Шанелька и Крис [СИ]

— Да?

— Рисуй давай лицо, а то опоздаем. Нам еще с Азанчеевым встретиться, на Лубянке, он обещался в маленькой галерейке выставку интересную показать. Обещался мне, а тут мы как раз вместе.

— Сплошной культур-мультур, — восхитилась Шанелька, припав к зеркалу и приступая к «рисованию лица», — вот так и нужно приезжать в столицу. Театры. Выставки. Концерты! Криси, мы правда, пойдем в консерваторию? Правда, на симфонический оркестр?

— Ты же хотела. Я заказала билеты.

— Я тебя люблю. Знаешь, это как с картинами. Можно тыщи раз смотреть на репродукции и это будет, как тот сосед с пятого этажа, который напел Карузо, и оказалось — ничо особенного. А потом увидишь саму картину и пропала в космосе, который в ней. Я никогда не слушала симфоническую музыку живьем. А сейчас так хочется, как беременной соленого огурца. И картин тоже. И настоящих хороших книг. Как по-твоему, это что?

— Наверное, это в тебе человек нарождается. Не в смысле беременности. А ты сама настоящая. Наверное, из-за того, что ты, наконец, стала делать что-то свое главное.

— Из-за Раскозяя, — пробормотала Шанелька, отводя от лица щеточку, чтоб не ткнуть в глаз.

— Чего?

— Нет, ничего. Я потом.

А потом они торопились на остановку, и после, уже в пределах Москвы, миновав скучные места, полные пыльных промышленных зданий и столбов, вдруг, посреди парка, очутились в настоящей золотой метели. Падали листья, срываемые легким ветром, так густо, что лепились к окнам автобуса. И за ними, за их растопыренными ладошками творилась яркая круговерть, вспыхивающая в красно-золотом вечернем уже солнце. Люди смеялись, вставали с мест, чтоб разглядеть получше. Автобус ехал медленно, потом вовсе затормозил и встал в очередной пробке, но никто не возмущался, все тянули к стеклам мобильники и планшеты, переглядывались, показывая совсем незнакомым, что получилось, качали головами, сожалея — там, вокруг, все было намного роскошнее и радостнее, огромнее и значительнее, чем умели снимать встроенные камеры.

Шанелька, тоже смеясь, оглядывалась на лицо Крис, освещенное сказочным золотистым светом. И та улыбалась в ответ, тоже пытаясь сфотографировать яркую осеннюю метель.

Позлащенный, думала Шанелька, все вокруг позлащенное. Мне показано еще одно слово, я его знала, но как репродукцию, знала, что оно означает, но как это выглядит в реальности, не видела никогда. Такой вот подарок.

После автобуса они ехали в метро, качались, улыбаясь в грохоте и потому молча. И выскочив, выбрались на поверхность, снова нырнули в подземный длинный переход. Вместе с ними толпой шли люди, толкали их плечами, в одинаковом ритме шелестели шаги. Прислушиваясь, Шанелька вдруг насторожилась. Издалека, откуда-то из-за поворота, тянулась, как мягкий сквозняк, тонкая скрипичная музыка.

— Красиво как. Ты слышишь?

— Ага. Музыканты в переходе. Там на перекрестке постоянно кто-то играет. Мы уже опаздываем, Нель-Шанель.

— Да, — Шанелька прибавила ходу, оглядываясь и держа ухом исчезающую мелодию. Как тонкую ниточку, что выскальзывает из пальцев. Шелковую.

«Она жила одна, у подножия высокой горы, увенчанной снежной шапкой. По утрам уходила на горные поляны, куда не поднимался никто, потому что никто не знал туда дороги. Там жили невидимые пауки, совсем нестрашные, прозрачные, с медленными аккуратными лапками. Она приносила им кусочки яблок, сваренных в меду, бережно укладывала в утренние паутинки, раскинутые радужными веерами. И после брала кончик шелковой нитки, сматывая в маленький клубок. Один золотой, как утреннее солнце. Другой — зеленый, как свежие листья. Третий — полный небесной синевы.

Днем, сидя у светлого окна, сплетала нитки в чудесный поясок, узорчатый, и он переливался радужным орнаментом. Плела и пела тихонько, а когда уставала, поднимала глаза. Там, за поляной темнел лес, в него уходила дорожка, терялась, а после показывалась, уже на склоне горы. И снова исчезала, среди белых пятен горного снега и зеленых пятен крутых луговых склонов.

Дважды по два года назад ей приснился сон. Показалась на горной тропке маленькая фигурка, приближалась, потом пропала. А через малое время на поляну из леса вышел прекрасный охотник, в шапке с огненным пером, с луком на плече. И улыбкой на алых устах.

— Как доплетешь самый красивый свой поясок, так и придет к тебе суженый, — проговорил сон, — но смотри, самый-самый красивый, самый настоящий, самый главный»…

Глава 5

Наверху уже стояли городские сумерки, яркие, расцвеченные огнями реклам, фарами машин и фонарями. У небольшого здания, украшенного кокетливой белой колоннадой, ждал их Азанчеев, стоял красиво, в распахнутом длинном плаще, вертел в пальцах очки в тонкой металлической оправе. Слегка поклонился в ответ на приветствие. Благожелательно оглядел смущенную Шанельку и указал на массивные двери в резьбе и бронзовых накладках.

— Нам сюда. Девочки уже закрылись, но нас ждут. Вернее, оставили бабушку-смотрителя, будет смотреть, чтоб мы не увели.

— Картину? — удивилась Шанелька, поднимаясь по мраморной недлинной лестнице на второй этаж. На стенах вдоль перил были развешаны полотна, исчирканные стремительной кистью. Будто летели куда-то.

— Ну, — Азанчеев рассмеялся, — увидите сейчас.

Шаги прошелестели по лестнице, считая ее последние ступени, разлетелись шепотным эхом по залу с невысоким потолком и круглыми, почти чердачными окошками.

— О, — сказала Шанелька, оглядываясь, — о!

Крис повернула ее, заботливо подталкивая к первой картине у лестницы:

— Начнем?

На стенах жили коты. Рыжие, черные, белые и полосатые, увенчанные усами и усищами, несли знаменами хвосты или скручивали их кренделями. Были не нарисованы, а скорее — мазаны, яркими почти детской смелости мазками кисти. Таращили желтые и зеленые глаза. Лежали на подоконниках, вылизывая лапы, сидели у ног сдобных красавиц и на коленях печальных мужичков, прыгали с крыши дома на крышу соседнего, летя в небе, усыпанном звездами и украшенном ваточными облачками.

— Собрание наивного искусства, коллекция — собственность галереи. Коты, — пояснил Азанчеев, медленно передвигаясь следом за спутницами и глядя больше на них, чем на картины.

— Нравится?

— Что? Да, — рассеянно отозвалась Шанелька, — прекрасные какие. Смешные. А вот Пушкин!

— Там еще Леннон с гитарой, весь в котах, — позвала ее Крис, — вот жалость какая, почему крысиков рисуют меньше? Нет, их много рисуют, но такой коллекции нет. Я бы себе…

— Вот! — Шанелька встала перед небольшим полотном, на котором иссиня-черный атласный кот сидел, прижимая к животу рыбу. Рыба улыбалась, изогнув хвост. «Дружба» — гласила надпись на толстом боку в цветной чешуе.

— Вот! Это же Темучин, как он есть!

— На баклажан похож, — сообщил за ее спиной Азанчеев.

— А он и есть баклажан, — согласилась Крис, — я тебе кину пару картинок, снимала летом. Похож, правда.

— Его хочу. То есть, картину эту хочу. — Шанелька огляделась, вздыхая, — а еще эту, где рыжий с красавицей, и эту, с полосатым хором на ветках. И во-он…

— В тебе спал коллекционер, — засмеялась Крис.

Азанчеев поднял палец:

— Вот для этого и бдит бабушка-смотритель. Чтоб не вынесли котиков, не помня себя. Шанель, вы как, сумеете выбрать одну картину? Я позже попробую договориться.

— С баклажаном, — поспешно сказала та, но снова стала оглядываться. Из круглых окошек падал вечерний, уже полный цветного электричества свет, и смешивался с неярким внутренним светом, не трогая картин, каждая из которых была подсвечена своими тайными лампочками.

— Или с рыжим? Или та, где много котов! Нет, я не могу!

Смеясь, они походили еще, и наконец, посмотрев на часы, снова стали спускаться по лестнице. Попрощались с «бабушкой», которая оказалась стильно одетой пожилой дамой, с обычным, впрочем, вязанием на худых коленях. И вышли в яркое городское электричество и вечерний шум.

— Я бы вас довез, но боюсь, застрянем, — Азанчеев извинительно развел руками, — вместо спектакля придется сидеть в машине. Так что, в метро и немного пешком.

— Пешком, — согласилась Шанелька, — вечер какой дивный.

После метро неторопливо шли сначала вдоль шумной широкой улицы, потом свернули в переулок, полный людей и витрин. И скоро оказались у ряда высоких стекол, с развешанными на них афишами.

— Там каждая картина уже готовая сказка, — Шанелька держала Крис под руку, приноравливаясь к шагам, — просто вот, смотри и записывай.

— Будешь писать про котов? Как Вася Ложкин их рисует?

— Нет. Про одних только котов неинтересно, вокруг столько всего, — Шанелька понизила голос, стесняясь внимания Азанчеева, тот уже открыл высокую дверь, ждал, пропуская девочек вперед, — Криси, у меня такое чувство, будто меня разорвет изнутри. Так много всего. Смешно, да?

— Нет. Это очень хорошо. Ты не торопись, пусть все само.

— Я постараюсь.

Крис почти вошла, но оглянулась на отставшую подругу:

— Шанель?

Та, вдруг шагнув в сторону, присела на корточки, всматриваясь в угол зарешеченных ворот.

— Что нашла?

Среди жидких кустиков сорной травки сидел котенок. Тощий подросток, с ночными темными глазами, кажется, белый, замурзанный донельзя. Мяукнул еле слышно и обхватил лапами протянутую руку Шанельки.

— Вот блин, — расстроилась она, — ничейный. Сирота. Смотри, худой какой.

— Вот блин, — повторила за ней Криси, тоже присаживаясь на корточки и отправляя за спину сумку на ремне, — ты снова нашла себе головную боль. Может он тут, дворовой? Сидит же внутри.

— Угу. А чего не кормят тогда? И у нас нечего дать дитю.

Шанелька бережно отняла руку и выпрямилась, оглядываясь. В десятке метров Азанчеев несколько нервно придерживал двери, пропуская поток зрителей и кивая в ответ на благодарные кивки.

— Пойдем, Нелькин, а то Валерке скоро на чай начнут бросать. Купишь в буфете сосиску, когда выйдем, угостишь котика. Норм?

— Валерке? — удивилась Шанелька, — а, да, Валерке Аксенычу. А там точно сосиски есть?

— Обязательно.

— Ты нас тут жди, — строго сказала Шанелька подростку, — мы придем, через… а сколько времени спектакль? Три часа? Ого. Ладно.

Они повлеклись внутрь, и Шанелька оглядывалась, хмуря светлые брови.

В мягко освещенном холле, увешанном большими снимками актеров и сцен спектаклей, Азанчеев одобрительно кивнул белому платьицу Шанельки и шелковой тунике Крис, указал рукой на вход в зрительный зал.

— А буфет, — спросила Шанелька, — он где? Там? Хорошо…

Крис что-то высматривала в толпе, спохватываясь, улыбалась на разговоры Азанчеева. Уселись в мягкие кресла, Шанелька, пропустив спутников, села у прохода, пряча в сумочку свой номерок.

И через полчаса, увлеченная театральным действом Крис, заметила, наконец, что ее кресло пустует.

— Вот блин, — повторила шепотом, и тронув локоть Азанчеева, тоже шепотом извинилась. Вышла, стараясь не стучать каблуками.

Заглянула в стильный буфет, где за стойкой беседовали бармен и официантка, а за столиками сидели пара человек, попивая что-то. И, пересекая холл, вышла на улицу, простукала к давешней решетке, пожимаясь от зябкого, ночного уже ветерка.

— Так я и думала.

Шанелька повернулась, прижимая к распахнутой куртке котенка, опустила руку с зажатой в ней обгрызанной сосиской.

— Платье перемажешь, — ласково сказала Крис.

— А ты замерзнешь. Чего выскочила просто так?

— Пойдем обратно? Интересно же.

— Криси. Ты иди. Я тут. Погуляю. Туда ведь с котами нельзя?

— Нельзя, — согласилась Крис, — а он тут посидит. Нет?

— Там собака. Лает. Он туда боится. Тетка выходила, сторожиха, сказала, кто-то оставил. Прикинь, он домашний был, ошейник от блох на нем. Кто-то просто выбросил, около театра. Юного зрителя. Наверное, думал, может, какой юный зритель подберет.

— Вместо него пришла юная зрительница Шанелька, — резюмировала Крис, — черт, я задубею совсем. А сторожиха не покормит?

— Собачища, — печально сказала Шанелька, суя подкидышу кусочек сосиски, — тетка сказала, не уследит, порвет напрочь. Криси. Ты иди. Я погуляю. Вечер хороший, а потом вы выйдете, и мы, ну… мы придумаем чего.

Крис обдумывала что-то, временами оглядываясь на освещенный вход в театр. Обхватила руками совсем замерзшие плечи.

— Нет. Нужно, чтоб ты тоже посмотрела. Что за фигня, я так радовалась, что мы вместе. Спектакль. Виктюк. «Служанки»! Так. Суй своего недоросля под куртку. И чтоб не пищал, ясно?

Шанелька кивнула, устраивая находку под мышкой и гладя другой рукой крошечный лоб с острыми ушками.

— Лучше б не надо, — попросила уже в спину подруги. Но та неумолимо распахнула двери и обе уверенно вошли, на входе в зрительный зал показали билеты.

— Мяу, — сказал котенок из-под куртки хриплым тонким голоском.

Крис поспешно раскашлялась, стараясь погромче. Билетерша с негодованием посмотрела вслед их темным спинам.

На сцене двое мужчин, в перьях и мехах, принимали текучие позы, швыряли в зал изысканные слова, застывали так, будто они сами орнаменты из перьев, лент и мехов. Пережидали аплодисменты и снова выпевали слова, язвительные и томные.

А Шанелька пыталась успокоить подкидыша, который старался выбраться, тоненько мяукая и корябая ее платье растопыренными коготками.

— Сосиска, — воззвала она к подруге быстрым шепотом, — кончилась! Ай!

— Что?

— Царапучий.

— Девушки! — строго сказали им из соседнего ряда.

Крис поднялась и, пригибаясь, почти побежала в буфет. Азанчеев, смеясь и хлопая, пару раз с удивлением посмотрел на Шанельку, которая через пустое кресло от него застыла в туго запахнутой куртке, с мученическим лицом кусая губу.