Помоги проекту - поделись книгой:
Главной трибуной Самары стал Народный дом — одно из самых больших общественных зданий города. Почти каждый вечер Михаил шел сюда. Около входа всегда людно: собирают деньги на оружие для дружин, раздают листовки и программы партий. Входил в огромный зал и, проталкиваясь, пробирался к сцене, туда, где собирались ораторы социал-демократов. Обычно здесь сидели Накоряков, Воеводин, Фридолин, Ильин.
Выбирали председателя, и митинг начинался. Говорили обо всем. Читали лекции и излагали партийные программы. Комментировали события в России и в городе. Солдат говорил о бедствиях в Маньчжурии. Мужик о земле и подлостях земского начальника. Босяк описывал положение «золотой» роты, телеграфист — ход забастовки. Каждый говорил о своем и по-своему. Купец Сенаторов выступил с речью: «Горе стране, у которой правители слабоумны». Он постоянно цитировал священное писание, говорил сумбурно, но весело и остроумно. Кончил же он свою довольно едкую критику призывом «послать со всей России людей почтенных» на совет к «слабоумному правителю». Часто брал слово слепой старик, которого все звали Матвеем Ивановичем. В этом же священном писании он находил уже аргументы о необходимости свержения самодержавия.
Михаил никогда не бывал здесь равнодушным. В полную силу работали мысли и чувства. Во время словесных битв он смеялся, любил, ненавидел, презирал… И зал тоже переживал целую гамму эмоций: аплодировал, свистел, хохотал, протестовал. Большинство относилось к митингам совершенно серьезно, как к живому делу, от которого зависит их будущая жизнь. Поэтому они жадно слушали, набрасывались на листовки и прокламации, с благодарностью жали руки «своим» ораторам. На сцену тянулись руки с серыми листами бумаги, исписанными жалобами, просьбами, предложениями.
Михаил с интересом следил за залом: каждый из ораторов как бы добавлял еще один мазок к огромной картине русской жизни. И выступая сам, он давал услышанным фактам оценку, доводил факт до вывода, не сделанного оратором. Он чувствовал, как люди, сидящие перед ним в зале, тянутся к правде, человечности, счастью, видел, как они ждут, надеются, верят…
После его выступлений приходили записки: «Главному оратору города Самары».
Россия тянулась к политике, Россия училась думать.
Возвращаясь как-то ночью, Михаил услышал, как извозчики спорили об ответственности министерств в Европе.
25 ноября в Самаре был создан Совет рабочих депутатов. Председателем его избрали Вилонова. Спать теперь Михаилу приходилось совсем мало, зато с каждым днем Совет набирал силу. Заводовладельцы вынуждены были подчиниться многим его решениям. Желая помочь трем тысячам голодающих крючников, Совет выдал им ордер в мучные лавки самарских купцов:
«Выдать крючникам в кредит за поручительством Совета рабочих депутатов две с половиной тысячи мешков муки. Следуемые за эту муку деньги будут уплачены Народным правительством».
Почти ежедневно на улицах города появлялись листовки:
ВСЕРОССИЙСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТАЧКА И ВООРУЖЕННОЕ ВОССТАНИЕ
Мы, социал-демократы, говорим вам: готовьтесь к наступающей всероссийской политической стачке! Готовьтесь всеми силами и, готовясь к ней, помните, что она может послужить началом всенародного вооруженного восстания.
За свою свободу! За свое счастье! На победу! Гордо! Самоотверженно пойдем мы, братья по революции!
Радостно! Твердо! Неумолимо! До конца!
Самарский комитет социал-демократической рабочей партии.
НА УЛИЦУ, ТОВАРИЩИ РАБОЧИЕ! — призывал другой листок.
8 декабря остановилась привычная жизнь Самары. Город с утра замер. Стали заводы. Не открылись магазины и банки. Конка не выехала из парка. Типографии не работали, газеты не вышли. Железнодорожная станция пропускала только эшелоны с солдатами, возвращавшимися из Маньчжурии. По решению Совета работали лишь аптеки, больницы, хлебопекарни, мясные и молочные лавки. Продолжалась начавшаяся еще в ноябре забастовка телеграфистов.
К вечеру город напоминал встревоженный муравейник. Казалось, самарцы совсем покинули свои квартиры и жили теперь на улицах, в Народном доме, в различных комиссиях и комитетах. Старые городские власти оказались не у дел, во главе бастующей Самары встал Совет рабочих депутатов. На второй день забастовки он перенес свои заседания в городскую управу, захватил земскую типографию и железнодорожный телеграф.
Стачка разрасталась. Но Михаил жаждет большего: и в Совете, и в комитете он вносит предложение арестовать губернатора и полностью взять власть в свои руки…
Вечером в Народном доме, как всегда, шел митинг. В речах ораторов часто звучали два слова: вооруженное восстание. Шла запись в боевые дружины.
И вдруг председатель объявил: «Митинг окружен войсками».
Опоздали! — ударило в голову Михаилу. — Всего на один день опоздали.
Лихорадочно заработала мысль: в зале несколько десятков вооруженных дружинников. Мало. Совсем мало. Уж если драка, так настоящая…
Крикнув начальнику дружины Ильину, чтоб держались, Михаил бросился на чердак. По крышам домов, отчаянно балансируя, вырвался из осажденного места.
Быстрее! Быстрее! Быстрее! Вот, наконец, и артиллерийские казармы. Но что это? Вокруг казаки, а на дверях казармы замок.
И тут опоздали! Тогда на вокзал — поднять железнодорожный батальон… Но власти опередили и здесь: железнодорожники тоже были разоружены…
И все-таки Михаил не опустил руки. Злость на самого себя удесятерила его энергию.
Вилонов носится по городу, собирая из встречных рабочих и солдат отряд. Это было не просто. Но в голосе Михаила была такая заразительная сила, что плененные ею прохожие беспрекословно вливались в отряд. Вместе с отрядом он спешит к Народному дому.
Поздно… Участники митинга уже сдались… Горстка почти безоружных людей бессильна против двух полков, перекрывших все улицы, ведущие к Народному дому..!
На другой день заработала охранка. Начались аресты. На улицах патрулировали офицеры. Однако Михаил не считает, что все проиграно. 11 декабря на заседании комитета РСДРП он снова выдвигает вопрос о восстании, предлагает свой план оцепления улиц колючей проволокой во время боев, говорит об изготовлении метательных снарядов… Отныне он сам руководит боевой дружиной. Каждый день уводит ее за город, где они учатся стрелять, изучают тактику партизанской войны и уличных боев…
Но реакция наступает по всей стране. Приходит известие о поражении московского восстания. Вокруг Михаила сжимается кольцо слежки. Ему уже совсем нельзя появляться на улицах. И товарищи убеждают его покинуть Самару.
Глубокой ночью Михаил с Марией уходят из города. Вместе с ними по шпалам шагают вооруженные дружинники. Они поклялись комитету сберечь Михаила во что бы то ни стало. На глухом полустанке дружинники посадили Михаила и Марию в товарный вагон и охраняли его до тех пор, пока поезд не тронулся…
Большевик Баранский, встретивший Вилонова в поезде, идущем в Уфу, вспоминает: «Миша Заводской прямо-таки жалел, что миндальничал с какими-то общественными работами, вместо того чтобы бросить грузчиков на захват власти.
— Если бы не партийная дисциплина, поддал бы я «отцам города жара. И зря мы грузчиков удерживали, можно было бы с ними до прихода войск разнести именитое самарское купечество».
«Ругал себя Михаил за самарское поражение нещадно», — вспоминает дальше Баранский:
«Ведь у нас, большевиков, иллюзий конституционных не было, а как мы себя вели? На словах у нас вооруженное восстание, а на деле меньшевистская болтовня на митингах».
Глава девятая
В Уфе Михаил сразу же включился в работу. 1 Ознакомился с братьями Кадомцевыми — местными социал-демократами. Помогал учить дружинников. Не вылезал из подпольной мастерской, где готовили бомбы-помнил, как 10 декабря в самый решающий момент самоделки вдруг не взорвались. Так и жил больше недели в подполье. Оно и к лучшему. Перед Новым годом Урал объявили «на положении чрезвычайной охраны», и жандармы с полицией старались вовсю. Кроме всяких «воспрещении» (собраний, сходок, шествий и т. д.), в постановлении губернатора был и такой пункт; «Домохозяева или их управляющие, содержатели гостиниц и номеров для приезжих обязаны своевременно в течение суток доводить до сведения полиции о всех прибывающих и выбывающих лицах».
И все-таки изредка выходил в город. И нарвался вместе с Михаилом Кадомцевым 4 января на бдительного пристава. Но у Кадомцева документы в порядке, а у Вилонова нужных бумаг не было: из Самары в спешке пришлось уехать без паспорта. Кадомцев, конечно, бросился помогать, объяснять приставу, что хорошо знает своего спутника и что личность его может также удостоверить учительница Лидия Ивановна Бойкова.
Пристав подозрительно покосился, но согласился проверить. Так и пришли они вместе с полицией на квартиру секретаря Уфимского комитета Бойковой.
Но Лидия Ивановна, не поняв, в чем дело, по всем правилам конспирации ответила приставу, что она этих людей видит впервые. Вилонова отвели в тюрьму.
Пришлось Бойковой на следующий день делать прокурору заявление, что «в ее квартире полицией был задержан рабочий Калужских железнодорожных мастерских Никифор Ефремович Вилонов. Когда полиция спросила ее, Бойкову, знает ли она арестованного, то она неверно ответила, что не знает, и поступила так по растерянности, в действительности же она, Бойкова, знает его».
Михаил же между тем стал добиваться освобождения. В своем прошении он писал:
Так как все старые дела Вилонова были прекращены по амнистии, то запросы уфимских жандармов в Калугу, Киев и Пермь не помогли. Продержав Михаила в тюрьме.
Недёли две, его вынуждены были выпустить. Немалую роль в этом сыграли и местные комитетчики.
В конце января Михаил с Марией, которая после его ареста жила у Лидии Ивановны, уехали в Екатеринбург.
Михаил и Мария шли от вокзала по знакомому Арсеньевскому проспекту. Год назад, пожалуй, больше года, Михаил приехал сюда впервые. Екатеринбург ему нравился, хотя он даже не мог объяснить чем. Работать здесь нелегально было трудно — почти все приезжие проваливались досадно быстро. И все-таки теперь поехал именно сюда.
Поднялись к харитоновскому особняку на Вознесенскую. В спокойствии морозных улиц чувствовалось что-то напряженное. Городовые смотрели нагло. По мостовой, оглядывая каждого встречного, проехала группа вооруженных казаков — город находился на военном положении.
Вышли к аптеке Ренара, что на углу Покровского проспекта и Водочного переулка. Здесь явка. Зашли, спросили Льва Семеновича:
— Поклон из Мстиславля от Раи.
— Вас давно ждут.
Из аптеки направили в библиотеку Решетникова к Марии Куней. Там их устроили на ночлег.
Михаил быстро освоился с обстановкой. Положение было не из веселых. Ряды социал-демократов поредели: новый год жандармы начали с облав и массовых арестов.
Два месяца пробыл на этот раз Вилонов в Екатеринбурге. За это время жандармские сводки полны сообщениями о многих, очень многих революционных актах в Екатеринбурге, которыми руководил или в которых принимал участие Вилонов. И ни разу за эти два месяца мы не встречаем его имени в жандармских документах. Он действует дерзко и расчетливо.
Он бредит вооруженным восстанием, вернее, Страстно жаждет его. И в то же время деловито, трезво готовит. Вилонов жадно набрасывается на партийную прессу. Что думают другие? Плеханов считает, что «не нужно было и браться за оружие». Он и теперь советует не увлекаться «мыслью о восстании». Аенин же снова и снова ставит вопрос о вооруженном восстании. И Михаил целиком с Лениным. Он один из самых ярых сторонников восстания на февральской конференции в Екатеринбурге. Он реорганизует в городе старую дружину, убирает из нее случайных людей, пополняет ее новыми боевиками. Улучшилась конспирация, окрепла дисциплина. Готовится экспроприация оружейного склада гарнизона. Привозится оружие со стороны. Создается свой оружейный склад на Отрясихинской улице. Знакомому жестянщику заказывается несколько десятков пружинных нагаек — они удобны в схватке с казаками.
Екатеринбург буквально наводнен шпиками. За каждым подозрительным — слежка. Увязывались, конечно, и за Михаилом. Он ходил в это время по улицам с палкой — побаливала нога. Шпики раздражали его: время было дорого, а чтобы отвязаться от «хвоста», приходилось иногда часами крутить по городу. Однажды он не выдержал и, заведя филера в глухой переулок, крепко отколотил его своей палкой. И все-таки, несмотря на увлеченность, Михаил действует расчетливо, как никогда.
Вместе с Федичем и боевиками он совершает дерзкий экс в типографии Вельца. План был продуман в деталях. Все получилось как в хорошем детективе.
Темная зимняя ночь. Перерезанный телефон в типографии Вельца. Шестеро в масках. Хозяин, помогающий трясущимися руками насыпать шрифт в мешки. Головка сахара, завернутая в черную бумагу и оставленная у двери: не выходить, иначе бомба взорвется.
Подпольная типография на Солдатской, 48 получила дополнительный шрифт и заработала так, что даже опытный Вельц мог позавидовать. Не только в Пермской, но и соседних губерниях пошли по рукам тысячи листовок, прокламаций, брошюр. И на каждой стояло: «отпечатано в типографии екатеринбургского комитета РСДРП». Жандармы завели сотни дел о прокламациях преступного содержания, но на след типографии напали только в апреле.
В каждом наборе, сделанном на Солдатской, обязательно было два слова: «ВООРУЖЕННОЕ ВОССТАНИЕ». Эти же слова были главными в повестке уральской конференции социал-демократов, которую собрали в феврале в Екатеринбурге.
На конференции Михаил снова встретился с Накоряковым, братьями Кадомцевыми. Конференция проходила под руководством Я. М. Свердлова и приняла ряд важных решений, проникнутых революционным духом, нацеливающих на борьбу.
К сожалению, мы очень многого не знаем о деятельности Михаила в Екатеринбурге. Конспирация от жандармов оказалась в какой-то степени и конспирацией от истории. А сделано было немало. Министр внутренних дел Дурново 27 февраля телеграфировал пермскому губернатору:
«По имеющимся сведениям в Екатеринбурге революция опять поднимает голову. Необходимо всеми силами не допускать ослабления с таким трудом достигнутого положения».
Переписка жандармов с пермским губернатором полна опасений нового революционного взрыва. Тревожились и высшие власти. Они требовали от пермского губернатора «самого зоркого наблюдения за малейшими признаками нарождающейся смуты, самого решительного прекращения открытых беспорядков, твердости и определенности в действиях, исключающих возможность какой бы то ни было непоследовательности и колебаний».
Такова судьба революционера — рано или поздно его работу прерывает арест. И вот уж спешит в Пермское жандармское управление из Екатеринбурга бумага.
Делегата избрать не успели. Отряд конной полиции окружил собрание…
Снова камера Екатеринбургского тюремного замка. Мечется в ней Михаил: сесть в тюрьму перед самым восстанием — от этого можно на самом деле взбеситься.
Михаил не предполагал провала: собрание готовилось с большими предосторожностями. В тюрьме узнали, что выдал собрание Секачев — рабочий Монетки. Его тоже вместе с другими арестовали в лесу и поместили в камеру. Заметив по поведению арестантов, что о его предательстве узнали, он срочно перевелся в тюремную больницу. Михаил решил разделаться с провокатором- Он пробрался в больницу и чуть было не задушил Секачева — помешали надзиратели.
Сразу же после ареста Вилонов готовит побег. Уже тщательно продуман и передан на волю план. Мария на собрании дружины изложила его: в нужное время боевики взрывают тюремную стену. Уже перепилена оконная решетка. Завтра Михаил первый выпрыгнет со второго этажа на плечи часового… и снова будет свободен…
Но заскрипели дверные петли:
— Собирайтесь!..
И повел конвой Вилонова и товарищей по знакомому этапу — в Николаевские роты.
В конце мая 1906 года представитель социал-демократическои фракции огласил на заседании Государственной думы телеграмму:
А случилось в тюрьме вот что.
С приходом новой партии арестантов кончилась спокойная жизнь тюремщиков. Екатеринбуржцы вели себя так, как будто именно они были хозяевами в тюрьме. Не просят, а спокойно, с достоинством требуют. А при случае умеют постоять за себя так, что поневоле приходится уступать. Настроение «новичков» передалось и старым арестантам — тоже стали дерзко смотреть. Что-то небывалое стало твориться в Николаевских ротах. И это в то время, когда тюремщики оправились, наконец, от испуга. Гайки закручивают до отказа. В апреле появились новые правила содержания политических заключенных. Недавно тюремный инспектор объяснил их. Дал прямо понять мягкотелым и сердобольным сейчас в тюрьме не место. Начальниками тюрем и надзирателями могут быть только члены «Союза русского народа». Вот теперь вроде и власть есть, а порядка все-таки нет. Так, как говорил инспектор, не получается.
11 мая 1906 года (не прошло и месяца после прибытия екатеринбуржцев) начальник тюрьмы пишет в Пермь:
Однако Николаевские роты считались самой надежной тюрьмой в Пермской губернии, и поэтому инспектор наложил резолюцию:
Вилонов не случайно стоял в списке непокорных первым. Именно он был душой бунта, вернее, настоящей воины против тюремщиков. Он вел ее упорно и целеустремленно, используя всякую, даже небольшую возможность.
Михаил понимал, что сила тюремщиков не только в каменных стенах, законах и инструкциях, айв слабости заключенных. А главная слабость последних — в разобщенности. Если рвутся нити, соединяющие человека с его единомышленниками, он слабеет, вянет его воля, бодрость и напористость сменяется апатией, покорностью, тоской.
Когда же человек вместе с другими, он заражается их силой, и группа единомышленников не просто арифметическая сумма, а гораздо больше. Если человек не одинок он, как правило, интенсивнее мыслит и чувствует он может сильнее сопротивляться, у него появляется прибавочная энергия, возникает максимальная воля к жизни к свободе. Поэтому главное, чего добивался Михаил и здесь, в тюрьме, — возможность общаться друг с другом и не просто для разговоров, а для серьезных занятий. Это было нужно и для него, и, может быть, в большей степени для остальных арестантов.
Делалось это обычно так. В одно и то же время арестанты нескольких камер просились в клозет, а оттуда возвращались не к себе, а обычно в шестую камеру (она была самая большая), где и проходили занятия.
Утром 25 мая Вилонов, как всегда, «увлек» (по выражению тюремного инспектора) своих товарищей на занятия. Попытки надзирателей разогнать арестантов успеха не имели. Тогда в камере появился сам начальник тюрьмы Хлепетин, длинный и сухой, как инструкция, и деревянным голосом приказал разойтись. Михаил, глядя в его бесцветные глаза, ответил, что они разойдутся как только кончат занятия. Хлепетин несколько секунд неподвижно постоял, затем повернулся и вышел из камеры. Через час разошлись и арестанты, договорившись продолжить занятия после обеда. Но… после обеда для посещения клозета открылись двери только одной камеры. Арестантов из другой камеры выпустили, когда захлопнулись двери первой. На все требования заключенных надзиратели отвечали, что таков приказ начальника тюрьмы.
Наконец очередь дошла до камеры № 8, в которой находился Вилонов. Выйдя в коридор, Михаил потребовал вызвать для объяснений начальника тюрьмы. Вместо него появился старший надзиратель и заявил, что Хлепетин придет только тогда, когда все арестанты зайдут в свои камеры. Михаил снова повторил, что они настаивают на вызове начальника и считают себя вправе находиться в коридоре, пока другие заключенные не выпущены в клозет. Старший надзиратель ушел. Но и второй раз вместо Хлепетина явился его помощник ротмистр Беклемишев: желающие объясниться пусть пройдут в кабинет начальника. Этого тоже не приняли.
— Передайте начальнику, — голос Михаила заполнил весь коридор, — если он через пять минут не придет сюда, то нам придется вызывать его другим, менее вежливым способом…
Прошло пять минут.
— Товарищи! — голос Вилонова звал в бой. — Господин Хлепетин не слышит. Так пусть же он услышит нас…
Грохот потряс тюрьму. Содрогались от ударов железные двери камер. Трещали деревянные нары. Глухо гудели каменные стены…
Распахнулись входные двери, коридор заполнили конвойные солдаты, заработали прикладами, отгоняя арестантов в глубь камер. По команде Вилонова стук прекратился, стало тихо, перестало звенеть в ушах, только тупо топали солдатские сапоги…
В сопровождении конвоя и надзирателей в восьмую камеру вошел Хлепетин. Глаза его были злыми.
— Наконец-то вы пришли, господин начальник, — Михаил сидел на топчане и спокойно, насмешливо смотрел на Хлепетина.
Бескровные губы тюремщика процедили:
Поделиться книгой: