Помоги проекту - поделись книгой:
Я узнал, что судебно-медицинского эксперта вызывают, когда случается необъяснимая смерть – в любое время дня и ночи, – причем вызывать могут непосредственно на настоящее место настоящего убийства. Его работа (в те годы женщин в этой профессии попросту не было) заключалась в проведении тщательного медицинского анализа тела, чтобы помочь полиции в расследовании преступления. Приехав на вызов и увидев лежащего на полу с огнестрельными ранениями человека, судмедэксперт не только бы изучил место преступления и ранения, но также, по словам Симпсона, сразу же попросил бы показать ему все обнаруженное поблизости огнестрельное оружие.
После этого он должен был задаться следующими четырьмя вопросами:
1. Могли ли ранения быть причинены этим оружием?
2. С какого расстояния из него стреляли?
3. С какой стороны?
4. Мог ли человек сам нанести себе эти ранения?
И все это, если верить Кейту Симпсону, нужно было сделать за один день. Жаждая узнать больше, я прочитал всю информацию, которую мне удалось про него найти, и глубоко полюбил то, как он спешил на место преступления, зачастую под проливным дождем, а затем использовал свои медицинские навыки, чтобы помочь следователям воссоздать обстоятельства убийства, разрешить неразрешимое, оправдать невиновного, защитить версию следствия в суде и добиться справедливого наказания для виновного.
Мне сразу же стало ясно, какое я хочу для себя будущее. Мой амбициозный план заключался в том, чтобы стать следующим профессором Кейтом Симпсоном.
5
Я оказался в громадном облицованном белым кафелем подвале в Блумсбери. Свет был ослепительным. Прямо передо мной под простыней, через которую устрашающе проглядывались его очертания, лежало первое мертвое тело, которое мне предстояло увидеть в своей жизни.
Все студенты-медики в университетском колледже Лондона в обязательном порядке проходят анатомию. Нас было примерно 70, все первокурсники, и мы прекрасно знали, что подразумевала анатомия. Препарирование. В школе я как-то препарировал катрана[2]. А еще крысу. Теперь же нам предстояло препарировать человеческое тело.
Когда мы спустились по ступенькам, в нос ударил знакомый со времен школьных лабораторных занятий по биологии запах формалина. Мы прошли вперед, миновав около 40 мраморных столов с препарированными трупами, которыми занимались студенты на год старше нас. Мы осторожно их обходили, так как знали, что именно лежит под простынями. Вдруг после моего неудачного движения с уголка одного из столов соскользнула простынь, обнажив огромную волосатую гориллью лапу. Ха-ха, всего лишь учебный материал для курса сравнительной анатомии. Я нервно засмеялся. Мы все нервно засмеялись. Нервничали все.
Многие люди сочли бы то, что мы намеревались сделать, страшным или отвратительным. Я же переживал совсем по другому поводу. Я был все еще решительно настроен стать судебно-медицинским экспертом, подобно профессору Кейту Симпсону, однако до сих пор трупы мне доводилось видеть лишь на фотографиях. Как же я отреагирую на свое первое тело? Я знал, что если меня вырвет, если я упаду в обморок, побледнею или даже просто дрогну (а некоторые из присутствовавших были на грани того, чтобы сделать все из вышеперечисленного сразу), то карьера, к которой у меня было расположено сердце, будет закончена, не успев начаться.
Я ЗНАЛ, ЧТО ЕСЛИ МЕНЯ ВЫРВЕТ, ЕСЛИ Я УПАДУ В ОБМОРОК, ПОБЛЕДНЕЮ ИЛИ ДАЖЕ ПРОСТО ДРОГНУ, ТО КАРЬЕРА, К КОТОРОЙ У МЕНЯЛЕЖАЛА ДУША, БУДЕТ ЗАКОНЧЕНА, НЕ УСПЕВ НАЧАТЬСЯ.
По четыре человека на стол, все в новеньких, хрустящих от крахмала белых халатах, мы сгруппировались вокруг тел. Эти тела будут оставаться с нами на протяжении всего курса анатомии в течение полутора лет, пока мы не узнаем о них в физическом плане больше, чем они когда-либо могли узнать сами. Но при этом об их личности узнаем меньше любого незнакомца, однажды проехавшегося с ними вместе в автобусе, увидевшего их лицо в движении или услышавшего их голос.
Ожидая преподавателя, каждый из нас по-своему пытался вытеснить свои эмоции. Тем не менее легко узнаваемые очертания человеческих форм, безжизненные тела под простынями изменили поведение нашей группы. Из всех так и поперла напускная храбрость. Кто-то шутил, кто-то от всей души смеялся. Студенты встречались взглядами и смотрели друг другу в глаза. Прозвучали даже пара приглашений на свидание. Комната трепетала от такой внезапной коллективной близости, ставшей следствием давления непривычных обстоятельств.
Затем заговорил преподаватель, и мы внимательно слушали его, стоя каждый у своего тела. Его слова звучали в глубочайшей тишине. Резкий свет отражался от кафеля, от наших лабораторных халатов, от блестящих скальпелей и от наших напряженных, побледневших лиц.
Наконец простыни убрали, и перед нами предстали они. Мертвецы. Серые, неподвижные, безмолвные, невидящие. Кто-то не сводил глаз с преподавателя. Другие уставились на обнаженную фигуру перед ними, на ее ничего не выражающее лицо.
Я СМОТРЕЛ НА ЛИЦО МЕРТВЕЦА – НИЧЕГО НЕ ВЫРАЖАЮЩЕЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО ТОГО, ЧТО ЧЕЛОВЕКА, КОТОРОМУ ОНО ПРИНАДЛЕЖАЛО, УЖЕ ДАВНО НЕ СТАЛО. ЧТО ОН ПОВИДАЛ? ЧТО ЗНАЛ?
На нашем столе лежал пожилой мужчина с закрытыми глазами и ртом, выступающими скулами, твердой плотью под подбородком, руками по швам, округлым животом, пораженными артритом коленными суставами и широкими ступнями. Беззащитный и одновременно неуязвимый. Человек, но уже не совсем.
Нам рассказали про то, когда умерли обладатели этих тел. Наш скончался год назад. Этот человек благородно завещал свои бренные останки медицинской науке, и, судя по всему, мы, неоперившиеся студенты, имели к ней какое-то отношение. Его забальзамировали вскоре после смерти, после чего поместили в формалин, пока он наконец не очутился на нашем столе. Вскоре до меня дошло, что этот необычный серый цвет кожи был следствием воздействия на нее введенного для защиты тканей от разложения формалина, а не последствием смерти.
Нам не сказали имена наших тел, равно как и не сообщили о них никакой личной информации – наверное, чтобы сделать их чуточку более безликими, чтобы ассоциация с живыми людьми была немного менее явной. Так как теперь я знал «Судебную медицину Симпсона» чуть ли не наизусть, то в душе, пожалуй, надеялся хотя бы на малюсенькое огнестрельное ранение, однако нам пояснили, что все эти люди умерли естественной смертью, да и в любом случае от нас и не требовалось выискивать причину их смерти – хотя наткнуться на свидетельства о ней мы все же могли. Эти трупы предназначались лишь для того, чтобы дать нам общее представление о человеческом теле и его устройстве. Нам предстояло увидеть собственными глазами, как мышцы крепятся к костям, обнажать нервные волокна, изучать устройство почек и сосуды вокруг сердца.
Мы открыли наши учебники: «Анатомия человека» под авторством Айткена, Коузи, Джозефа и Юнга, том первый, раздел первый: туловище и верхние конечности. Преподаватель объяснил, что мы начнем с того, что сразу разрежем посередине грудную клетку. Когда он спросил, кто в каждой группе готов взять скальпель, воцарилась тишина. Кто готов сделать свой первый надрез на человеческой плоти?
Я, вот кто. Для меня это была важная проверка. Я должен был понять, хватит ли у меня духу.
Я смотрел на лицо мертвеца – ничего не выражающее свидетельство того, что человека, которому оно принадлежало, уже давно не стало. Что он повидал? Что знал? Он был частью одного с нами мира, однако за год после его смерти этот мир изменился и стал жить дальше, а вот он не стал. Я глянул на его грудь. Кожа на ней ни капли не походила на мою собственную. Она была твердой, но при этом эластичной.
Я взялся за скальпель. Мне уже доводилось держать в руках скальпель в школе, однако этот казался потяжелее. Как сильно мне нужно будет надавить, чтобы разрезать человеческую плоть? Все в группе смотрели на меня. Никто не говорил ни слова.
Чья-то рука поместила скальпель на человеческую грудь. Я смотрел за рукой, а потом понял, что она моя. Группа наклонилась вперед. Я надавил. Ничего не произошло. Я надавил сильнее и почувствовал, как кожа поддалась. Я сделал разрез. Уверенным движением я плавно повел скальпель вниз. Плоть аккуратно расходилась, пока я разрезал, стараясь вести как можно более прямую линию, от яремной впадины до мечевидного отростка. Мы собирались откинуть эту кожу, словно обложку книги, и внутри прочитать человеческое тело! Мне хотелось прямо сейчас копнуть глубже, чтобы увидеть, что там находится.
Я был настолько погружен в это занятие, что забыл и про преподавателя, и про других студентов, и про запах формалина. Когда преподаватель заговорил, я поднял голову, от неожиданности заморгав. Вокруг нас началось движение. За другим столом одна из девушек упала в обморок, и ее окружили желающие помочь. В конце зала хлопнули вслед за кем-то, поспешившим уйти, двери, к которым теперь направлялись еще несколько студентов. Одним из них был мой друг, который так больше никогда и не вернулся. Ни на занятия по анатомии, ни к изучению медицины. Те же, кто остался, сблизились между собой на новом уровне. Препарируя человеческое тело, мы вместе становились профессионалами. Мы становились частью небольшой группы избранных, секты, клана. Это было наше посвящение. Что касается меня, этот пробный полет со скальпелем подтвердил мои большие надежды: это было мое.
Помимо занятий по анатомии я также был рад узнать, что в обеденное время ежедневно проводятся вскрытия умерших в больнице при университетском колледже пациентов, и студентов-медиков приглашали на них в качестве зрителей. Туда я частенько захаживал. Эти учебные вскрытия крайне отличались от того, что мы делали с нашими трупами, слой за слоем, мышца за мышцей, нерв за нервом скрупулезно изучая человеческое тело. Здесь у меня была возможность наблюдать за работой профессионалов своего дела. Они начинали со срединного разреза, вроде того, который сделал я на первом практическом занятии по анатомии – только выполняли они его без малейшего намека на страх. Затем я наблюдал, как они отточенными движениями отгибают слои тела, чтобы обнажить внутренние органы, а вместе с ними и причину смерти. Обширный рак, пораженная поджелудочная, кровоизлияние в мозг, закупоренная артерия. Мне хотелось увидеть все.
В университете было полно возможностей: заниматься интересными вещами, встречаться с людьми, учиться, развлекаться. Какое же облегчение я испытал, покинув дом и оказавшись в этом мире. Потому что дома все изменилось. Он стал напряженным и порой весьма неуютным местом.
Мой отец, несмотря на всю свою любовь и заботу, после смерти матери порой бывал довольно вспыльчивым. Очень вспыльчивым. Я прекрасно понимаю, с чем это было связано: любовь его жизни погибла, и то бремя, что он прежде с ней делил, целиком легло на его плечи. Он остался один с маленьким сыном, нуждающимся в его любви, и с еще одним сыном, который, остро ощутив утрату матери, вырос довольно трудным подростком. Вдобавок ко всему мой отец тосковал по женской компании.
Как бы сильно он ни горевал, через какое-то время после смерти нашей мамы он начал встречаться с женщинами. Мы с Робертом не были против: наш отец был несчастлив, и одна из его девушек, Лиллиан, тоже рано овдовевшая, значительно скрасила его – да и нашу общую – жизнь. Она была ласковой и заботливой, частенько смеялась. В нашем доме было довольно тихо – это была обитель теней, воспоминаний и пустоты, в то время как у Лиллиан было шумно и весело, вкусная еда на столе и дружелюбные гости за ним. А еще Лиллиан устраивала вечеринки. Вечеринки! Однажды на Рождество позвали и нас, и мы хохотали и дурачились с остальными гостями, передавая друг другу зажатый между грудью и подбородком апельсин.
К сожалению, Лиллиан осталась в прошлом. Кто-то – и основные подозрения падают на саму Лиллиан – пустил слух, будто они с нашим отцом собираются пожениться. Он развернулся и дал деру. К тому времени наша мама стала для него чуть ли не святой, и, наверное, столь скорая женитьба на ком-то другом была для него просто чем-то немыслимым.
ОБШИРНЫЙ РАК, ПОРАЖЕННАЯ ПОДЖЕЛУДОЧНАЯ, КРОВОИЗЛИЯНИЕ В МОЗГ, ЗАКУПОРЕННАЯ АРТЕРИЯ – МНЕ ХОТЕЛОСЬ УВИДЕТЬ ВСЕ.
Однажды летом, когда мы были на отдыхе в Девоне, наш отец куда-то испарился, объявив, что собирается встретиться со старым приятелем. Мы заметили, что он слишком уж приоделся для этого старого приятеля. На следующий день он привел этого приятеля, чтобы мы познакомились. Ее звали Джойс. Как выяснилось, когда-то она работала вместе с нашим отцом, однако потом по неназванным причинам уехала из Лондона в свой дом на юго-западе страны.
Джойс изо всех сил старалась нам понравиться. Она была среднего возраста, невзрачная и настолько слащаво-милая с нами, что вгоняла в дрожь, однако я на нее за это не злился – скорее, мне было ее жалко. Джойс была какая-то забитая. И действительно, выяснилось, что она живет с больным отцом и придирчивой, властной матерью. Из близких у нее также была замужняя племянница, которая казалась дружелюбной. Помимо племянницы, отца, от которого не было никакого толку, и ужасной матери, у Джойс не было никого на свете.
Ее отношения с моим отцом вышли за рамки мимолетной встречи старых знакомых. Она стала показываться у нас дома по выходным. Она старалась проявлять к нам заботу, однако попросту не знала, как совладать с мальчиками-подростками. С другой стороны, она нам готовила, и ее еда не шла ни в какое сравнение со стряпней нашего отца. Однажды она даже попыталась сделать паэлью, довольное смелое для 1960-х годов блюдо. Кроме того, она наводила порядок, да и нашему мужскому жилищу вообще не доставало женской руки.
«Не нужна нам никакая женская рука», – сказал Роберт. Ему не нравились ее слащавые манеры, равно как и нелепые попытки заполнить пробелы в нашей семье. Пробелы, связанные с отсутствием матери, пробелы, на месте которых должны были быть материнские объятья или смех.
Я ничего против нее не имел, однако стал все чаще сбегать к друзьям, когда она приезжала к нам. Факт оставался фактом: она сделала нашего отца, может быть, и не счастливым в полной мере, но хотя бы менее вспыльчивым. Потому что где-то внутри этого доброго и любящего человека был спрятан вулкан, который мог рвануть в любое время. Внезапно. Непредсказуемо.
Когда он терял самообладание, то начинал кричать, вопить, бросался чем под руку попадется, и этим он приводил меня в ужас. Такое случалось не очень часто, однако я всегда знал, что вулкан только и поджидает, как бы взорваться, выбросив наружу ярость с пунцовым лицом, и это было настолько устрашающе, что однажды я даже обмочился.
Порой мы уезжали погостить в уютный, вылизанный до блеска дом нашей бабушки по материнской линии рядом с Манчестером. Однажды утром у нее в гостях, когда мне было 13, я как обычно забрался в кровать к своему отцу, чтобы поболтать и попить чай. Было приятно развалиться на его подушках между хрустящими льняными простынями с горячей кружкой в руках. Вдруг он сказал: «Я думаю о том, чтобы жениться на Джойс».
Мне захотелось закричать: «Нет!» Но я сказал: «Хорошо».
Может, если он на ней женится, то будет счастлив. А этого мне хотелось больше всего. Может, он станет реже выходить из себя. Чего мне хотелось не меньше. Никого из нас на свадьбу не пригласили. Отец просто как-то раз уехал в Девон, и они вернулись оттуда вместе женатой парой. Для Джойс это стало долгожданным спасением от жестокой матери. Пускай, возможно, она и попала из одной тюрьмы в другую, так как теперь весь дом был на ней. Отец отошел от домашних хлопот так же быстро, как однажды за них взялся. Наверное, их отношения больше походили не на ухаживания, а на собеседование перед приемом на работу. На должность домохозяйки.
Я не сомневаюсь, что Джойс старалась быть хорошей женой. В нашем доме теперь не было ни пылинки. Только вот мне теперь деваться было некуда: Джойс всегда была рядом. Я даже не мог приглашать к себе друзей, так как она не умела принимать гостей. Но она была весьма доброй, и вскоре, к счастью, оставила свои неловкие попытки стать для меня матерью – наверное, потому что я даже не старался относиться к ней подобным образом.
Мой отец, Джойс, Роберт и я жили как четверо людей, лишь по воле случая оказавшихся под одной крышей. Даже мой отец стал от нее отдаляться. Мне сложно назвать этот брак счастливым. Не обходилось без ссор и длительной ледяной злобы. Однажды он даже отвез ее к матери в Денвер. Но она вернулась. Днями напролет они спорили, после чего, как я понял уже потом, происходили ночные примирения. И на утро атмосфера в доме была до боли в зубах слащавой и переполненной любовью. Хватало их, конечно, ненадолго. Честно говоря, все это не на шутку сбивало с толку.
Роберт поступил на юридический в университет – мой отец полностью одобрил выбранную им специальность. Я скучал по своему брату, однако с его отсутствием споров поубавилось, да и вспышек ярости стало немного меньше.
Год спустя Роберт вернулся, провалив экзамены. Он объявил, что больше не хочет изучать право. Теперь его сердце лежало к философии и социологии. Отец пришел в бешенство.
«Социология? – прошипел он. – Что это вообще за предмет?»
Но Роберт все-таки стал изучать социологию и построил весьма успешную карьеру, преподавая в различных университетах во Франции, где он и остался.
С каждым своим приездом Хелен обращала наше внимание на пропавшие из дома вещи. Я решил не обращать на слова сестры внимание, однако, повзрослев, понял, что она была права. Следы нашей мамы постепенно стирались.
Год за годом все, что хоть как-то было связано с ней, пропадало, пока не осталось ни единого украшения, картины, фотографии, швейных и вязальных принадлежностей, книг, щеток для пыли или посуды. Бедная Джойс старалась заменить все эти вещи чем-то своим, однако что бы она ни покупала, что бы ни делала, заполнить пустоту, которая осталась в доме после смерти нашей матери, ей было попросту не под силу.
Когда я уехал в Лондон, казалось, что Джойс полностью стерла мою маму, в каком-то смысле забрав у меня и отца. Все изменилось, когда я уже учился на старших курсах. Он ушел из муниципалитета и устроился бухгалтером в центре Лондона. Теперь наши встречи не ограничивались моими периодическими приездами домой, где от глаз Джойс было не скрыться. Мы могли свободно встречаться за обедом в городе, что и делали довольно часто. У меня снова появилась возможность бывать с ним наедине.
Мы неизменно ходили в один и тот же ресторан на Грик-стрит. Он был такой крошечный, что порой казалось, будто мы у кого-то в гостях. Еда была недорогой и вкусной, и я подозреваю, что на кухне о санитарии не особо заботились, однако это было не важно: отец с сыном могли здесь вместе пообедать в приятной, теплой атмосфере. Это было как в старые времена – до появления Джойс. Он был расслабленным и любящим, и я тоже, потому что в общественном месте мне не угрожал очередной взрыв вулкана.
Возможно, он начал видеть во мне врача, взрослого человека – как бы то ни было, он начал откровенничать. Он рассказал, что «племянница» Джойс на самом деле оказалась ее дочкой, зачатой с канадским летчиком во время войны. Мама Джойс вырастила девочку, а самой Джойс досталась роль приходящей тети – подобной историей в 1940-х было никого не удивить. Этот страшный секрет и связанный с ним позор позволяли матери Джойс крепко держать ее под своей материнской пятой. Так что, когда появился мой отец, Джойс увидела в нем свой путь к спасению.
Теперь было понятно, почему ей так сложно было проявить какие-либо материнские чувства к двум мальчикам-подросткам. Она была лишена возможности быть матерью своего собственного ребенка.
Мой отец даже рассказал, как ему не хотелось на ней жениться. Когда он ехал в Девон на свадьбу, он даже всерьез подумывал врезаться во что-нибудь. Не насмерть, но достаточно сильно, чтобы избежать свадьбы. Но, как это было типично для него, он решил, что лучше уж все сделает как надо, на случай если Джойс – ну или, что было более вероятно, ее мать – решит подать на него в суд из-за невыполненного обещания жениться.
Я улыбнулся от мысли о том, как мой отец старается все делать правильно, и вспомнил словарь, подаренный им, когда мне было 16. Идеальным каллиграфическим почерком, аккуратно обведя чернилами в рамку, он подписал его несколькими строками из Александра Поупа. Как там было? Будучи подростком, я помнил их наизусть, однако теперь на память приходил лишь отрывок:
«Когда правдив и откровенен суд…»
Я решил, что, вернувшись в свою квартиру, непременно выучу эти строки заново. Я помнил, что стихотворение это представляло собой некий кодекс правильной жизни и культурного поведения. Мой отец соблюдал этот кодекс и хотел, чтобы я тоже ему следовал.
За одним из наших с ним обедов он рассказал, что после смерти моей матери не раз был близок к тому, чтобы покончить с собой. Единственным, что его останавливало, было нежелание оставлять нас с Робертом одних. Врачи прописали ему валиум. Постепенно он от него отказался, заменив выпивкой, которая помогала ему заснуть и расслабиться. Никогда в жизни я не видел его пьяным: по вечерам он ограничивался пинтой-другой девонского сидра, не более, однако этого, как оказалось, было достаточно, чтобы продолжать мириться со своей утратой и своим новым, несчастливым браком.
Наряду с откровенными рассказами о своей собственной жизни, включавшими описания его сожалений и ошибок, он также поведал мне, как сильно гордится нами троими. Учительницей Хелен, университетским преподавателем Робертом и мной, врачом. А также о том, как сильно бы гордилась нами наша мама. Я был глубоко тронут подобным благословением, которое, казалось, и правда исходит от обоих родителей. Даже сейчас, хотя моих папы с мамой уже давно не стало, воспоминания об этих словах, произнесенных в потрепанном ресторанчике в Сохо, продолжают меня трогать. Как же мне повезло, что у нас с этим дорогим мне человеком состоялись взрослые, откровенные разговоры.
БОЛЬШИНСТВО СТУДЕНТОВ УЕЗЖАЛИ НА ПРАЗДНИКИ К СВОИМ РОДНЫМ, ОДНАКО Я ОТКАЗАЛСЯ ОТ ПОДОБНОЙ ТРАДИЦИИ. ЛЕТНИЕ КАНИКУЛЫ Я ПРОВОДИЛ ЗА РАБОТОЙ.
Год спустя они прекратились. Моему отцу предложили читать лекции на факультете управления университета Лафборо – еще то достижение для человека, бросившего школу в 14. Им с Джойс пришлось продать наш семейный дом и переехать в другую часть страны. Мне оставалось только гадать, как это скажется на них, однако на деле их отношения значительно улучшились: в их новом доме в Лафборо не было никаких следов трагически ушедшей первой жены.
Большинство студентов уезжали на праздники к своим родным, однако я быстро отказался от подобной традиции. Летние каникулы я проводил за работой и путешествиями. В 1974 году мы ехали вместе с приятелями на «Форде Англия» по побережью Италии в сторону Венеции, в счастливом неведении о политических волнениях в Греции, на кассетнике играли Tubular Bells… что ж, уже было не важно, что после переезда моего отца вместе с Джойс у меня больше не было дома. Моя жизнь шла своим чередом. У меня появилась девушка, отношения с которой сулили совместное будущее.
6
Когда я провел свое первое вскрытие, мне было почти 30. Я уже прошел практику в различных отделениях по всей больнице, от хирургии до гинекологии, от дерматологии до психиатрии. Только разделавшись со всем этим к концу 1980 года, я мог сосредоточиться на движении к поставленной цели. Вот уже больше десяти лет я изучал медицину, однако до сих пор так и не добрался до первой ступени в карьерной лестнице судебно-медицинского эксперта – я должен был сначала стать гисто- (или больничным) патологом.
В общих чертах патология – это наука, позволяющая постигать болезни путем изучения их микроскопических проявлений: мы выявляем конкретное заболевание, обнаруживаем его причины, узнаем, как оно прогрессировало. Каждый из нас так или иначе имел дело с патологической лабораторией, толком об этом даже не догадываясь: так, например, именно туда направляются все образцы крови и мочи на анализ. Конечно, столь досконально рассматривать чужие выделения мало кому покажется приятным занятием, да и отделение патологии по вполне понятным причинам располагается обычно в самой глубине больницы, как можно дальше от пациентов.
Чтобы стать больничным патологом, необходимо провести огромное количество времени за рассматриванием микропрепаратов, изучая одновременно здоровые и пораженные болезнями ткани. Я уже потерял счет часам, проведенным, к примеру, за пристальным наблюдением за раковыми клетками.
Мне все это казалось до ужаса нужным, так как я знал, что, когда все-таки достигну своей цели и стану судебно-медицинским экспертом, то буду направлять подобные образцы на исследование специалистам, редко заглядывая в них самостоятельно. Но пока что я должен был учиться этому. Существует много судмедэкспертов, проводящих вскрытие людей, умерших предположительно естественной смертью, чтобы определить точную ее причину, и это должно было стать следующей частью моего обучения – как я могу анализировать подозрительные, необъяснимые смерти и проводить их судебно-медицинский анализ, не умея при этом распознать естественные причины?
КОГДА Я ПРОВЕЛ СВОЕ ПЕРВОЕ ВСКРЫТИЕ, МНЕ БЫЛО ПОЧТИ 30. Я УЖЕ ПРОШЕЛ ПРАКТИКУ В РАЗЛИЧНЫХ ОТДЕЛЕНИЯХ ПО ВСЕЙ БОЛЬНИЦЕ, ОТ ХИРУРГИИ ДО ГИНЕКОЛОГИИ, ОТ ДЕРМАТОЛОГИИ ДО ПСИХИАТРИИ.
Так что мое первое вскрытие не имело никакого отношения к какому бы то ни было преступлению. Пациент умер в больнице Сент-Джордж в Тутинге, и его выбрали для меня специально, решив, что никаких затруднений с ним быть не должно.
Я знал, что меня будут окружать старшие коллеги и услужливый персонал морга, однако бабочки у меня в животе все равно напомнили мне первый день в школе. Крупные капли дождя бились об окна автобуса, а затем стекали вниз, размывая мир снаружи, и мне захотелось, чтобы поскорее настал тот день, когда я смогу позволить себе пару хороших ботинок, чтобы не промокали ноги, и хорошее пальто, чтобы защититься от холода. Я уселся, съежившись, на втором этаже впереди автобуса. Он завелся и направился в сторону Тутинг-Бродвей. Я попытался отвлечься, в который раз перечитывая медицинскую карту покойного. Мне выдали ее за день до этого, я обсудил ее содержимое с практикантами постарше и уже знал практически наизусть.
Мне довелось уже увидеть изрядное количество вскрытий в морге, и я отчасти с нетерпением ожидал, отчасти побаивался того момента, когда настанет моя очередь взяться за скальпель. Как и в то первое занятие по анатомии это была своего рода проверка – мне нельзя было ни упасть в обморок, ни побледнеть, ни позволить своему желудку дать слабину. Не то чтобы это означало конец моей карьеры – просто я знал, что мои коллеги никогда не дадут мне об этом забыть. То же самое касалось и ошибок. В случае чего меня бы непременно поправили – а потом с удовольствием поддразнивали бы при любой возможности. И мне правда хотелось сделать все правильно. Не порезать себя вместо пациента, не продырявить важные органы, не разрезать по ошибке кишечник. Мне нужно было сделать ровные разрезы, обнажить нужные органы, сделать все необходимые записи, поставить точный диагноз. А еще мне нужно было немного удачи. И много-много храбрости.
КАК Я СМОГУ АНАЛИЗИРОВАТЬ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЕ, НЕОБЪЯСНИМЫЕ СМЕРТИ И ПРОВОДИТЬ ИХ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЙ АНАЛИЗ, НЕ УМЕЯ ПРИ ЭТОМ РАСПОЗНАТЬ ЕСТЕСТВЕННЫЕ ПРИЧИНЫ?
Большинство людей шарахаются от запаха морга. Сейчас я бы сказал, что в морге вообще ничем не пахнет, хотя, возможно, я просто привык. Конечно, тогда формалин так и резал мой нос – запах был колким, словно поломанные ветки деревьев, что-то вроде падуба в зимнее время или кустарника летом. Но гораздо более пронзительный.
Первое, что слышишь, попадая в морг, – это практически неизменно дружелюбные голоса. Хотите верьте, хотите нет, но голоса эти частенько еще и смеются, как это бывает в офисе или на любой другой работе. На самом деле, когда гробовщики приходят и уходят, без добродушного подшучивания дело обычно не обходится, хотя я никогда не слышал шуток над покойниками – по моему опыту, к ним неизменно относятся с большим уважением.
Вестибюль для приема покойников снаружи никто не видит. Как правило, он располагается рядом с аккуратным, светлым офисом, где всех поступивших скрупулезно регистрируют, после чего увозят по ярко освещенному коридору к холодильникам – их штук 15, стоящих вплотную друг к другу.
МНЕ ДОВЕЛОСЬ УЖЕ УВИДЕТЬ ИЗРЯДНОЕ КОЛИЧЕСТВО ВСКРЫТИЙ В МОРГЕ, И Я ОТЧАСТИ С НЕТЕРПЕНИЕМ ОЖИДАЛ, ОТЧАСТИ ПОБАИВАЛСЯ ТОГО МОМЕНТА, КОГДА НАСТАНЕТ МОЯ ОЧЕРЕДЬ ВЗЯТЬСЯ ЗА СКАЛЬПЕЛЬ.
Холодильники эти высотой в несколько метров. Внутри каждого расположены полки, рассчитанные примерно на шесть тел. Покойников перемещают с тележек на полки. Бздынь. Дверь закрывается. Вжух. Тележка откатывается в сторону, готовая для перевозки следующего тела. Бам. Вот такие звуки и можно услышать в морге. Бздынь, вжух, бам.
Я был прекрасно знаком с этими звуками, с этим запахом. В самом деле, я уже начал чувствовать себя в моргах как дома. Сегодня, правда, от этой знакомой обстановки мне не было легче.
«Чаю, Дик?» – любезно предложил помощник. Да я даже ответить ему был не в состоянии, не говоря о том, чтобы пить чай. Весь остальной персонал морга был настроен обратить мой обряд посвящения в шутку.
«Эм-м, Дик, ты только тела не перепутай, ладно?»
И все в таком духе. Я пытался смеяться, однако сардоническая гримаса – зловещая, застывшая улыбка человека, отравленного стрихнином, – не сходила с моего лица.
Я вышел из комнаты для переодевания в халате и надел резиновые сапоги. Они были безжизненно-белого цвета – прямо как мое лицо. На мне были желтые резиновые перчатки и фартук. За годы рабочий наряд судмедэксперта порядком изменился – в те времена фартук напоминал те, что носят на скотобойнях и в мясных лавках. Перчатки были явно дешевыми и прекрасно подошли бы, чтобы мыть в них посуду, однако защищали они лишь от микробов и уж никак не от порезов.
«И помни, Дик, по этим перчаткам ты также сможешь понять, где твои пальцы…» – дали мне напоследок полезный совет, когда я прошел мимо холодильников и вошел в секционную.
Пациентом была пожилая женщина, которую доставили в больницу с острой болью в груди, – несколько дней спустя она умерла в отделении кардиореанимации. Персонал морга услужливо подготовил тело для меня, положив его на мраморный стол. Она все еще была в саване. Медсестры раньше с особой тщательностью плотно заматывали покойников в простыни – это был один из их величайших навыков наравне с тем, как они ловко и аккуратно застилали постель на больничных койках. Сейчас такого уже не увидишь. Это было проявлением уважения к покойникам, однако изводило медсестер – чтобы хорошенько замотать тело, порой уходило до целого часа, и все ради того, чтобы мы потом просто стащили эти простыни в морге перед вскрытием. Неудивительно, что занятой больничный персонал отказался от этого льняного оригами, став использовать вместо него бумажный саван.
БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ ШАРАХАЮТСЯ ОТ ЗАПАХА МОРГА. СЕЙЧАС Я БЫ СКАЗАЛ, ЧТО В МОРГЕ ВООБЩЕ НИЧЕМ НЕ ПАХНЕТ, ХОТЯ, ВОЗМОЖНО, Я ПРОСТО ПРИВЫК.
Работники морга сняли саван, чтобы обнажить тело.
Я стал ее изучать. Разрезать трупы на занятиях по анатомии было одно дело – эти тела были уже давно мертвы и настолько замариновались и посерели в формалине, что можно было с легкостью забыть, что они вообще когда-то были живыми. Это же было уже совсем другое дело. Здесь передо мной был свежий труп. Передо мной была женщина, которая еще сутки назад жила и дышала, разговаривала со своими родными, с врачами. Согласно ее медкарте, она сказала, что намерена поправиться и через месяц посетить свадьбу своей внучки. А всего через час ее не стало.
На самом деле она выглядела вполне себе здоровой и совсем не мертвой. У меня было жуткое чувство, будто в любой момент она может проснуться. И мне предстояло разрезать ее розовую плоть. Провести ножом по ее груди и вскрыть ее. Конечно, хирурги именно этим и занимаются, однако делают они это по какой-то веской причине, во всяком случае, в теории: они пытаются спасти человеку жизнь либо улучшить ее качество. Я же заявлять подобного не мог. В тот момент я даже задумался: не больше ли у меня общего с маньяком-убийцей, чем с врачом?
Мои старшие коллеги перестали надо мной подтрунивать и внимательно смотрели, как я провожу внешний осмотр тела, выискивая следы и причины смерти.
Именно этим мне всегда и хотелось заниматься. Я усердно трудился, чтобы к этому прийти. Теперь же все мои амбиции стать Кейтом Симпсоном и заниматься судебной медициной, чтобы помогать распутывать преступления, стали казаться мне не более чем детскими фантазиями. В реальности же передо мной на мраморном столе лежала без движения женщина. О чем вообще я думал? Должно быть, я свихнулся, раз решил этим заниматься.
ВЫБРАВ СУДЕБНУЮ МЕДИЦИНУ, Я ЗАДУМАЛСЯ: НЕ БОЛЬШЕ ЛИ У МЕНЯ ОБЩЕГО С МАНЬЯКОМ-УБИЙЦЕЙ, ЧЕМ С ВРАЧОМ?
«Ну что?» – послышался чей-то голос. Шутки сменились озабоченностью.
Я сделал глубокий вдох, собрался с духом, взял в руку скальпель и поместил его в небольшую ямку у основания ее шеи между ключицами. Ее кожа легко поддалась, когда я надавил лезвием, и начал делать срединный разрез. Решительным движением, чтобы рука не тряслась. Ниже, ниже, еще ниже прямо до лобковой кости.
Второй разрез пришелся на слой ярко-желтого жира. У пациентки был избыточный вес. После того как тело охладилось после смерти, жир затвердел и пристал к коже, так что снять его не составляло труда. Под ним был слой мышечной ткани, а под ним – грудная клетка худого человека, который всегда был там, внутри этого округлого тела, просто его не было видно.
Следующий разрез также дался мне без труда – я разрезал мышцы. Сложно поверить, насколько сильно тело человека напоминает висящие в мясной лавке туши, если его разделать до костей, а также насколько человеческие мышцы могут быть похожи на стейк.
Теперь я мог отвернуть складки кожи наружу и в стороны, словно открывая книгу. Даже с обеих сторон груди это не составляет особого труда. Главной моей задачей было аккуратно работать скальпелем, чтобы не порезать тончайшую кожу в области шеи: если прощающиеся с ней родственники на похоронах это увидят, то для них такая рана точно станет шоком. На самом деле персонал морга творит чудеса, исправляя допущенные младшими врачами ошибки: только мне это бы стоило бутылки виски, которую я едва ли мог себе позволить.
СЛОЖНО ПОВЕРИТЬ, НАСКОЛЬКО СИЛЬНО ТЕЛО ЧЕЛОВЕКА НАПОМИНАЕТ ВИСЯЩИЕ В МЯСНОЙ ЛАВКЕ ТУШИ, ЕСЛИ ЕГО РАЗДЕЛАТЬ ДО КОСТЕЙ, А ТАКЖЕ НАСКОЛЬКО ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ МЫШЦЫ МОГУТ БЫТЬ ПОХОЖИ НА СТЕЙК.
Когда кожа, жир и мышцы убраны, разрезать и убрать переднюю часть ребер уже несложно. Когда и с этим было покончено, передо мной оказались внутренности этой женщины, которые я должен был изучить.
Поделиться книгой: