Шанелька и Крис [СИ]

Приготовилась прогонять мысли о Диме, те, что точили ее обидой и растерянностью, ноющим недоумением, как все получилось и нужно ли делать что-то. Но вместо них думалось почему-то о маленьком смешном Раскозяе, которого она не успела провести через его неприятности, и порадовать чем-то, потому что ночью устала, свалилась спать, а еще совершенно не представляла, чем же кончится сказка. Она должна кончиться хорошо, ведь не для тоски и печали случился именно этот Раскозяй, который непонятно кто даже для самой Шанельки. Хватит печалей и в жизни, а сказки творятся, чтоб прибавить света и радости. Но одновременно сказка должна совершаться, как совершается жизнь, иначе сказочный герой умрет, не так, как умирают люди, а как литературные персонажи, так и не став настоящим. Побледнеет, высохнет и разлетится невидимой пылью, уйдя из памяти. А раз взялась, будь теперь добра, тащи на себе.

— Будь добра, — прошептала Шанелька, улыбаясь, — ну да. Именно. Будь к нему доброй. А еще, если про слова, там было другое слово. Герой. Сказочный — герой. Тоже не просто так.

Крис улыбнулась навстречу улыбке подруги. Поправила на спине рюкзачок, подхватила ту под руку.

— Приветы, — спохватилась Шанелька, подстраиваясь под уверенный шаг, — ты передала Алекзандеру приветов?

— Сто штук. Он их тут же вернул тебе обратно. С процентами.

* * *

Шанелька любила московский октябрь. Зеленую еще, сочную траву, усыпанную желтыми листьями, и то, как они ложатся на блестящие автомобили, отражаясь в цветном глянце. Сейчас, глядя в окно автобуса, она вспоминала те свои октябри, в которых уходила от людей, выискивая тихие улицы в подмосковном небольшом городе, как смеялась Крис — все ближайшие к столице города на самом деле спальные районы мегаполиса, и найти тишину оказывалось несложно, утром все ехали в центр, оставляя октябрь в его мягком осеннем одиночестве. Шанелька тогда работала дома, могла не толкаться в транспорте, так что, выходила по домашним делам, выбирая переулки и тупички, где почти никого, только она, неяркое солнце и эти вот ослепительно золотые клены, теряющие свои драгоценные листья. А еще у нее был свой личный кусочек неба. Кусище. За их улицей и парой переулков начинался огромный пустырь, отделяющий город от дач и небольшого совсем поселка. И неба на пустыре, заросшем травами, среди которых носились собаки и торчали их зевающие владельцы, было больше, чем трав, тропинок и маленьких тайных овражков с песчаными обрывчиками. Небо там было не только осенью, Шанелька ходила к нему и весной, следя, как заполняется отдыхающая земля маленькими зеленями травок. И зимой, когда закаты случались почти днем, не успеешь, уже и темнота, а успеешь, в небесах развернется грозное от огромности действо, мешая света с багровыми тучами и горами сахарных облаков. После, вернувшись домой, в Керчь, туда, где небо свободно отражалось в степи и в морской воде, Шанелька вспоминала заброшенное поле с благодарностью. Как хорошо, что прогулки к небу были так рядом с панельными многоэтажками, и как же прекрасно, что не исполнились ее страхи: не случилось ей увидеть, как просторный кусок земли, полный трав, разроют экскаваторы, готовя котлованы для новостроек.

И еще она была благодарна Крис, за те медленные прогулки в самой Москве, когда и там они, нырнув в узкий проулок, вдруг в самом центре оказывались на почти безлюдной, сказочно тихой улице, с набережной, запечатанной в бетонные берега, с парком, полным старых деревьев. Удивительно, думала она тогда, идя к мраморному фонтану, чертящему сумрачный воздух над чашей сверкающими рассыпчатыми вервиями воды, так удивительно, столько людей, но все они копятся в одних и тех же местах, а рядом — такая тишина. Интересно, есть ли такое сейчас? Или народ, стремящийся в мегаполис, уже заполнил его и переполнил, переливаясь через края людных улиц и площадей. И очень хорошо, что теперь ей не нужно выискивать для себя тут отдохновенное одиночество. Его можно вкусить и дома. Конечно, летом на юге полно отдыхающих, но пришла осень и еще недавно людные места снова принадлежат Шанельке. И котам.

А тут, ладно, пусть тут будет народ, разный, я буду смотреть на людей, их лица и одежды, и это меня отвлечет, решила она, гуляя с Крис по Арбату, новые впечатления тоже нужны, и та суматошная энергетика, которая тугой волной идет от толпы, я приму и ее. Хорошо, что это не успеет меня утомить.

— О! — сказала Крис, прерывая благостные мысли подруги, и отодвинула высокий стакан со свежевыжатым соком, чтоб удобнее смотреть в стеклянную стену-окно небольшого кафе, — какие люди. Кажется, нас заметили и кажется, люди идут к нам. Чего ты морщишься? Улыбнись.

Шанелька вздохнула, расставаясь с плавными мыслями. Так хорошо сидели, так мирно, молчали вместе, усталые после нескольких часов пешего хода по окрестностям Красной Площади и Арбата. Ели всякое вкусное, теперь вот пьют не менее вкусное.

Она скорее глотнула из своего стакана любимого сока. Грейпфрут, горьковатый, приятный. Дорого, но разок можно. И вдруг сейчас придут мешать.

За белыми большими буквами, начертанными по стеклу, приближалась мужская фигура, кто-то высокий, в расстегнутом длинном плаще.

— Узнала? — спросила Крис, поправляя волосы.

— Нет, — Шанелька поспешно допила вкусный сок.

Мужчина уже входил в двери, на миг пропал в полумраке и бликах, и явился совсем рядом, склонил голову в туго зачесанных светлых волосах стального оттенка, забранных в хвост.

— А… — сказала Шанелька, краснея от первой мысли, которая мелькнула в голове.

Она его узнала, по фотографии, присланной Крис. Как та говорила? Азанчеев кто-то там Аксенович (интересную фамилию и интересное отчество Шанелька запомнила слету), генеральный директор или зам директора чего-то там столичного. И узнав, не могла не подумать о пирсинге господина директора, которым он так поразил их в летнем Коктебеле, где вместо нынешних прекрасно сшитых брюк носил даже не плавки, а какую-то набедренную повязку. Когда носил.

А подумав, Шанелька тут же на себя рассердилась. Вот же кулема, ругала себя маминым словом, сама же постоянно провозглашаю независимость и неформальность, а когда кто-то так независимо украшается пирсингами во всяких интимных местах, только про это и думаю? Интересно, у него он и сейчас при себе? Под этими модными штанами…

Сок встал поперек горла и Шанелька, закашлявшись, схватила салфетку, прижимая ее ко рту.

Азанчеев благожелательно переждал приступ кашля и сел на свободный стул.

— Не опоздал? У нас совещание, но я надеялся, дорогая Крис, вы подождете.

Он улыбался обеим, а небольшие светлые глаза смотрели пристально, но без неприятного любопытства.

Шанелька возмущенно глянула на безмятежную подругу. Та кивнула и заговорила о пустяках, обращаясь то к Азанчееву, то к Шанельке. Пояснила извинительно:

— Это по делу, Нель, бумаги кое-какие.

Шанелька кивнула тоже. И успокоясь, что Крис не собирается ее сватать, мысленно обругала себя за подозрительность. Она же писала ей — дружат теперь. И Москва, тут совсем другие скорости и возможности, почему бы Криси не воспользоваться тем, что они могут пересечься. По делу.

Нужно будет еще раз сказать, подумала она дальше, кивая в ответ на вежливые слова Азанчеева, чтоб не вздумала как тогда, летом, мечтать о новых знакомствах для любимой подруги. Хватит уже. Наелась выше крыши.

Она все еще раскачивалась привыкнуть к тому, что их уже трое за столиком и надо бы принять участие в общей беседе, как вдруг Азанчеев встал, снова склоняя голову.

— Мне пора, дамы. Спасибо. И надеюсь, до встреч.

Крис тоже встала.

— Я на минутку. И кофе еще закажу, да?

— Закажи, — согласилась Шанелька, немного ревниво и с интересом глядя собеседникам в спины. Вот они миновали сумрачную зону перед солнечным выходом. Встали снаружи, Крис, перечеркнутая большой буквой Р, что-то говорила, поднимая к Азанчееву смуглое лицо. Тот внимательно слушал. Улыбнулся, кивая. А потом вдруг вместе посмотрели внутрь, где одиноко сидела за столиком Шанелька.

— У тебя с ним, что ли, роман? — спросила она, когда Крис вернулась, а следом пришла официантка, поставила перед ними две крошечных чашечки и ушла.

— Ой, нет. Он просто попросил кое-какие бумаги посмотреть. Ты сердишься? А еще пригласил нас с тобой в театр. Завтра вечером. Ты хотела на Виктюка, прикинь, как раз на него и пойдем. «Служанки».

— Правда? — Шанелька попробовала обрадоваться, да черт, она же так мечтала попасть в этот театр и именно на этот спектакль. Но как-то все было тускло и радость не такая уж и большая. Какая-то по обязанности получалась радость.

— Хорошо, — все же сказала, — спасибо ему. Только пусть никого с собой не приводит, ладно? Никаких там своих подручных и подопечных. Если вдруг вы там решили. Меня.

— Решали, вообще-то, — засмеялась Крис, — вернее, я решала, ему не рассказывала. Это наши с тобой дела и проблемы, а они пусть думают, что мы самые классные и у нас все тип-топ.

— Постоянно, — согласилась Шанелька, — сплошные тип-топ. Думаю, по моему похоронному фейсу каждая собака поймет, что тип-топом не пахнет. А тем более проницательный пропирсингованный генеральный. Ты, Криси, все же ленива и нелюбопытна. Давно бы уже проверила, звякает ли у него в бруках, или он все свои серьги бережет на лето.

— Можно просто послушать, — предложила Крис, — припасть к штанам, когда идет.

— Представляю. Ой.

Они уже медленно шли к метро, толпа вокруг становилась все гуще, и люди уже не были такими праздно фланирующими, бежали быстро, неся каждый свои заботы, написанные на замкнутых лицах.

Много людей, снова подумала Шанелька, это все равно как нет вокруг людей. А есть просто толпа, такой человеческий салат-винегрет. Хорошо, что я уехала обратно в Керчь.

— Одеться, — спохватилась она, стоя на эскалаторе, — надо же театрально одеться, да? У меня платье, и туфли даже с собой. А колготки я, кажется, забыла.

— Да можешь хоть в джинсах, — утешила Крис, — нонеча не то, что давеча, главное, на спектакль попадем, а в чем, уже не так важно.

— Хочу в платье, — не согласилась Шанелька, — зря, что ли, тащила. В джинсах я и дома круглый год.

За окнами автобуса стоял серый сумрак, расцвеченный плывущими мимо огнями. Шанелька смотрела на них и уже с нетерпением хотела оказаться дома, то есть, в квартире Крис, и чтоб уже поужинать и наговориться. Потому что в компьютере ее ждала сказка, и спроси ее сейчас Крис, о ком и о чем она, придется ответить — о Раскозяе. И станет стеснительно и неловко, за такое вот — смешное, прямо скажем, дурацкое.

И это значит, я правильно ее пишу, вдруг обрадовалась Шанелька, ведь он именно такой, об этом и переживает, об этом печалится. Я сейчас совсем как он.

— Ты писала ночью? — Крис привалилась к ее плечу, зевнула, прикрывая ладошкой рот, — новую сказку, да? Про кого?

— Э-э-э, — неопределенно ответила Шанелька, — ну… в-общем, сказку, да.

— Это хорошо. Это правильно. Пиши, Форест, пиши!

Глава 4

— Я немножко, — уже глухой ночью сказала Шанелька зевающей Крис, — страничку всего. Ты спи.

— Завтра надо огурцами, — напомнила та, взбивая кулаком подушку, — ох, находились мы, ноги гудят. Но на машинке не поедем, там проблемно ее приткнуть, так что…

Она заснула, не закончив фразы.

Шанелька тихо поднялась и босиком прошла к балконной двери. Постояла, переминаясь на прохладном линолеуме. И все же вернулась, сунула ноги в тапки, сторожась разбудить Крис, взяла с кресла мягкий плед, разрисованный цветными крысами, длиннохвостыми и длинноусыми. Завернулась до шеи и вышла на балкон, плотно прикрывая двери. Тут в углу пряталась банка с привернутой крышкой и лежала на узком подоконничке початая пачка сигарет. Это Алекзандера, догадалась Шанелька еще днем, он тут на верхотуре курит, разглядывая ночные огни.

Дымок рвался на исчезающие облачка, улетал куда-то к соседям. Шанелька стояла без мыслей, сквозняк холодил щиколотки, и замерзла рука с сигаретой. Уже торопясь, она затушила длинный окурок, закрыла банку и все привела в прежний вид. Но не сразу вернулась внутрь, в темноту. Ей было неспокойно и тоскливо, и конечно, причина вот она — на поверхности. Дима обидел. Пополнил, так сказать, ряды. А хуже всего было то, что все развалилось, именно когда она не ждала совсем, и в чем же причина? Так важно было это понять. В чем причина того, что неглупая, веселая и привлекательная, вполне себе белокурая стройная, умеет готовить и творить тот самый необходимый уют, вдруг не может удержать отношений? То не так и это не эдак. И признайся себе, Нель-Шанель, ведь несмотря на неудачу с размеренным Валентином, ты не создана для бродячей разболтанной жизни, все равно ты кошка домашняя теплая. И нужно чтоб было кому помурлыкать, пусть храбришься и вполне умеешь жить сама. Самостоятельно. То есть, стоять можешь сама. Не падаешь, ежели никто не подхватил. Так почему они все…

— Они? — шепотом спросила себя Шанелька, — ты опять?

Упрек относился не к нытью. Одна на балконе, можно и поныть потихоньку, чтоб завтра не отвлекаться от театра и «Служанок». Но с тех пор, как стала она писать, слова приобрели дополнительный вес, вернее, будто кто-то, может быть, сама Шанелька, протирает их тряпочкой, очищая от пыли и захватанности. Вот множественное число, оно коробит. И понятно ведь, почему. Не может быть в главном множественного — «они». Должен быть «он». Ведь она же требует от теоретического «его», чтоб сама была единственной и неповторимой, хотя бы на данном отрезке времени. Представь себе, товарищ библиотекарь, что тот же Дима постоянно думает не о тебе, а о вас, своих женщинах, прошлых, нынешних и возможных будущих. Сразу брови сошлись, ага. И тогда возникает (опять и снова, вздыхая, подсказала она себе) вопрос: точно ли Дима тот самый «он»? Если нет, то какие к нему могут быть претензии.

— И так далее.

Она повернулась спиной к неясным переливам света над мегаполисом и вернулась в комнату. С каждым тихим шагом радуясь тому, что у нее есть пара часов тайных ночных занятий, которые только ее.

«Дни шли и Раскозяй уже знал, что существо на самом деле — девочка. А еще — Оля. Так сказала другая, которая — мама. Они кричали друг другу так, как девочка Оля кричала своей Альме.

— Оля! — кричала большая, — немедленно вернись! Девочки так себя не ведут! О-ля!

— Мама, там пацаны ловят крабов! Ну я еще немножко!

— Ты же девочка. Стой, не вертись.

И мама поправляла девочке Оле волосы, чтоб та стала совсем уж прекрасной.

Раскозяй прятался и вздыхал. Ему было жарко и неудобно в зарослях жесткой осоки. А еще рядом были те самые пацаны. Про пацанов он знал, они орали другу другу — пацаны! И много еще чего орали и делали. От них прятаться тяжело. Раньше Раскозяй гулял совсем рано утром, когда пацаны спали (он так предполагал), но теперь приходила Оля. Не только утром с лохматой Альмой, а еще днем, с мамой. А еще, хотя Раскозяй боялся пацанов, в чем себе и признавался, вздыхая, у него была надежда, что скоро, очень скоро все переменится.

Потому что был у Раскозяя талант. Помните, он хотел подарить Толстому и Смешному одну из своих волшебных палочек? Он умел их выгрызать, потому что зубов у него было ровно три тысячи сто сорок шесть, не считая коренных (по сто шестьдесят девять с каждой стороны). Только зубы были маленькие совсем, поэтому не мешали, и кусаться ими Раскозяй не мог. А вот палочки — за милую душу.

Каждая палочка умела что-то свое. Палочка из сухой ветки акации умела вызывать дождик. Надо было только дождаться большой тучи, лучше с громом, и встать посредине песка, и как только упадет первая капля, взма-а-ахнуть. Он и пойдет. Почти всегда. А красивая палочка из ветки шиповника вытаскивала из воды солнце. Надо было только вовремя выйти из домика, ну, когда звезды начинают бледнеть и запевают еще сонные птички. Эта палочка ни разу не подводила, и Раскозяй ее за это очень любил.

Еще были палочки, уменьшающие луну и увеличивающие. Отдельная палочка для нагревания песка, и даже палочка „приходи лето скорее“.

Всякий раз, когда Раскозяя одолевала печаль, он шел из домика, пробирался на дальние поляны и даже почти на улицы. Искал ветку, в которой пряталось волшебство и приносил ее в домик. Садился на лежанку, опираясь спиной на стену, сложенную из цветных стеклышек, обкатанных морем, и грыз, вертя перед глазками.

Так что, палочек у него было много. Штук, наверное, сорок. Или даже сорок одна, Раскозяй не считал точно, потому что если начинал считать, то опечаливался тому, как часто приходят к нему печали. И палочек становилось на одну больше.

Но вот самая последняя палочка сделалась не потому что Раскозяю было грустно. Нет. Он кое-что задумал, и, хотя сильно боялся (что не найдется ветки, что зубы подведут, что палочка выгрызется вовсе не для того, а вдруг станет делать другое, что… что…, а еще пацаны, собаки, и боевой кот с полосатым хвостом), но однажды утром сам себя снарядил в экспедицию и ушел далеко-далеко, туда, где между домов и прогалин ветер заверчивал прекрасные листья таинственного дерева. Оно такое было одно, и конечно же, только из его ветки получится самая важная раскозяйская палочка.

И вот она готова. Лежала на деревянном столе, отдельно от других палочек, и каждое утро, просыпаясь, Раскозяй любовался, какая же она получилась красивая. Тонкая, с загогулиной на маковке, вся украшенная узорами. Когда все совершится, мечтал Раскозяй, я расскажу Оле, как долго пришлось идти к дереву. И как он испугался, увидев, что ветки на нем высоко-высоко. Почти заплакал, но все же полез, цепляясь лапками за корявую кору. Наверху сто раз пожалел, что глазки у него не умеют закрываться, потому что земля совсем внизу и лучше бы не смотреть, куда упадет, если подует ветер. Но на нужной ветке оказался один большой лист, и он плавно опустил Раскозяя обратно. Из листа вышла чудесная чашечка для гостей. Ведь когда все изменится, мечтал Раскозяй, он пригласит Олю и она, конечно же согласится. Главное теперь, выбрать день. И совершить волшебство.

А день выбрался сам. Днем Раскозяй уже привычно залез в гущу травы, и сидел там, любуясь тем, как Оля бегает по песку, смеется и зовет свою Альму. А потом ее позвала мама, и помогая застегнуть красивое платьице в цветочках, сказала грустно и немножко строго:

— Завтра я буду собираться, так что погуляешь сама, недолго, поняла? В воду не лезь. Вечером уезжаем.

— Уже? — расстроилась Оля, — я не хочу. Я хочу тут жить. Ма-ам. Я построю себе маленький домик, в нем будут стенки из стеклышек и камушков. И кровать деревянная. Буду всю жизнь гулять по песку и купаться.

— Ах, — прошептал Раскозяй.

Оля говорила точь-в-точь про его домик! Он бы обрадовался, но мама сказала — они уезжают. Значит, нужно колдовать завтра. Или уже никогда.

Ночью он совсем не спал. Сидел на порожке, смотрел в темное небо и в глазках его отражалась половинка луны. Вдруг ничего не получится? Смешно, конечно, так думать. Но все прежние волшебства, они касались только его. Ну еще солнца, луны, воды и облаков. И если бы не получились, то все равно мир шагал бы сам, как ему вздумается и нес бы в себе маленького Раскозяя. А сейчас обязательно нужно-нужно, чтоб получилось!»

* * *

Утром второго дня Шанелька проснулась с трудом, посмотрела через слипающиеся ресницы на силуэт подруги, та в цветной пижамке (разрисованной мультяшными крысами, разумеется) сидела в кресле, болтая ложечкой в чашке кофе, так чтоб позвончее. И сказала просительно:

— Криси. Рань такая, а ничего, я еще немножко…

И заснула опять, оказываясь во сне на маленьком пляжике дальнего крымского поселка, вот надо же, она и была там всего один раз, проездом, а теперь, в сказке, пляжик обосновался и стал совсем… живым? Можно так сказать, если про пляж? Ладно, — настоящим стал.

— Хорошая рань, — вздохнула Крис, бережно подхватывая принца Мориеси и уходя с ним в кухню, — два часа дня почти. Ладно, пусть спит наше величество, правда, ваше высочество? Хотя это несколько сбивает планы.

Она отправила принца в клетку, где тот изволил проследовать в деревянную избушку с обгрызенными углами, устроился там, временами светя из темного окошка розовым носом. Сама села на табурет, ставя на сиденье согнутую ногу. И открыла ноутбук. Потом вспомнила, что в деревенской глуши, куда уехал за своей рыбалкой Алекзандер, нет не только интернета, но и телефон ловит только на середине горбатого мостика, кинутого через заросшую ряской речку, и несколько сердито стала поверх крышки ноута смотреть в окно. Там синело яркое осеннее небо без облаков.

Конечно, размышляла Крис, можно и не сообщать Сашке о предполагаемом, нет, о предстоящем прибавлении их семейства. А что если он будет против? Бывают же мужики, которые не терпят в доме кошек, к примеру. И что делать тогда женщине, как в том мультике — выбирай, или кот или я…

Смешно, но ведь приходится выбирать. Или тратить силы на замирение. Постоянно. И вообще, пока есть проблемы поважнее, решила через полчаса Крис, и отставив пустую кофейную чашку, взяла мобильный. Оглядываясь на коридорчик, отделяющий ее от сонной тишины комнаты, набрала номер.

— Алло? Квартира Климен… Да, Татьяна Васильевна, да, я. Днем не вышло. Но вечером так же. Я…

Она умолкла, прислушиваясь к тишине в квартире. И шепотом поспешно стала прощаться.

— Я потом. Если что. Да.

Набрала номер своей конторы и еще около часа вполголоса решала всякие текущие рабочие вопросы.

А через пару часов выспавшаяся Шанелька, испив кофе с круассанами, выкопала из сумки пакет и болтая с Крис, натянула и расправила на бедрах кремовое, почти белое платьице, короткое, выше колена, с вырезом лодочкой, открывающим ключицы.

— Ну как? — поворачиваясь, переступила туфельками, осмотрела в зеркале плечи и спину, вывертывая голову и приподнимая руками волосы.

— Прекрасно, — одобрила Крис, — и колготки мы выбрали правильные. Туфли придется в пакете взять, а то все ноги оттопчешь, пока доберемся. Или вообще не бери, сапожки тоже подходят. А я думала, ты свое дырявое почти свадебное обновишь. Не взяла с собой?

— Взяла, — мрачно сказала Шанелька, скинув одну туфельку и надев короткий, блестящий вишневым глянцем полусапожок, — но не хочу. Ну…

— Потом наденешь, — согласилась Крис, — если захочешь. А стильно как вышло, левая нога у туфле, правая у сапоге. Так и пойди.