Подпольная кличка — Михаил

…На этот раз Париж не нравился Михаилу: стояла поздняя осень, ноябрь, на обычно веселых улицах было сыро и неуютно. А может быть, ему только казалось. Опять этот проклятый кашель. Кашель с кровью. Нервное напряжение завершилось новым приступом болезни. Нелегко было ссориться с Луначарским и Богдановым. Ведь он полюбил их, глубоко уважал. А поссориться пришлось жестоко. Так было надо. Потому что понял прав Ленин. Поэтому и уехал с теплого Капри сюда, в неприятно осенний Париж, чтобы поговорить с ним. А поговорить было о чем…

…Вот и тихая парижская улочка Мари-Роз. Дом № 4 темный, пятиэтажный. На третьем этаже маленькая двухэтажная квартирка. Именно здесь 16 ноября 1909 года и произошла встреча Михаила Вилонова с Владимиром Ильичем Лениным. Известно об этой встрече до обидного мало. Несколько строчек в воспоминаниях Н. К. Крупской и письмо Владимира Ильича. И все-таки попытаемся представить, как это было…

Они сидели друг против друга в комнатке, которая служила Ленину кабинетом. Дверь на балкон. В небольшом камине горит огонь. Наверняка горит — ведь уже ноябрь. Сидели, разговаривали и всматривались друг в друга. Владимир Ильич сильно похудел. Землячка вспоминала про 1909 год в Париже: «Никогда я не видела Ильича таким озабоченным, осунувшимся, как тогда. Травля меньшевиков, отход многих близких и дурные вести из России преждевременно состарили его. Мы, близкие ему, с болью следили за тем, как он изменился физически».

Но на этом усталом лице Вилонов видел Ильичевы глаза с прищуром, смотревшие из-за огромного купола лба, глаза, полные огненной силы и необыкновенной воли, которую Луначарский называл «самой доминирующей чертой его характера». И Вилонов понимал, что этот человек видит нужную дорогу даже в темную и мрачную ночь безвременья. А дорогу искали тогда многие. И многие искали искренне. Но в темноте, да еще в возбужденном состоянии легко заблудиться. И многие, даже близкие друзья Ленина, заблудились.

Труден путь. Плыть прямо — наскочишь на скалы и подводные камни. Свернешь слишком в сторону — потеряешь маяк и уплывешь не туда. Один в азарте кричит: нечего лавировать, идем прямо на скалы, пусть мы разобьемся, но зато это красиво; другой советует; раз туда пути нет — поплывем в другую сторону. Но доплыть до обетованной земли обязательно нужно. А для этого нужно тонкое чутье, трезвый расчет и несгибаемая воля.

О чем они разговаривали? Наверняка Ленин жадно задавал вопросы. И прежде всего, конечно, о России. А Вилонов рассказывал. «Начал он рассказывать о своей работе в Екатеринославе, — вспоминает Н. К. Крупская. — Из Екатеринослава нам часто писал раньше какой-то рабочий, подписывавшийся «Миша Заводской». Корреспонденции были очень хороши, касались самых животрепещущих вопросов партийной и заводской жизни. «Не знаете ли вы Мишу Заводского?» — спросила я Вилонова. «Да это я и есть, — ответил он. Это сразу настроило Ильича дружески к Михаилу, и они долго проговорили в этот день».

Нам неизвестны подробности этого разговора. Ясно одно — это был большой и сложный разговор единомышленников. И во время его окончательно исчезла настороженность Владимира Ильича.

Очевидно, Михаил много рассказывал о Горьком, который тяжело переживал разногласия в среде большевиков.

Расстались они взволнованные. И сразу же после ухода Вилонова Владимир Ильич сел за письмо к Горькому.

«Дорогой Алексей Максимович! Я был все время в полнейшем убеждении, что Вы и тов. Михаил — самые твердые фракционеры новой фракции, с которыми было бы нелепо мне пытаться поговорить по-дружески. Сегодня увидел в первый раз т. Михаила, покалякал с ним по душам и о делах и о Вас и увидел, что ошибался жестоко. Прав был философ Гегель, ей-богу: жизнь идет вперед противоречиями, и живые противоречия во много раз богаче, разностороннее, содержательнее, чем уму человека спервоначалу кажется. Я рассматривал школу только как центр новой фракции. Оказалось, это неверно — не в том смысле, чтобы она не была центром новой фракции (школа была этим центром и состоит таковым сейчас), а в том смысле, что это неполно, что это не вся правда. Субъективно некие люди делали из школы такой центр, объективно была она им, а кроме того школа черпнула из настоящей рабочей жизни настоящих рабочих передовиков. Вышло так, что, кроме противоречия старой и новой фракции на Капри развернулось противоречие между частью с.-д. интеллигенции и рабочими-русаками, которые вывезут социал-демократию на верный путь во что бы то ни стало и что бы ни произошло, вывезут вопреки всем заграничным склокам и сварам, «историям» и пр. и т. п. Такие люди, как Михаил, тому порукой…

Из слов Михаила я вижу, дорогой А. М., что Вам теперь очень тяжело. Рабочее движение и социал-демократию пришлось там сразу увидеть с такой стороны, в таких проявлениях, в таких формах, которые не раз уже в истории России и Западной Европы приводили интеллигентских маловеров к отчаянию в рабочем движении и в социал-демократии. Я уверен, что с Вами этого не случится, и после разговора с Михаилом мне хочется крепко пожать Вашу руку. Своим талантом художника Вы принесли рабочему движению России — да и не одной России — такую громадную пользу, Вы принесете еще столько пользы, что ни в каком случае непозволительно для Вас давать себя во власть тяжелым настроениям, вызванным эпизодами заграничной борьбы. Бывают условия, когда жизнь рабочего движения порождает неминуемо эту заграничную борьбу и расколы и свару и драку кружков, — это не потому, чтобы рабочее движение было внутренне слабо или социал-демократия внутренне ошибочна, а потому, что слишком разнородны и разнокалиберны те элементы, из которых приходится рабочему классу выковывать себе свою партию. Выкует во всяком случае, выкует превосходную революционную социал-демократию в России, выкует скорее, чем кажется иногда с точки зрения треклятого эмигрантского положения, выкует вернее, чем представляется, если судить по некоторым внешним проявлениям и отдельным эпизодам. Такие люди, как Михаил, тому порукой…

Ваш Ленин» [5]

Горький в ответ написал в Париж. Снова приглашал Ленина на Капри — опять надеялся на примирение. Высказал свою обиду на Вилонова.

Владимир Ильич ответил Сразу же, как всегда дружелюбно, но твердо, пытаясь убедить Горького в своей правоте. Заступился за Вилонова.

«Вы удивляетесь, — писал Ленин в письме, — как я не вижу истеричности, недисциплинированности (не вам бы говорить, не Михаилу бы слушать, и прочих злокачеств Михаила. Да вот я на малом его имел случай проверить: я думал, что беседа у нас с Вами не выйдет, что писать не к чему. Под впечатлением разговора с Михаилом написал сразу, сгоряча, не перечитав даже письма, не отложив до завтра. Назавтра думаю: сглупил, поверил Михаилу. А оказалось, что, как бы Михаил не увлекался, а постольку прав он вышел, ибо беседа у нас с Вами все же получилась, — не без задоринок, конечно, не без изничтожения «Пролетария», ну да ведь чего уж тут поделаешь!

Жму крепко руку. Н. Ленин» [6]

Вилонов встречался с Лениным еще несколько раз — в кафе на улице Д’Орлеан — резиденции русских социал-демократов в редакции «Пролетарий». Слушал Ильичевы лекции.

Новый 1910 год Михаил встречал в том же кафе на улице Д’Орлеан вместе с Виктором Ногиным (Макаром) и Иннокентием Дубровинским. Как вспоминал Ногин, чувствовал он себя плохо; чахотка валила его с ног.

В январе Ленин предложил кандидатуру Вилонова в ЦК. Первый раз в жизни Михаил отказался от партийного поручения: болезнь вконец обессилила его. По настоянию Ильича Вилонова направили в Швейцарию На курорт Давос.

Первое мая 1910 года. Веселое солнце врывается в раскрытое окно. Совсем как в России! Первое мая! На родине последние четыре года он встречал его или в тюрьме, или в ссылке. Так уж получалось. А здесь, в швейцарской деревушке Давос, встречает Первомай прикованным к постели. До чего же надоела эта эмиграция и эти курорты. Скорей бы в Россию! Вот и Ильич пишет, что «в России мало сил. Эх, кабы отсюда можно было послать хорошего работника в ЦК или для созыва конференции!»

Хотел напроситься, но невозможно оторваться от постели. С легкими все хуже и хуже…

Михаил вдруг встрепенулся и поднял голову. Сквозь окно прорывался шум первомайской демонстрации. С трудом поднялся с постели, пошатываясь, подошел к окну, вцепился в раму: на улице волновалось море голов, колыхались яркие пятна знамен, звучали гневные слова «Интернационала». Пересохшими губами Михаил подхватил:

Это есть наш последний и решительный бой!..

Ослабевшая рука выпустила раму, и Михаил рухнул навзничь. Из горла хлынула кровь…

Люди с красными знаменами шли дальше…