Подпольная кличка — Михаил

Об этом Михаил и говорил с Горьким вскоре после беседы с Луначарским.

Алексей Максимович оживился:

— Ищут, лучшие люди России ищут…

Михаил у Луначарского встречался с Богдановым. Ему запомнился этот коренастый, светловолосый человек, с серыми серьезными глазами.

Он был обаятельным собеседником, покорявшим слушателей эрудицией и логикой ума.

Но когда Богданов касался своих тактических разногласий с Лениным, Вилонов настораживался. Как упрямый пахарь, Богданов вел свою старую борозду, не глядя ни вправо, ни влево. Он не хотел верить, что революция уже закончилась, что условия изменились, что нужно переходить к новой тактике, и продолжал проповедовать старые революционные лозунги, не считаясь ни с чем. Ему совершенно были чужды гибкость, умение маневрировать, приспосабливаться к изменившимся условиям. И когда Ленин, обладавший удивительнейшим чутьем жизни, сделал свой очередной переход к новой тактике, Богданов выступил против. В ответ на такие внешние логические рассуждения Михаил с сомнением качал головой: он лучше Богданова знал Россию, на себе испытал беспомощность старой тактики в условиях реакции.

Из письма Вилонова жене:

«…Вчера Максимыч читал новую повесть из крестьянской жизни. Прекрасная во всех отношениях вещь, да еще в его собственном чтении, четко и ясно выделяющем характеры отдельных лиц…»

Южный вечер. Терраса, освещенная лампой. Окающий басок Горького, звучащий на фоне неумолкающего шума Средиземного моря. Заключительный аккорд повести:

«…И уж нет между нами солдат и арестантов, а просто идут семеро русских людей, и хоть не забываю я, что ведет эта дорога в тюрьму, но, вспоминая прожитое мною этим счастливым летом и ранее, — хорошо, светло горит мое сердце, и хочется мне крикнуть во все стороны сквозь снежную тяжелую муть: «С праздником, великий русский народ! С воскресеньем близким, милый!»

Горький конфузливо отмахивается от комплиментов.

«— Вот некоторые критики говорят, что Горький стал похож на сказочного дурачка, который пляшет на похоронах.

Другие даже так — Максим Горький превратился в Максима Сладкого… Любят пострадать наши русские интеллигенты. А я не хочу участвовать в этом хоре, поющем панихиду российской революции. Сейчас задача литературы — расшевелить, потрясти, бросить вызов, ворваться освежительной струей. Внушить людям любовь и веру в жизнь, научить людей героизму. Нужно, чтобы человек понял, что он господин и творец мира… Мне чужд человек, который все стонет, плачет, отрицает и не видит впереди ничего, за что стоило бы драться.»

Они часто общались. О многом разговаривали друг с другом. И тогда, когда Вилонов жил на Спиноле, и позднее после приезда Марии. Не все сейчас в их отношениях можно восстановить. Почти через двадцать лет Горький написал о Вилонове очерк. Писал по памяти — некоторые детали в нем неточны. Возможно, через много лет писатель видел Вилонова несколько иначе, чем в 1909 году. Да и понимал он людей всегда по-своему: что-то додумывал в них, на что-то не обращал внимания. И все-таки стоит привести несколько отрывков из горьковского очерка.

Н. Вилонов во дворе виллы «Спинола». 1909 год

«…Он был создан природой крепко, надолго, для великой работы. Монументальная, стройная фигура его была почти классически красива.

— Какой красивый человек! — восхищались каприйские рыбаки, когда Вилонов, голый, грелся на солнце, на берегу моря.

Правильно круглый череп покрыт темным бархатом густых, коротко остриженных волос, смуглое лицо хорошо освещено большими глазами, белки — синеваты, зрачки — цвета спелой вишни; взгляд этих глаз сначала показался мне угрюм и недоверчив. Лицо его нельзя было назвать красивым: черты слишком крупны и резки, но, увидав такое лицо однажды, не забываешь никогда. На бритых щеках зловеще горел матовый румянец туберкулеза.

Меня, привыкшего слышать личные выпады и едкие колкости нервозных людей, Вилонов очень радостно удивил сочетанием в нем пламенной страстности с совершенным беззлобием.

— Ну, а чего же злиться? — спросил он Меня ё ответ на мое замечание. — Это уж пусть либералы злятся, меньшевики, журналисты и вообще разные торговцы старой рухлядью. — Помолчал и довольно сурово прибавил: — Революционный пролетариат должен жить не злостью, а ненавистью…

Разговориться с ним трудно мне было, первые дни он не очень ладил со мной, смотрел на меня недоверчиво, как на некое пятно неопределенных очертаний. Но как-то само собою случилось, что однажды, кончив занятия в школе, он остался обедать у меня, а после обеда, сидя на террасе, заговорил с добродушной суровостью:

— Пишете вы — неплохо, читать вас я люблю, — а не совсем понимаю. Зачем это возитесь вы с каким-то человеком, пишете его с большой буквы даже? Я эту штуку, «Человек», в тюрьме читал, досадно было. Человек с большой буквы, а тут — тюрьма, жандармы, партийная склока! Человека-то нет еще. Да и быть не может — разве вы не видите?

Когда я сказал ему, что для меня вот он, Вилонов, уже Человек с большой буквы, он, нахмурясь, отмахнулся рукой и протянул:

— Ну-у, что там? Таких, как я, — сотни, мы — чернорабочий народ в революции, у нас еще не все… в порядке. А отдельные фигуры, вроде Ленина, Бебеля, — не опора для вашего оптимизма. Нет, не опора.

Он отрицательно покачал бархатной головой, закрыл глаза и потише, отрывисто произнес:

Мастеров, практиков, художников революции, как Ленин, Бебель да еще двое, трое… и все — тут! А человека нет еще. Нельзя быть человеком, и жить ему негде, не на чем. Почвы нет. Он явится тогда, когда Ленин и вообще мы расчистим ему место. Да.

Встал и начал шагать по террасе, возбужденно жестикулируя. Оказалось, что он весьма склонен философствовать о будущем, и я бы сказал, что у него было развито чувство осязания будущего. Он видел, нащупывал, — хотя как бы сквозь туман, сквозь темноту, — какие-то своеобразные формы общественности, каких-то особенно оригинальных людей. Помню, я не очень понимал его да, кажется, и не очень внимательно слушал: меня в нем интересовало не это. Но я понимал, что его представления независимы от социалистов-утопистов и что он видит в будущем человечество сильных, человечество героев, развившееся до степени космической силы. Впоследствии я не один раз наблюдал романтизм революционеров-рабочих, романтизм, который как будто конфузит их и о котором они разрешают себе говорить лишь в минуты исключительные.

…Я чувствовал, что Вилонов — человек, как-то своеобразно ненавидящий. Ненависть была как бы его органическим свойством, он насквозь пропитан ею, с нею родился, это чувство дышало в каждом его слове. Совершенно лишенная признаков «словесности», театральности, фанатизма, она была удивительно дальнозоркой, острой и тоже совершенно лишена мотивов личной обиды, личной мести. Меня удивила именно чистота этого чувства, его спокойствие, завершенность, полное отсутствие в нем мотивов, посторонних общей идее, вдохновлявшей ненависть.

А к себе он относился так, как будто не понимал, насколько опасно болен, хотя однажды сказал очень спокойно:

— Ну, меня ненадолго хватит».

Горький и Мария Федоровна переехали на новую виллу — Спинола. Когда-то здесь был средневековый монастырей и расположен он был на склоне горы Святого Михаила. Из окон виллы открывался вид на Неаполитанский залив и Везувий. Здесь было просторнее, чем на старой вилле Беринг. Алексей Максимович не хотел слушать никаких отговорок: Вилонов должен жить с ними: так будет лучше и для лечения, и для занятий…

Из письма Михаила жене от 22 января 1909 года:

«…Я теперь совсем поселился у Максимыча, т. е. в его же даче. Комната очень хорошая и уютная, с камином и электрическим освещением. Ход на балкон, и солнечная… Сейчас девятый час утра. Пишу, а солнышко греет уже сильно в окно, а море все покрытое светлыми бликами, далеко стелется тихой равниной…»

Здесь, на Капри, Михаил находится в счастливом ожидании радостного события: он будет отцом.

Из писем к Марии:

15.2.09.

«…Видеть тебя матерью для меня большое счастье. И напрасно ты думаешь, что материнство способно сделать тебя нетрудоспособной. Все зависит от того, как воспитывать. А это дело мы будем вести совместно, и я буду очень сильно ухаживать и помогать тебе в этом отношении. Рабочим ведь дети не мешают работать. С них мы и возьмем пример…»

Конец февраля.

«…Я очень рад, что твое самочувствие улучшается. Ты напиши мне, в какое время приблизительно родится наш. Если будут деньги, ты пришлешь мне телеграмму. Но жаль, что этот период всей тяжестью ложится только на одну тебя. Мне как-то неловко становится, особенно когда ты пишешь о трудностях его. Ну уж потерпи для общего счастья».

9.4.09.

Дорогая, милая Марусенька!

Сейчас сидели за чаем: Максимыч, Бунины — и вели кое-какие разговоры. Вдруг телеграмма. Распечатываю и вижу в ней свою дочку. Максимыч поздравляет своего куманька, а я, растроганный, удаляюсь к себе и пишу тебе… Навряд ли смогу что-нибудь написать путное, ибо весь наполнен массой впечатлений необычно хороших…

Как хорошо, что у нас есть дочка. Наша жизнь теперь освещается новым содержанием. В ней больше смысла и прекрасного взаимопонимания. Нашей задачей теперь будет вырастить ее и приготовить к принятию сана пролетарского борца. Надо влить в нее всю мощь наших сил, и пусть она пойдет тем же уверенным и жизнерадостным шагом дальше по пути общей работы. Как жаль, что ей еще долго придется быть около тебя… и мне долго не придется с ней жить той товарищеской жизнью, о которой я так много и долго мечтал. Надо будет только раскрывать перед нашей дочкой все содержание мира и быть ее старшим товарищем, но не более. Всю авторитарность отцовства и материнства мы отбросили в сторону. Ах, ты представить не можешь, каким славным представляется мне наше будущее.

Мы на своих прогулках всегда любуемся детьми. Иногда идем, идем, а потом остановимся около какого-нибудь карапуза и хохочем вместе с ним или наблюдаем их серьезные рожицы, с какими они смотрят на отдельно от них живущий мир взрослых людей. У Максимыча неисчерпаемый запас любовного отношения к детишкам, и это я считаю залогом здоровой творческой личности человека…целую нашу дочурку».

Без числа.

«…Максимыч говорит, что тебе надо быть сейчас очень покойной…

Все мысли у меня объединяются с нашей дочуркой, которая внесла в жизнь так много новой красоты и счастья».

24.5.09.

«…Занялся химией (приходится знакомиться и с ней). Она чертовски интересна, но без опытов все запомнить трудновато. Знаешь, когда я все изучу, мне будет легко потом объяснить все Аське и раскрывать перед ней сокровенные тайны природы. Как только она привыкнет мало-мальски мыслить, так мы ее сейчас же посвятим во все тонкости философии, с тем расчетом, чтобы в будущем она не тратила на это силы, а занималась бы другим практически полезным делом. Ей я уделяю кое-какое время, хотя с тобой, конечно, не сравняюсь в этом отношении. По временам завидую тебе, твоей возможности возиться с ней по целым дням. Все находят, что я выгляжу значительно лучше…»

Распорядок дня был твердый: как бы плохо ни чувствовал себя Михаил, вставал он не позднее шести утра. И сразу — за книги…

«…Взялся… за естественные науки и только что прочел Геккеля «Естественная история миротворения» — много для меня нового. Теперь прочту второй том, а там примусь за биологию…»

«…Мои собственные занятия идут более или менее хорошо, и я чувствую, как мой багаж растет. Главное, заполняются пробелы, образовавшиеся во время последних лет. Ведь я давно не занимался как следует. А книг здесь вволю, а каких не достает, то Максимыч выписывает. Вообще он очень заботлив по отношению ко мне. Душа у него пролетарская в полном смысле этого слова и чуткая к потребностям дела…

Естествознание, философия, итальянский язык… А тут еще Луначарский стал рьяно приобщать к искусству, затаскал по музеям Неаполя, даже организовал поездку в Париж…»

В Лувр они пришли к открытию, посетителей было еще мало. О Венере Милосской ему много рассказывал Луначарский.

Михаил увидел ее сразу. Он медленно приближался, а навстречу ему, пронесенная через века, вставала древняя мечта человека о прекрасном. С волнением он всматривался в лицо мраморной богини. В нем не было даже намека на страх перед судьбой. Была только красота, красота, освобожденная от всей людской грязи. И извечное стремление к совершенному Михаил вдруг ощутил с такой силой, что уже не удивлялся тому, как смогли люди сохранить красоту среди насилия и подлости, тому, что даже в самые страшные эпохи красота не умирала, что находились люди, которые проносили ее через все преграды…

Он вышел из Лувра, не посмотрев больше ничего. Ушел в парижские улицы, не замечая их. В его памяти проносились встречи с людьми, изуродованными жизнью и настолько далекими от увиденного совершенства, что ему стало не по себе. И снова в нем вспыхнула ненависть ко всему, что мешает человеку стать человеком…

Но как ни богата была интеллектуальная жизнь Вилонова на Капри, он все время ощущал, что ему чего-то не хватает… Едва болезнь разжимала свои тяжелые объятия, им овладевала страсть борца. Он не был создан для кабинета. Ему не хватало атмосферы реальной борьбы, его тянуло в новую схватку. И это прорывается в его письмах к жене:

«Не знаю, почему ты спрашиваешь, останусь ли я на Капри после срока (имеется в виду срок высылки Вилонова за границу). Это с трудом удается… даже во время срока. Я все-таки подумываю вернуться раньше. Уж очень тянет».

«Во мне снова проснулись задремавшие силы, и я снова жажду былой жизни…»

«Эти дни, когда я особенно хорошо чувствую себя и замечаю сильный прилив энергии, меня страшно тянет в Россию».

Но в Россию нельзя. Горький даже слышать об этом не хочет. Пока не кончится лечение, об этом не может быть и речи. Михаил часто вспоминает об Урале, о своих уральских товарищах. Может быть, поэтому Горький и Луначарский везде в письмах и воспоминаниях называют его уральским рабочим…

«Дорогая Маруся!

…Вчера мы говорили с Алексеем Максимовичем об У рале, и он выразил желание послать туда в рабочие библиотеки книги своего издательства. Это очень хорошо, и надо как-нибудь списаться с приятелями. Может, у тебя есть адрес в Екатеринбурге? В Черный Яр книги уже послали».

Через неделю.

«… Ты поговори с товарищами, может, надо присылать отсюда новости, так это можно, и я стал бы делать это аккуратно, если только пришлют адреса. Потом об этом же напиши на Урал. С последними мне очень бы хотелось списаться…»

И еще через несколько дней.

«Как выяснилось дело с адресами Урала? Неужели не удалось списаться, ведь это так необходимо?»

Однажды Вилонов предложил Горькому и Луначарскому создать здесь, на Капри, школу для рабочих-революционеров из России. А преподавателями пригласить лучшие умы партии… Сначала идея показалась фантастической. Но Михаил уже загорелся и своей страстью и настойчивостью увлек Горького. Последний обещал свою помощь и взял на себя финансовую сторону дела.

«У нас с Максимычем, — писал Михаил жене 15 февраля, — все мысли вертятся вокруг этой школы. Интересно, как там у вас смотрят на это дело. Рисуется ли это в таком же деловом тоне необходимости сегодняшнего дня, какой придаем ему здесь мы, или нет. Лично я очень внимательно изучил последние отчеты с мест и свой вывод подкрепил основательно практикой… Проект письма уже готов и послан на обсуждение друзьям. Скоро получим его обратно, и тогда пришлю тебе…»

13.4.09.

«Вообще, Марусенька, эта школа лелеется мной, как родной ребенок».

К рабочим московской организации РСДРП уходит открытое письмо Горького и Вилонова. На Капри приглашаются лучшие лектора.

Михаил узнает, что Ленин не только отказался читать лекции, но и резко предупредил: школа станет новой фракцией, ибо среди ее организаторов преобладают ликвидаторы и отзовисты. Михаилу кажется, что эти опасения напрасны, и, чтобы убедить местные организации, он едет в Москву.

В элегантном европейском костюме Вилонов неожиданно появился в доме на Ирининской улице, где Мария снимала комнату. Счастливые минуты долгожданной встречи… Крохотная дочка, которую он впервые увидел и взял в руки… И вдруг — тревожное лицо жены. Только теперь она поняла причину визитов полиции в последние дни: охранка раньше ее узнала о приезде Михаила…

Пришлось заставить себя покинуть уютную комнатку Марии.

Михаил действовал ловко и осторожно. И все-таки агенты напали на его след. 7 июля департамент полиции доносил министру внутренних дел:

«Ныне же начальник Московского охранного отделения донес, что выбор учеников в заграничную школу пропагандистов происходит через отдельных членов организации социал-демократической партии, причем один из организаторов этой школы — «Михаил» (Вилонов) — проживает в настоящее время в Москве и собирает резолюции разных партийных организаций, одобряющих эту школу… Арест его, как и намеченных учеников школы, будет осуществлен при первой возможности».

Но такой «возможности» жандармам не представилось, хотя Михаил действовал активно. Он взбудоражил московских партийцев: спорил, доказывал, торопил… Он рвался из Москвы в Париж: ему хотелось встретиться с Лениным, объясниться с ним, убедить… В письме на Капри он просит, чтобы его послали в Париж для переговоров. Но с Капри пришел ответ: «На эту поездку мы вас не уполномачиваем». Михаил объяснил отказ финансовыми затруднениями.

Энергия и напор Вилонова дали результаты: он добился санкции Московского областного бюро, для подбора учеников сам объехал местные организации и вместе с учениками двинулся в обратный путь…

С середины августа в школе начались занятия. «Работа пошла усиленным темпом, — вспоминал один из учеников. — Отдыхать полагалось лишь по воскресеньям. Трудно было привыкать к усиленным занятиям, особенно вначале».

Лекции в школе читали М. Горький, А. Богданов, А. Луначарский, М. Покровский, Ст. Вольский, Г. Алексинский. Первое время лекторы не нарушали обещании, данных организациям, которые послали учеников: о противоречиях с редакцией «Пролетария» и большевистским центром на занятиях не говорили. Но ведь были встречи и вне школьных стен.

…На остров набросились бешеные ветры. Они принесли с собой грозы. Свист, шум, треск ломающихся деревьев. В промежутках между грозами знойное дыхание Африки превращало Капри в парную баню становилось жарко и душно.

В школе Михаилу бывать почти не приходилось после трудной поездки болезнь снова уложила его в постель. Приехала Мария с дочкой — теперь они жили в маленькой комнате, которую сняли у местного рыбака. Иногда заходили ученики, рассказывали о занятиях, обсуждали свои письма к Ленину, в которых приглашали его на Капри.

Читали ученики Михаилу и ленинские ответы. В своих письмах Владимир Ильич терпеливо и настойчиво разъяснял:

«…Вы задаете мне вопрос о мотивах объявления школы новой фракцией, я считаю долгом еще раз объяснить Вам свой взгляд. «Фракционная подкладка школы чистейшая фикция», пишете Вы. «Гегемония над школой немыслима, ибо большинство Совета, это — мы».

Я утверждаю, что это — явный самообман с вашей стороны. Совсем не в том дело, чтобы Вас обвиняли в «непосредственном фракционерстве»; совсем не в том дело, у кого большинство в Совете. Дело в том, что школа устроена 1) по почину новой фракции;

2) исключительно на средства новой фракции;

3) в таком месте, где есть только лекторы новой фракции; 4) в таком месте, где не могут быть, за самыми редкими исключениями, лекторы других фракций… [3]

…Повторяю: действительный характер и направление школы определяется не добрыми пожеланиями местных организаций, не решениями «Совета» учащихся, не «программами» и т. п., а составом лекторов. И, если состав лекторов всецело определяется и определился кругом членов новой фракции, то отрицать фракционный характер школы — прямо смешно» 2.

В октябре до Капри дошел номер «Пролетария» со статьей Ленина, в которой резко критиковался отзовизм Богданова и его сторонников. Михаилу рассказали, что Богданов рассердился и прочитал слушателям школы свою ответную статью, которая предлагается как основа для новой программы. Говорили даже о «своем органе».

Когда после перерыва Михаил вник в дела школы, понял: Ленин оказался прав — школа превращалась во фракцию…

На первом же собрании Вилонов выступил с докладом.

— Я боролся за школу, считая, что она принесет пользу партии. Теперь положение изменилось… Часть товарищей, с которыми я работал, перешла в наступление против большевистской фракции «Пролетария», т. е. объективно встала на путь организации новой фракции…

Вступив на путь раскола, мы наносим школе непоправимый удар. При таком развертывании событий я, взявший на себя часть ответственности перед организациями, должен, неминуемо должен, повернуться спиной к тем, кто хочет сделать школу орудием особой политики, своих особых взглядов.

Выступление Михаила вызвало целую бурю среди лекторов. Богданов и Алексинский обвинили его в измене. Но Вилонов твердо стоял на своем. После трехдневных дебатов Михаила и пять учеников исключили из школы.

Горький в драку не вмешивался. Последние два года он искренне старался примирить ленинцев и богдановцев, но безуспешно — раскол углублялся. На предложение Алексея Максимовича «забыть разногласия и примириться» Ленин отвечал вполне определенно:

«…Раз человек партии пришел к убеждению в сугубой неправильности и вреде известной проповеди, то он обязан выступить против нее…

Какое же тут «примирение» может быть, милый А. М.?» [4]

И все-таки Горький надеялся, хотя и обиделся на Ленина за непримиримость, переписка между ними прекратилась. А тут еще Вилонов подлил масла в огонь… Поэтому и рассердился на него Алексей Максимыч и простился перед отъездом довольно холодно.