Шанелька и Крис [СИ]

Потом Шанелька вернулась домой. И с огромной радостью встретила Крис уже в новом качестве — летней гостьей, показывая ей теперь свои южные сокровища: дальние безлюдные пляжи, старые городские парки и вообще все, что было ей близко и дорого.

Удивительно, думала Шанелька, сидя на знакомом диване, живущем теперь в еще незнакомой ей квартире, удивительно, что Крис появилась и никуда не исчезает, а сердечные привязанности, романы и любови вспыхивают, разгораются, потом угасают или судьба без жалости затаптывает их, они сменяют одна другую, и вроде бы, должно быть наоборот. Как там, муж и жена — одна… Нет, другое, не так насмешливо. В общем, всегда Шанелька была уверена, что будет у нее, как у мамы с отцом, семья, двое растят детей и вместе идут по жизни, а вокруг все меняется, приходят и отдаляются друзья, у которых свои собственные судьбы. Но оказалось, ей судьба другая. И подарена ей замечательная дружба, не омраченная тем, о чем так часто снимают кино и с усталой умудренностью пишут в книгах. Мол, лучшая подруга — увела. И осталась героиня без подруги и без мужа. Конечно, может быть, так говорить еще рано, все в жизни может случиться.

Но от осторожной этой мысли пахнуло тем самым устало умудренным нафталином, да и можно же ее додумать — а когда не рано-то? Когда они станут совсем старушками и впадут в маразм? И кстати, кто из Шанелькиных спутников жизни совпал бы с Крис?

— Чему ты тут одна в темноте смеешься?

Крис вошла с подушкой в руках, кинула в изголовье, полезла в ящик комода, вытаскивая плюшевое покрывало.

— Ой. Я о жизни раздумалась. И прикинула, кого бы ты могла у меня, к примеру, увести. Ну если бы, как в кино, ах, влюбилась, и такое прочее.

— Конечно, Черепа, — уверенно сказала Крис, — не все же тебе одной плакать и колоться, и жрать кактус дальше. Давай уже спать. У нас завтра насыщенный день.

Потом они лежали, и Шанелька, глядя в мерцающий от нижних огней потолок, прислушивалась к себе, удивляясь тихому покою внутри. Она не успела рассказать Крис, что разговор с Димой все же состоялся, иначе она бы просто изводилась, вдруг с ним случилось что ужасное, где-то на горной крымской трассе. Но не случилось. Он выслушал ее возмущенные упреки, может быть, слишком упреки и чересчур возмущенные, но разве она не имела права, оставшись накануне предполагаемой свадьбы эдакой соломенной невестой без объяснения причин. А потом вдруг сказал:

— Знаешь, ты, наверное, права. Придурок я, поторопился. Наворотил фигни, вас подвел всех. И тебе наобещал всякого. А лучше все-таки подождать. Ты меня прости, за все эти хлопоты, не знаю, как я могу исправить, ну мама там, Тимофей. Если надо что, ты…

— Как поторопился? — опешив, переспросила Шанелька, — я не понимаю. То есть, ты передумал, что ли? Струсил и в кусты?

В трубке раздался досадливый смешок.

— Ты не поняла. Да что ты перевираешь все, что я сказать тебе…

— Перевираю? Дима… А иди-ка ты, со своими метаниями.

Он звонил ей еще. Но зареванная Шанелька трубку уже не брала. Прочитала смску, все же надеясь, вдруг несколько его слов хоть что-то прояснят, но там было всего одно. «Прости» коротко написал ей Дима Валеев по прозвищу Фуриозо. После чего его номер отправился туда же, куда годом раньше улетел номер вдохновенного барда Костика Черепухина — в черный список без права восстановления.

Глава 3

Несмотря на необходимость выспаться перед обещанным Крис насыщенным днем, спали плохо. Сначала Шанелька долго слушала, как подруга вздыхает и ворочается, шоркая локтем по стене и стараясь не потревожить. Не вытерпев, спросила:

— А ты-то чего? Я со своими страстями, извини, а тебя и не спросила, может, тоже какие проблемы? С Алекзандером?

— Да норм… — Крис помолчала. Потом продолжила, несколько смущенно, — на самом деле, с принцем. Мальчикам в одиночку жить нельзя. Тосковать будет. И с девками тоже нельзя, я ведь не планирую дома питомник устраивать. Значит, нужно для Мориеси подыскать друга.

— Сплинтера? — зевая, предложила Шанелька.

— Кого?

— Ну, это такой гениальный помоешный крыс. Учитель черепашек ниндзя.

— Чего?

— Тимка мелкий был, мы мультики смотрели, и кино. Сплинтер сбежал из лаборатории, заматерел и вырос, стал подземным гением. В-общем, сказка такая.

— А от принца хозяйка отказалась, — печально ответила Крис, — я его потому и взяла, она уезжала, попросила, кто может, забрать. Я фото увидела. И влюбилась. Теперь нужно еще одного. А я прям боюсь.

— Ревнуешь заранее?

Крис тихо рассмеялась, блестя в темноте глазами.

— Там на форуме постоянно вешают фотки малышни. Они такие ми-ми-ми и ня-ня-ня, я стану принцу подбирать друга и по пути насобираю целую команду. Прикинь, в квартире будут клетки, покрывала с дырками и обгрызенные ножки у дивана.

— А тебе так нравится?

— Да.

— Так может и пусть?

— Вот я тоже подумала…

Потом они снова немного поспали, и теперь уже Крис, открыв глаза, с недоумением уставилась на согнутую спину Шанельки и голубоватый свет монитора на длинных волосах.

— Ты чего там? А спать? Ты в почте, что ли?

Блики мигнули, переливаясь, Шанелька покачала головой, легко и быстро трогая клавиши.

— Нет. Я так. Мне очень нужно. Немножко еще. Ты спи, ладно?

— Завтра, — напомнила Крис, завертываясь в покрывало, — нет, сегодня уже.

Шанелька кивнула. Черные строчки выстраивались на светлом, еле заметно мерцающем фоне.

«Раскозяй жил недалеко, на песчаной полянке с краешку большого пляжа, но никто его не видел. Потому что он был маленький, смешной и очень себя стеснялся. Гулять выходил только утром, совсем-совсем утром, когда солнце вылезало из воды, щуря яркий глаз, и светило пока еще тихонько, бережно прогоняя ночные тени, и те уползали под высокие стебли песчаной осоки.

И пока не уползли совсем, Раскозяй брел по песку, вздыхал, растопыривал лапки, смешные, кривые и волосатые, ну просто раскозяйки какие-то, и печально думал о том, кому он такой нужен. Ни красивых перышек, как у громкой сороки, ни сильных клешней, как у мрачного берегового краба, ни пышного хвоста, как у прибегающей каждый день огромной собачищи. А главное, никого не звали так смешно и некрасиво. Сорока, шептал Раскозяй, и горюнился, пряча кривые лапки за круглую спинку, со-ро-ка, какое красивое слово, стройное, будто само летает. Краб, проговаривал он дальше, и прямо видел, как могучий старик поднимает над панцирем сильную клешню и щелкает ею — берегись, отхвачу лапку, только сунь! Краб!

А с собачищей было еще завиднее. Потому что прибегала она не одна, а тащила за собой невиданной красоты существо, названия которого Раскозяй не знал, но зато знал другое — существо подарило собачище имя! И теперь лохматая не просто собака (что само уже в сто раз прекраснее ста раскозяев — со-ба-ка), а красиво и плавно — Альма.

— Альма! — кричало существо, еле успевая за лохматой собачищей, и кажется, сердилось, — Альма, я кому сказала, стоять! Сидеть, Альма!

Альма не слушала, носилась по утреннему пляжу, только песок летел фонтанами из-под толстых лап. А потом свешивала язык, садилась и когда существо обнимало толстую шею, шлепало этим своим языком прямо по розовой круглой щеке. И скалилась, слушая смех.

Раскозяй тоже слушал, но прятался, сидел в зарослях осоки, держа стебли перед собой лапками, и выглядывал. Вздыхал от зависти. Ему бы такое красивое существо, как толстой собачище Альме. Он бы никуда от него не убегал. Стоял бы, когда оно просит. Сидел, когда надо. Даже лежал бы, хотя лежать на песке Раскозяй не любил, его восемь круглых глазок не закрывались, и чесались от мелких песчинок.

Однажды, когда Раскозяй упечалился до полного отчаяния, он вдруг нашел на низкой ветке куста еще одного смешного. И встал, разглядывая и поворачиваясь то одним круглым боком, то другим. Надо сказать, что шеи у Раскозяя не было, потому, чтоб рассмотреть нужное, ему приходилось вертеться, даже уставал сильно, если попадалось что интересное.

Смешной был длинным и толстым, спереди (во всяком случае Раскозяй решил считать передом ту часть, которая ела) торчали рога и все тулово пестрело точками и загогулинами.

— Ах, — сказал Раскозяй шепотом. А надо сказать, что голос у него был скрипучим и хриплым, так что, сами понимаете, громко говорить Раскозяй тоже стеснялся.

— Ты кто? Можно, мы с тобой будем дружить? У меня есть чашечка из круглого листа и ложка из длинного. А еще я умею красиво обгрызать сухие веточки, и из них получаются волшебные палочки. Ты хочешь, я подарю тебе одну? Я ее выгрыз вчера, на ней даже слюни еще не обсохли.

Но Толстый и Длинный не обратил на Раскозяя никакого внимания. Он откусил край зеленого листа, сжевал и съел. Откусил еще один, сжевал и съел. Откусил третий, сжевал и съел. Откусил…»

Шанелька судорожно зевнула, закрыла нетбук и, положив его на ковер, свалилась навзничь, повернулась на бок и заснула мгновенно.

Ей снился маленький печальный Раскозяй, который терпеливо ждал, когда толстая гусеница доест лист и, может быть, услышит его слова, сказанные стеснительным шепотом.

* * *

Утро началось поздно и сразу с телефонного звонка. Крис села, моргая и пытаясь понять, откуда ноет виброзвонок. Свесила голову с тахты, нашаривая под краем покрывала мигающий мобильник. И легонько толкнула спящую Шанельку.

— Эй, сонная красавица, тебе сын звонит.

Шанелька с трудом разлепила глаза, тыкая телефоном в щеку с отпечатком подушки. Села, прокашливаясь.

— Тимкин? Ты чего? Что случилось…

— Нормально, мам.

Сын помолчал, и от этого Шанелька проснулась мгновенно, спустила ноги, нащупывая ступнями тапочки.

— Что?

— Сказал, нормально. Тут тебе звонили. Ну, Дима звонил. Твой.

— Подожди…

Она не сразу сообразила, щурясь на мягкий осенний свет, заполняющий просторную комнату. Из ванной слышался шум воды.

— Почему тебе? Он почему…

— Не мне. Домой звонил, на домашний. Говорит, у тебя телефон отключен. Бабушка сразу за сердце. Хотела тебе ночью звонить, я отговорил. Ты что, ты его забанила, что ли?

Шанелька нахмурилась с досадой, откидывая покрывало и зябко поводя плечами. Не та ситуация, чтоб с сыном вести сейчас душевные беседы и что-то там ему объяснять.

— Чего хотел?

— Откуда я знаю. Вроде ничего. Просто спрашивал, куда ты делась, почему не звонишь. Бабушка не стала ему говорить. Решила сперва у тебя, чтоб ты сказала, чего и как.

— Правильно, — одобрила Шанелька, волнуясь и сердясь, — и правильно. Могу я нормально отдохнуть недельку? Без мотания нервов? Вот и все! Я отдыхаю.

— Так чо? Не говорить ему, что ты в Москве?

— Нет! И вообще пусть не звонит! И бабушку не дергает. И тебе, чтоб тоже!

— Не кипишуй, мам. У меня деньги кончаются, на телефоне. Я ей передам.

— Передай. Тимочкин, и поцелуй. Бабушку от меня. И тебя тоже.

— И себя поцелую, — засмеялся Тимка, — Крис тыщу приветов. И поцелуй.

— Но-но!

Крис с чашкой кофе стояла в дверях, внимательно слушая реплики. Пошла впереди Шанельки в кухню, а та влеклась следом, сердито пересказывая неуслышанное. Садясь в угол рядом с клеткой Мориеси, расстроилась, тоже беря со стола чашку горячего кофе:

— Нет, ну я не понимаю. Он полагает, что теперь можно постоянно всех нас дергать? Слов не понимает, да? Черного списка не понимает?

— Упорный, — одобрительно заметила Крис, садясь напротив. Солнце кинуло блестящую полосу на влажные черные волосы, — если бы в кино, ты первая бы аплодировала, вот какой, добивается и добьется.

— Почему-то в жизни то, что показывают в кино, совсем по-другому воспринимается. Может, мне начать жить, как в кино?

Они неторопливо ели нарезанный сыр, укладывая ломтики на белый хлеб с маслом, Шанелька цепляла вилкой тонкие кусочки авокадо, жевала вдумчиво, запивая вкусное горячим сладким кофе. Просыпалась потихоньку уже по-настоящему.

— Как именно? — уточнила Крис, что-то обдумывая.

— Ну… ну я не знаю. К примеру, бегать топиться в пруд. Или там, шлепать босиком по лужам, мотая в руках босоножками, а пенсионэры будут провожать меня взглядами, смахивая непрошеную слезу. Еще, а что еще? Написать картину, она покорит мир, и тут опа-опа, увидит ее Димочка Фуриозо, просветлится и станет петь под окнами серенады.

— Тебе уже пел. Череп.

— О черт. Нет уж. Не хочу больше.

— А с тапками в руках дошлепаешь как раз до местной дурки. Или сляжешь с воспалением легких. А пенсионэры забудут про тебя тут же, сразу выпьют и в свои шахматы шпилиться дальше будут.

— Какая ты неромантичная, — расстроилась Шанелька, — и вообще. Что там сегодня по плану? Поплакать о Диме и несвадьбе я успею и дома, я себе поклялась, что у тебя все выброшу из головы. Только танцы, только хардкор!

— Кандидаты, претенденты, соискатели, — подсказала Крис, — соперники и воздыхатели.

— Нет. Не хочу. Не же-ла-ю! Будем отдыхать бабским коллективом в составе двух баб-с. И по вечерам втроем — с принцем.

— Хорошо, — согласилась Крис, — сегодня просто гуляем. День прекрасный, ты у Тимсона не спросила, там дождь? Потому что ты сюда точно привезла хорошую погоду. Едем в центр, Арбат, улицы, в кафе посидим, в парке пройдемся. Форма одежды — стильная аутдорная, обувь удобная, чтоб к вечеру ноги не отвалились. Фотик возьмем и будем себя кругом и везде снимать-снимать.

— Да! И ни на кого глядеть не будем! Только сами!

Когда уже выходили и Шанелька встала у лифта, переминаясь блестящими вишневыми полусапожками под узкими брючками, Крис хлопнула себя по лбу.

— Спускайся сама. Мне нужно Сашке быстро звякнуть, походи там под кленами, полюбуйся. Я через десять минут.

Лифт, гудя, увез Шанельку. А Крис, прикрыв входную дверь, встала в прихожей, разглядывая себя в зеркало и покусывая блестящие губы, прижала к щеке мобильник.

— Алло? Квартира Клименко? Тимсон, ты? Это Крис. Слушай, я насчет Димы. Угу, ладно, давай бабушку и дуй по своим делам. Татьяна Васильевна, это Кристина. Все прекрасно, да. Я вот что хотела, спросить.

Шанелька бродила внизу, у тишайших золотых кленов, шуршала ногами по чеканным листьям, таким драгоценным, что и наступать страшно. Задирала голову, становясь у ствола и просматривая через тысячи одинаковых золотых звезд сочное синее небо. И быстро оглядываясь, не видит ли кто, трогала шершавые стволы рукой, прикладывала ладонь, будто слушала кожей.