кровяное давление… ох, и у этой женщины было такое большое сердце, – намекнули другие.
Как по мне, так оно выглядело совершенно нормальным.
– Разве оно увеличенное?
– Стенка левого желудочка выглядит слегка утолщенной… взвесь-ка его.
Сердце весило 510 грамм. Это много.
– Ну, что думаешь? – спросили они.
– Эм-м… заполненные водой легкие. Повышенное давление, увеличенный левый желудочек и инфаркт. В одной из коронарных артерий тромб.
– Да, но в какой именно?
Курс анатомии. Анатомия сердца. По своим личным причинам изучению этого органа я посвятил особенно много времени. Его строению. Его патологиям. Связанным с ним патогенным механизмам. Его артериям. Его клапанам. В особенности митральному. Да, в сердце я разбирался.
– Закупорена, должно быть… м-м-м… передняя нисходящая ветвь левой венечной артерии?
Они закивали.
– Взгляни!
Так я и сделал – тромб действительно оказался там. Большой плотный красный сгусток крови, мешавший кровотоку идти через артерию, лишавший сердечную мышцу крови и кислорода, в которых она так нуждалась. Вот она и умерла.
КРОВЬ НЕ КРАСНАЯ – ОНА АЛАЯ. ЖЕЛЧНЫЙ ПУЗЫРЬ НЕ ЗЕЛЕНЫЙ, А ЦВЕТА ЗЕЛЕНОЙ ЛИСТВЫ В ДЖУНГЛЯХ. МОЗГ БЕЛЫЙ И СЕРЫЙ – ПРИЧЕМ СЕРЫЙ КАК СЕРЕБРИСТАЯ РЫБА В ВОДЕ. ПЕЧЕНЬ НЕ КОРИЧНЕВАЯ, А НАСЫЩЕННОГО КОРИЧНЕВО-КРАСНОГО ЦВЕТА СВЕЖЕВСПАХАННОГО ПОЛЯ.
Каким же удивительным механизмом в тот день мне представилось человеческое тело. Страх сняло как рукой, и я с головой погрузился в свою работу. Но у меня еще оставалось время, чтобы восхититься организмом: запутанными системами его органов, их цветами, их красотой. Кровь была не просто красной – она была алой. Желчный пузырь был не просто зеленым – это был зеленый цвет листвы в джунглях. Мозг белый и серый – причем серый не как ноябрьское небо, а как серебристая рыба в воде. Печень не просто коричневая, как школьная форма, а насыщенного коричнево-красного цвета свежевспаханного поля.
Когда я закончил осматривать все органы и вернул их обратно в тело, работники морга взялись за свою волшебную работу по его реконструкции.
– Молодчина, – сказал один из старших практикантов. – Не так уж и страшно, не правда ли?
Я был чертовски медленным – было уже далеко за полдень, – однако все сделал правильно. Я отложил свои чувства к пожилой женщине с больным сердцем в сторону и вспомнил все, чему учился, после чего вел себя совершенно отстраненно. Умывшись по окончании, я ощутил волну облегчения. Я был словно беговая лошадь, из года в год скачущая по стадиону, которая занервничала, увидев перед собой барьер, а затем с легкостью его преодолела.
Вскрытие, впрочем, оказалось в тот день не самым тяжелым. Встреча с родными покойной далась мне куда тяжелее. Будь у меня выбор, я предпочел бы и вовсе с ними не видеться. Они, однако, специально попросили о встрече с судмедэкспертом, чтобы тот помог им понять, почему она умерла. И этим судмедэкспертом, очевидно, был я.
Меня спасли коллеги, которые взяли разговор на себя. Я был попросту не готов к этому – настолько невыносимыми для меня были скорбь и потрясение ее родственников. На самом деле, столкнувшись с их эмоциями, я почувствовал себя совершенно беспомощным. Казалось, что их горе как-то передалось мне, моему разуму и телу, словно мы были связаны невидимыми проводами. Не помню, чтобы я вообще вымолвил хоть слово: если же я что-то и сказал, то наверняка просто без конца повторял, как сильно сожалею об их утрате. Думаю, что по большей части я просто кивал, пока говорили мои коллеги.
Эта встреча познакомила меня – а может, меня уже и не нужно было с этим знакомить – с ужасным контрастом между безмолвным, ничего не чувствующим покойником и той бурей эмоций, которую он вызывает у своих родных. Я покинул комнату с облегчением, сделав мысленную отметку во что бы то ни стало избегать близких покойных и придерживаться безопасного мира, населенного мертвецами, где место было только фактам, где все можно было измерить, где не было неопределенностей. В их вселенной не было ни намека на эмоции. Не говоря уже о боли.
7
Даже в 30 мне гораздо лучше удавалось сдерживать свои сильные эмоции, чем в полной мере их прочувствовать. Полагаю, в детстве мне пришлось научиться всячески подавлять тревогу, вызванную болезнью матери. А потом просто продолжать жить дальше, несмотря на скорбь из-за ее смерти. В нашем доме было так тихо и пусто, что он стал своего рода пустыней, где сильным эмоциям, к моему облегчению, было не место. Хотя время от времени они заявляли о себе в виде выходок моего брата или потери самообладания моим отцом настолько внезапно, что казались чем-то устрашающим, словно внезапно прибывшим с другой планеты. И уж точно было сложно поверить, что они все это время были здесь.
Хотелось бы мне, чтобы в жизни вообще не было места эмоциям, однако к тому времени, как я провел свое первое вскрытие, это уже точно было не про меня. Вернувшись домой из морга и открыв дверь, я услышал плач своего новорожденного сына. Он даже не догадывался, какой невероятной силы любовь и замешательство он вызвал у своих родителей.
Мы с Джен познакомились в больнице в мои студенческие годы. Она была той красивой темноволосой медсестрой, которая протирала мне лоб на итоговых экзаменах, которая внесла в мою жизнь невероятную энергию, чьей одаренностью я восхищался. Ежедневно она с невероятной скоростью разгадывала кроссворды в «Times» – хотя делала это не так быстро, как ее отец, Остин, которому давались кроссворды из «Telegraph». У него была в свое время выдающаяся карьера в колониальной полиции в Уганде, до которой он служил в индийской конной полиции, и вот теперь жил на острове Мэн.
ВЕРНУВШИСЬ ДОМОЙ ИЗ МОРГА И ОТКРЫВ ДВЕРЬ, Я УСЛЫШАЛ ПЛАЧ СВОЕГО НОВОРОЖДЕННОГО СЫНА. ОН ДАЖЕ НЕ ДОГАДЫВАЛСЯ, КАКОЙ НЕВЕРОЯТНОЙ СИЛЫ ЛЮБОВЬ И ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО ОН ВЫЗВАЛ У СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ.
Родители Джен были сердцем местного общества. Когда она впервые взяла меня с собой к себе домой, я был поражен ее головокружительным, суетливым и, как мне показалось, роскошным миром. Остин с невероятным обаянием управлялся с забитой гостями гостиной. Виски с содовой, шум и смех – нехватка физического тепла в старом доме была незаметна на фоне того тепла, с которым здесь всех принимали. Мебель и шторы были изысканны. На просторной, пускай и слегка обветшалой кухне вкусно пахло. А перед духовкой неизменно спали две собаки.
Как бы поздно мы ни заявлялись ночью, нас непременно встречала мама Джен Мэгги с бокалом джин-тоника под опасным углом в одной руке и с деревянной ложкой в другой и тут же угощала отменной едой. Она была из тех женщин, чье присутствие задавало тон любой вечеринке. Из тех родителей, к которым, как заверяли меня брат с сестрой, относилась когда-то и наша мама, хотя мне в это верилось с большим трудом. По сравнению с шумным и кипящим жизнью домом Остина и Мэгги на острове Мэн мой собственный родной дом, в котором я вырос, казался мне тихим, непримечательным, даже пустым. Я силился с любовью вспомнить радиолу, салфетки на креслах, ковер с завитками из своего детства. У меня ничего не выходило.
Когда мы поженились, родители Джен помогли нам с покупкой собственного дома в Суррее. Я получил диплом врача, окончил свои «стажировки» и собирался начать учиться на судмедэксперта. Какое-то время мы не могли позволить себе настоящую кровать, да и мебель в целом, однако были счастливы. Затем, несколько лет спустя, мы почувствовали, что пришла пора заводить семью.
Мы не привыкли к невзгодам, однако теперь, казалось, судьба решила с лихвой это исправить. У Джен случился выкидыш. Мы оба были опустошены. Я понятия не имел, как справляться со своим душераздирающим чувством утраты, мыслями о ребенке, который мог родиться, о жизни, которая могла у нас быть, а также о том, что делать со всей той любовью, которая должна была достаться этому малышу. Моя боль была необъятной, и всюду незаметно меня сопровождала, утяжеляя шаг. Куда, черт возьми, мне ее было деть? Она настолько меня поглотила, что я был не в состоянии дать Джен всю необходимую поддержку в ее собственной безмерной печали. Должен ли я был что-то сказать? Что-то сделать? А если и должен был, то что именно?
Что бы это ни было, я этого не делал, не говорил, а еще я не мог признать, что все эти эмоции были мне не по плечу. Так что, когда мы потеряли следующего ребенка, а потом еще одного, меня все больше и больше удручало безутешное, казалось, горе Джен. Оно было истинным отражением моего собственного невыраженного опустошения, однако вместо того чтобы на него смотреть, я, должен признаться, повернулся к ней спиной. Я стал все больше от нее отдаляться. Она ответила взаимностью.
Мне удалось сказать ей, как сильно я ее люблю и какую сильную грусть и растерянность испытываю оттого, что наши дети не хотят вырастать дальше комочка клеток. Может, этого будет достаточно?
Нет. Казалось, она ожидает от меня большего. И она была права. Хотя я до сих пор не могу представить, что именно мог ей предложить. Прямо как тогда, в детстве, когда не знал, какого поведения от меня ожидали окружающие после смерти матери.
Наконец, когда выяснилось, что она снова беременна, Джен была вынуждена практически всю беременность провести в больнице. Это было не самое счастливое время, так как мы еще больше друг от друга отдалились. Пока в один прекрасный зимний день в срок не родился красивейший мальчик, названный нами Кристофером.
Большинство родителей помнят суматоху, связанную с появлением своего долгожданного первенца. До этого я был потрясен тем, что никакого ребенка не было. Теперь же меня потрясло его появление. Равно как и Джен, хотя к тому времени она уже и была опытной патронажной сестрой. А я был врачом, которому довелось проходить практику в педиатрии. Тем не менее мы оба были озадачены всем этим нескончаемым плачем и неприкрытым недовольством, с которым наш маленький принц реагировал на все попытки ему угодить. Мы были постоянно переполнены любовью к нему, своей глубиной и необъятностью потрясавшей меня до мозга костей. А то, что он явно недооценивал все прилагаемые нами усилия, шокировало, пожалуй, нас обоих.
Вернувшись домой после своего первого вскрытия и открыв дверь под уже знакомые завывания Криса и сладкий запах детского масла, я обнаружил Джен наверху. Погрязшая в хлопотах мама нашего сынишки была по локоть в ванне с пеленками, ласково успокаивая во всю глотку протестующего Криса. На первом этаже в гостиной на подставках стояли ее открытые учебники: она только начала готовиться к экзаменам в заочном университете, однако Крис своими криками свел все ее планы в тот вечер на нет.
У Джен не было ни минутки свободного времени: неудивительно, что она позабыла, насколько важным для меня был этот день. И теперь, когда барьер моего первого вскрытия остался далеко позади, скаковая лошадка стала уже сомневаться, был ли он действительно таким уж высоким.
Я поднялся наверх, чтобы повидаться с ними обоими. Крис посмотрел на меня и сморщил свое лицо в комок, из которого могла получиться улыбка. Ну или неодобрительный рев. Как и следовало ожидать, меня оглушил рев. Я взял Криса на руки, и он снова заревел. Я пробовал его качать, смотреть на него, строить ему рожицы. Его крошечные черты лица снова скорчились в забавный, но совершенно неуместный комок. Улыбка? Ну конечно нет. Очередной протяжный вопль. Как, как его остановить?
Джен уложила ребенка в кровать, я приготовил ужин. Как по волшебству рев Криса наверху улегся, когда на стол было накрыто. Мы поужинали, смакуя тишину не меньше еды. Поев, мы оба уселись заниматься. Я был в мире бесконечных экзаменов, мире, с которым Джен, обучаясь заочно, только начинала знакомиться.
Уже поздно. Я вымотан, так как большую часть предыдущей ночи переживал из-за предстоящего вскрытия и готовился к нему. День подошел к концу, и когда моя голова коснулась подушки, мне только и хотелось, что заснуть сладким сном. Я чувствовал, как он меня обволакивает. Мое тело расслабляется, меня уносит приятный поток, как вдруг… Уа-а-а-а-а!
Крис. Опять, Господи, опять. Он много плакал, и мы уже начали подозревать, хотя он и на грудном вскармливании, что у него непереносимость лактозы. Но какой мне толк от всех этих теорий сейчас? Пускай у Криса и аллергия на молоко, легкие у него точно превосходные, и он плачет изо всех сил, и теперь кому-то из нас нужно пойти его успокоить.
– Твоя очередь, – пробормотала сквозь сон Джен.
Я встал. Дома было холодно.
Я подошел к кроватке и сгреб руками горячее, неподатливое, злобное маленькое тельце Криса. Я люблю его, но мне хотелось вернуться ко сну. Я прошелся по дому, держа его на руках. Недосып лишает меня человеческих качеств, я просто робот, обреченный блуждать до скончания времен со своим дергающимся маленьким комочком. Я знаю, что этот комочек – беззащитный маленький ребенок. Но начинаю задаваться вопросом: не тиран ли он, часом? Тиран, чьей единственной жестокой целью является лишать меня того, чего мне не хватает больше всего на свете, – сладкого сна?
Постепенно, по прошествии долгого времени легкое раскачивание уменьшило его плач, он стал зевать, закрыл глаза. Я слушал его дыхание. Ровное. Глубокое. Нет никаких сомнений – он спит.
Очень-очень аккуратно, украдкой, словно вор в галерее, я добрался до детской и положил свой крошечный шедевр как можно нежнее в кроватку. Укрыл его сладко пахнущее тело. Теперь, спящий, он куда более податливый. Какое-то время я им любовался. Он скорчил рожицу, и это может быть… Я задержал дыхание, однако тишину ничто не нарушило. Ему просто снятся сны. Плетясь к кровати, я испытал что-то вроде радости. Пуховое одеяло ласково обняло меня, я закрыл глаза. И тут… Уа-а-а-а-а!
Какие отчаявшиеся родители не боялись тряхнуть своего ребенка, выйти из себя и швырнуть его в кровать или же отвесить ему звонкую оплеуху, лишь бы остановить этот невыносимый звук? Какие отчаявшиеся родители не были напуганы своей собственной острой потребностью отдохнуть от постоянных требовательных криков, от этого изматывающего, пронзительного уа-а-а-а-а?
Я знал, что, как бы Крис ни плакал, он в достаточной безопасности. Я знал, что мне нужно побыть в тишине. Захлопнул дверь за своим ревущим сыном и спустился на кухню. Он все еще плакал, но этот плач звучал уже где-то вдалеке. Я закрыл уши руками. Больше не мог его слушать. Пять минут я не убирал руки от ушей. Глубоко дышал. Всячески старался вернуть душевное равновесие. Затем вернулся к его кроватке. Пускай и не переполненный любовью, но точно с любовью и с вновь возрожденным сопереживанием. Я ласково его укачал, и он снова уснул.
После этого мы прочитали про аллергию на молоко у новорожденных, и Джен перестала употреблять в пищу молочные продукты. Крис почти сразу же кардинально изменился. Он спокойно спал. Он даже начал улыбаться. Но я благодарен всему, чему научился у этого плачущего ребенка. Спасибо тебе, Крис, за то, что дал мне понять, с каким невероятным давлением приходится иметь дело родителям.
8
Два года спустя у нас родилась девочка – мы назвали ее Анной. У нее не было никаких проблем с лактозой, и она доставляла куда меньше хлопот. А может, это мы, ее родители, попросту набрались опыта, и теперь нам это давалось куда легче.
К моменту появления на свет Анны мое первое вскрытие осталось далеко в прошлом – с тех пор я провел их множество. Сдав первую часть своих профильных экзаменов по патологии, я стал набираться скорости, знаний и навыков, работая в моргах по всему Лондону, от Уэмбли до Финчли и Тутинга.
Утром я приходил на работу, где меня терпеливо ожидали на столах покойники. В этих смертях не было ничего подозрительного. Большинство, как предполагалось, умерло по естественным причинам, и моей задачей было это подтвердить.
Во многих таких случаях все сразу становится очевидно. Сгусток, напоминающий смородиновое желе, в мозге? Это инсульт. Тяжелобольное сердце? Установить это не составляло труда – нужно было лишь разрезать венечные артерии, обнаружив там холестериновые бляшки, или же вскрыть сердечную сумку, где меня встречал закупоренный клапан либо потемневшая ткань сердечной мышцы, лишенной доступа кислорода. Осмотр почек не занимает много времени, равно как и легких, селезенки, печени, желчных протоков, желчного пузыря, надпочечников, желудка и кишечника. С сердцем приходится повозиться немного подольше, как и с гортанью, шеей, трахеей и бронхами.
УТРОМ Я ПРИХОДИЛ НА РАБОТУ, ГДЕ МЕНЯ ТЕРПЕЛИВО ОЖИДАЛИ НА СТОЛАХ ПОКОЙНИКИ.
Для нас, людей, которые проводят вскрытия, это были времена больших перемен. Современных судмедэкспертов, пожалуй, шокировало бы то, сколько в среднем уходило времени у моих предшественников, включая моего героя, профессора Симпсона, на проведение одного вскрытия и установление причины смерти, когда никаких подозрений в совершенном преступлении не было: в большинстве случаев всего 15 минут.
Частично это было связано с тем, что персонал морга экономил им немало времени, подготавливая тела и вынимая внутренние органы для осмотра еще до прихода судмедэксперта. Когда я только начинал, подобная практика была все еще распространена. Также обычным делом было – и остается до сих пор в некоторых местах – сразу же переходить к следующему пациенту, как только причина смерти была установлена, лишь вкратце описав состояние остальных органов. Судмедэксперты старой школы утверждали, что если у человека явно были проблемы с сердцем, то не было никакого смысла тратить время на почки. Официальные отчеты коронеров, публикуемые государством, тоже это подтверждали – они умещались на одной странице.
Конечно, все это породило разговоры про судмедэкспертов, которые, взглянув на сердце и увидев в нем хоть какие-то признаки болезни, сразу же заключали, что причиной смерти было сердечно-сосудистое заболевание, не считая нужным продолжать поиски и совершенно игнорируя тот факт, что холестериновые бляшки на Западе в той или иной степени имеются практически у всех, и многие спокойно продолжают жить с точно таким же больным сердцем. Никто не знает, как много было таких судмедэкспертов-скорострелов, однако были серьезные подозрения, что столь частая диагностика сердечных заболеваний значительно исказила государственную статистику по причинам смерти.
Когда я наконец получил квалификацию, эти времена уже практически миновали. Дело было не только в том, что меня обучали проводить более тщательный осмотр тел: внутри меня всегда сидел судебно-медицинский эксперт, жаждущий вырваться наружу. Мне всегда хотелось узнать, не была ли смерть на самом деле более подозрительной, чем казалось с первого взгляда. Кроме того, мне не терпелось установить не только непосредственную причину смерти, но и все, что только могло быть с ней связано.
МНЕ ВСЕГДА ХОТЕЛОСЬ УЗНАТЬ, НЕ БЫЛА ЛИ СМЕРТЬ НА САМОМ ДЕЛЕ БОЛЕЕ ПОДОЗРИТЕЛЬНОЙ, ЧЕМ КАЗАЛОСЬ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА.
Как же тяжело, однако, было увлеченному, молодому доктору Шеперду продвигать в старых государственных моргах новомодные методы, которым его обучили. Они включали внешний осмотр тела до того, как к нему прикоснется персонал морга, взвешивание и изучение каждого органа без исключений, взятие образцов для проведения токсикологического или гистологического анализа, подробная запись всего, что удалось обнаружить… да даже просто более яркое освещение. Местному персоналу все это не нравилось. Эти морги находились в глубине каких-нибудь старых кладбищ, и пожилой персонал, проработавший здесь многие годы, привык проводить вскрытия по-старому. Мне не нужно было особо прислушиваться, чтобы услышать доносящееся из их кабинетов недовольное ворчание о молодежи и старых добрых временах. Порой, когда я настойчиво проявлял особый интерес к случаю, казавшемуся им совершенно рядовым, они раздражались и отказывали мне в положенной чашке чая. Это было жесткое наказание, которое, как правило, надолго не затягивалось.
Впрочем, их старомодный подход кое-чему меня научил. Эти люди, готовые с радостью объявить первую обнаруженную ими аномалию причиной смерти, познакомили молодого доктора Шеперда с тем, что истина – понятие растяжимое. Истина основана на знаниях, так что она запросто может быть искажена неполными знаниями. Будучи доктором, я выискивал правду на основании фактов. Теперь же, став судмедэкспертом, я стал понимать, что на истину напрямую может повлиять сделанный мной выбор: то, сколько именно фактов я решу изучить. Это стало первым шагом в изучении природы истины, которое растянулось на всю жизнь.
Скрупулезно проводя в огромном количестве вскрытия, всегда выискивая признаки возможного убийства, я изучил человеческий организм и его многочисленные слабости не хуже, чем карту лондонского метро, – возможно, даже лучше. В эти годы я постоянно был при деле: учился, преподавал студентам-медикам и, конечно, проводил вскрытия. Смерть стала для меня образом жизни, и следующая стадия моего обучения требовала все чаще покидать морг и тратить больше времени на изучение этих ненавистных микропрепаратов с человеческими болезнями.
При любой подвернувшейся возможности я сбегал из больничной лаборатории, чтобы посидеть в кабинете у своего большого друга и наставника – судебно-медицинского эксперта доктора Руфуса Кромптона. Он помогал мне правильно развивать свою карьеру – позволял изучать кипы полицейских фотографий, читать протоколы и погружаться в мир криминалистики: места преступления, травмы, отговорки и объяснения обвиняемых, свидетельские показания – чтобы я не забывал, что ждет меня впереди, когда больше не придется изучать микропрепараты. В конечном счете я все-таки начал проводить – под присмотром – вскрытия людей, погибших внезапной или подозрительной смертью, то есть стал иметь дело с теми случаями смерти, в связи с которыми коронеры начинают вести следствие, а полицейские – проводить расследование.
Наконец, после 16 лет обучения медицине, когда моему сыну было шесть, а дочери – четыре, я получил долгожданную квалификацию. Стал судебно-медицинским экспертом. Цель, которую я преследовал с тех пор, как впервые наткнулся на книгу Симпсона, будучи подростком, была достигнута. Разумеется, многое было еще впереди.
Свою первую работу я получил в больнице Гая. Моим начальником стал Иэн Уэст, один из лучших в профессии. После любого убийства или катастрофы полицейские, коронеры и солиситоры (адвокаты, ведущие подготовку судебных материалов) направлялись в наше отделение. Самым восхитительным было то, что именно здесь работал в свое время мой герой, профессор Кейт Симпсон.
Нас было четверо судмедэкспертов, и мы всегда формально были «на дежурстве» – но могли распределять работу между собой. Самые неинтересные случаи – то есть те, в которых было все просто с медицинской или криминалистической точки зрения, – обычно передавались вниз по иерархии. А будучи только что получившим квалификацию новичком, я находился в самом низу этой иерархии.
В остальное время мы преподавали и читали лекции студентам-медикам или более специализированной аудитории, например полицейским или помощникам коронера. Наши студенты, как правило, проходили четвертый год общей медицинской подготовки, и для большинства из них это было первым знакомством с миром, с которым раньше им сталкиваться не доводилось. Изнасилования, убийства, нападения – от желающих не было отбоя, и на лекциях их всегда было битком. Студенты сидели в проходах и стояли в задней части аудитории. Они узнавали не только про жизнь, но и про то, как глупость и бесчеловечность приводят к смертельным травмам, и мне остается надеяться, что они узнали хотя бы немного о том, как распознать подозрительную смерть.
ПОСЛЕ 16 ЛЕТ ОБУЧЕНИЯ МЕДИЦИНЕ, КОГДА МОЕМУ СЫНУ БЫЛО ШЕСТЬ, А ДОЧЕРИ – ЧЕТЫРЕ, Я СТАЛ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИМ ЭКСПЕРТОМ.
Было приятно выступать перед столь восхищенной аудиторией, однако мы тратили гораздо меньше времени на лекции об убийствах, чем имели с ними дело непосредственно. Потому что Лондон словно захлестнула волна убийств – ну или по крайней мере внезапных и подозрительных смертей. Мы встречались в наших кабинетах, изучали фотографии, спорили, а затем продолжали наши беседы в пабе, порой вместе с барристерами (адвокатами, которые ведут дела) или полицейскими.
Разумеется, к своим первым делам, какими бы простыми они ни были, я относился крайне сосредоточенно и серьезно, работая под руководством Иэна и остальных коллег. Рано или поздно, однако, я, будучи лектором по судебной медицине, должен был непременно отправиться в одиночку на свое первое убийство, и так как дел было очень много, ждать долго не пришлось. Сложно описать, насколько я гордился собой, направляясь в бесцветные кварталы Кройдона, где меня ждало тело. Гордился и ни капли не нервничал.
Дело было среди недели, в первой половине дня. Мое сердце стучало – так сильно я старался казаться экспертом, которого уже многократно вызывали на место убийства прежде.
Окруженный полицейскими и лентой ограждения, за которой столпились соседи и журналисты, в придорожной канаве лежал труп молодого белого мужчины. Полицейский фотограф уже активно работал над телом, однако прервался, когда я нагнулся, чтобы его осмотреть.
ИЗНАСИЛОВАНИЯ, УБИЙСТВА, НАПАДЕНИЯ – ОТ ЖЕЛАЮЩИХ НЕ БЫЛО ОТБОЯ, И НА ЛЕКЦИЯХ ИХ ВСЕГДА БЫЛО БИТКОМ. СТУДЕНТЫ СИДЕЛИ В ПРОХОДАХ И СТОЯЛИ В ЗАДНЕЙ ЧАСТИ АУДИТОРИИ.
Покойный лежал на спине, и ничего серьезнее нескольких порезов и царапин у него на лице видно не было. Тем не менее я прекрасно понимал, что было нечто большее, поскольку его туловище лежало в луже крови.
Я дотронулся до тела – оно все еще было теплым. Мышечное окоченение еще не наступило, хотя его мышцы уже начали твердеть, особенно вокруг шеи, челюсти и на пальцах.
Я приподнял тело. На его куртке сзади было проделанное ножом отверстие. Вот откуда взялась вся эта кровь. Я вернул тело в изначальное положение.
Фотограф продолжил снимать, а я принялся делать записи для своего отчета. В нем я должен был описать место преступления, а также все, что здесь обнаружил, после чего привести подробное описание проведенного мной полного осмотра тела в морге и, наконец, сделать вывод о причине смерти. С последним, как я надеялся, не должно было возникнуть проблем – из ножевого ранения в спине все еще сочилась кровь. Тем не менее до вынесения итогового вердикта мне предстояло проделать уйму работы.
КОГДА МНЕ ВЫПАЛО В ОДИНОЧКУ ОТПРАВИТЬСЯ НА СВОЕ ПЕРВОЕ УБИЙСТВО – СЛОЖНО ОПИСАТЬ, НАСКОЛЬКО Я ГОРДИЛСЯ СОБОЙ И ПРИ ЭТОМ НИ КАПЛИ НЕ НЕРВНИЧАЛ!
Личность жертвы еще не была установлена, так что пока его зарегистрировали просто как неопознанного молодого европейца. На вид ему было примерно 18. Он был стройным, и кто-то даже назвал бы его красивым. Я сделал схематичный набросок увиденного, уделив особое внимание расположению пятен крови на дороге и тротуаре. Я также нацарапал заметки о месте преступления, одежде убитого и положении тела. Эти записи позже появились в моем отчете:
«Мышечное окоченение сформировалось в области шеи и челюсти, однако по всему остальному телу было менее выраженным. Это указывает на то, что смерть наступила где-то тремя часами ранее».
Все еще стараясь держаться уверенно, не подавая виду, что это мое первое дело, я попросил полицейского отправить тело в морг. Сам последовал туда же, и в морге ко мне присоединились разные полицейские, включая старшего детектива. Читая об этом в своем отчете сегодня, я не верю глазам. Сейчас было бы немыслимо, чтобы старший детектив явился по случаю уличной поножовщины.
В морге продолжили делать фотографии, и я сделал подробные записи об одежде жертвы еще до того, как приступил к работе с телом.
Куртка: крупные пятна крови в левой части спины. Также присутствует гравий с дороги. На ткани имеются повреждения. Повреждение первое – в 8 см слева от срединного шва, примерно 21 см от воротника. 8 мм в длину, почти горизонтальное. Повреждение второе – в 12 см справа от срединного шва, приблизительно 21 см от воротника. Вертикальное. Повреждение третье – на 3,5 см ниже вышеупомянутого, примерно на боковой средней линии правого рукава. 12 мм в длину. Горизонтальное.
ИЗ ЗАПИСЕЙ: ТРУПНОЕ ОКОЧЕНЕНИЕ СФОРМИРОВАЛОСЬ В ОБЛАСТИ ШЕИ И ЧЕЛЮСТИ, ОДНАКО ПО ВСЕМУ ОСТАЛЬНОМУ ТЕЛУ БЫЛО МЕНЕЕ ВЫРАЖЕННЫМ. ЭТО УКАЗЫВАЕТ НА ТО, ЧТО СМЕРТЬ НАСТУПИЛА ГДЕ-ТО ТРЕМЯ ЧАСАМИ РАНЕЕ.
Майка: пятна крови на спине и с левой стороны. Три повреждения ткани…
Пятна крови сзади на поясе джинсов и трусов. Брызги крови замечены сзади на нижней части штанин джинсов…
Когда я нацарапал несколько страниц описания одежды, мы сняли ее, положили каждую вещь в отдельный пакет для вещественных доказательств – их забрали и промаркировали полицейские.
Теперь, когда обнаженного пациента положили на стол для проведения вскрытия, я увидел, насколько обширными были его ранения. Три ножевых ранения в спину, одно из которых, очевидно, стало для него смертельным, а также девять небольших ран на животе и лице. В моем отчете имеются схемы тела – пустые очертания человеческого тела – на которых я подробно изобразил имеющиеся травмы, указал их число, а затем записал:
«Пять ран на левой стороне лица:
1) ушиб 3 мм в диаметре прямо под боковым краем левой брови;
Поделиться книгой: