Шанелька и Крис [СИ]

Кричала женщина, вернее, голос был высоким, девичьим, с нотками режущей ухо истерики в нем.

— Я вас вижу! Подождите! Я щас!

— Теперь нас все видят, — сказала Крис, — до самой, наверное, Обираловки оглядываются. На вопли.

— Это Марианна, — обрадовалась Шанелька, которая уже устала ждать, когда же приключение начнет совершаться, — бежит.

И закричала в ответ, с удовольствием слушая как бросается над водой эхо, увязая в тяжелых ветвях сосен:

— Осторожнее! Марианна! Мари-А-нна!

Фигурка приближалась, прыгая неровно, как заяц, то путаясь в траве, то боком протискиваясь в узкостях между холмиков, заваленных буреломом.

— Что-то я вспомнила, пока кричала. У меня приятельница жила в девятиэтажке, дома новые, двор пустой, гулкий, как колодец. Так ее соседка каждый день выходила на балкон, здоровая такая тетка-грузинка, набирала воздуху и орала вниз, с тирольскими переливами:

— Э-НЕ-ИИИИ-ДААА!

А снизу эхо такое… Дочку звала, из песочницы. Я себя чувствовала, как в античном мифе.

Шанелька набрала воздуху и заорала снова:

— МАРИ-ААА-ННАА!

Фигурка споткнулась, взмахивая руками, пошла медленнее, и уже было видно — совсем бледненькое растерянное лицо с испуганными глазами.

— Напужаешь детку. Флейту свою забудет, с какой стороны трясти, — упрекнула Крис радостную Шанельку, — что она вообще тут делает, спрашивается?

Шанелька ехидно хмыкнула, но честно пожала плечами.

— Извините! Пожалуйста, извините! — девочка переводила глаза с немного хмурого лица Крис на оживленное лицо Шанельки, тонкие брови умоляюще поднимались домиком, и губы уже знакомо кривились.

Потом Марианна спохватывалась, пытаясь изобразить приветливую улыбку, но быстро о ней забывала. Под копнишкой русых волос, забранных концами в яркие карандашики, острое лицо казалось мордочкой мыши. Такой, сказочной мышки, прикинула Шанелька, чуть отступая, потому что девочка явно обращалась не к ней.

— Пе-о-о… — завела и сглотнула, поправилась, — Просперо, он. Он в вас влюбился, Кристина… — подумала секунду, припоминая, и лицо осветилось улыбкой, — Андреевна!

— Че-го?

Шанелька за ее спиной сдавленно хихикнула, но на всякий случай быстро сделала лицо серьезным, докторским «на что жалуетесь, пациентка». Но Крис не повернулась.

— Да. Да! Вы же видели, у него рука, но, когда вы сидели, слушали, играл. Как он играл! Для вас играл, Кристина… Андреевна! Неля… извините, я не знаю отчества…

— Можно без них, — махнула рукой Крис.

— Да. Конечно, да. Я просто. Это из уважения, вы не подумайте. Что. Вот…

Она замолчала, переводя дыхание. Маленькие руки мяли молнию куртки, другой, самой обычной, флисовой с большим карманом на животе, пальцы жикали бегунком молнии, гоняя его вверх и вниз.

— Нужно скорее, — убедительно рассказала она дальше, — сейчас прямо. Я его знаю. Если уедет вот так, пропало все. Пойдемте же!

— Ничего не поняла. Куда пойдем? — Крис пожала плечами, переступила по траве кроссовками.

Вдалеке кто-то снова заорал, радуясь находке «какой мухомор, большой какой, красный!». Вот-вот, подумала Шанелька, тихо веселясь, красный, большой, откуси, девочка, с этого боку, и к тебе прибежит влюбленная Марианна, дарить своего суженого.

— У них выездное выступление! — руки бросили молнию и в одной оказался маленький потертый мобильник, — надо скорее, уже ехать совсем скоро, им. Автобус придет! Через два часа!

Наконец, Крис оглянулась за помощью к подруге. Шанелька важно закивала головой, ступила вперед, обходя обеих.

— По дороге расскажешь, да? Мы на машине, быстро доедем.

— Нам тут еще. Мы же хотели — гулять! — возмутилась Крис, не двигаясь с места.

— Криси! Там интересно, ну ты что, не хочешь помочь великолепному Просперо Гарсиа! Или — Гарсии?

— Великолепному, — шепотом согласилась Марианна, и по лицу с ярким пятнистым румянцем было видно, самому великолепному, конечно, и как прекрасно, что умная взрослая женщина это понимает.

Крис оглядела окрестности, так внимательно, будто хотела запомнить каждую кочку и каждый куст. Вздохнула и направилась следом по узкой корявой тропке. Марианна торопилась впереди, постоянно оглядываясь, и тогда Шанелька ловила ее локоть, боясь — упадет. Потом отступила, чтоб идти последней.

— А то шею свернешь. Ты только громче говори, чтоб мне тоже слышно.

— Да! — звонкий голос путался с дрожащими монетками осиновых листьев, на него оглядывались гуляющие, яркими пятнами мелькающие за тонкими деревцами.

— Я ужасно боялась. Но рука целая. Но ушиб. Вы же видели, сильный такой. Нужно беречь. Но когда вы. Вы сидели там. На стуле! Перышко вдруг все превозмог. Ой, тут кочка. Не упадите. Я не слышала, чтоб так играл. Вообще никогда.

— Ты бы видела этот стул, — вполголоса сказала Крис поспешающей следом Шанелька.

— Я подумала. Вот! Вот оно! Ой. Вот оно!

— Хде? — вдруг поинтересовался из-за куста мужской, крепко хмельной голос.

— Найдете, — утешила его Крис, минуя куст.

— Это катарсис. Это — просветление! Я читала. И еще Пал Сигизмундович рассказывал, на первом еще курсе. Я всю ночь, как в небесах. А сегодня…

— Осторожнее! — Крис подхватила рассказчицу, толкая через торчащий корень, — убьешься!

Дальше тропа была пошире и обе пошли рядом, очень быстро, а Шанелька торопилась, почти прилипая к их спинам на ходу.

— Он угас. Молчит. Но я вижу же! Он на стуле вашем сидел, все утро. И гладил.

— О Боже, — Крис тоже споткнулась.

Шанелька прихлопнула рот рукой.

— Спинку, — уточнила Марианна, — и эти, подлокотники. Не стал пить чай. Не стал вообще ничего. Ну как он поедет? Там такие музыканты. Эти концерты, семь выступлений, в разных городах, афиши уже. Я так гордилась.

— Вы что, хотите меня погрузить в футляр и возить с собой?

— Вместо контрабаса, — подсказала Шанелька, скисая от смеха.

— Нет же. Я и сама смогу только на один концерт попасть, у меня занятия, и практика, в ансамбле.

Она умолкала и снова говорила, заглядывая в серьезное лицо Крис, а та на ходу вынимала ключи, невдалеке пискнула их машина, открываясь.

— Но, если вы придете. Сейчас. Побудете с ним. Чтоб он знал, вам важно. Как он умеет. Он все тогда сможет. По-настоящему. Понимаете, да?

Шанелька забежала с другой стороны, тоже просительно заглядывая в лицо подруги. Крис покачала головой.

— Он играет чудесно.

— Видите? Вот!

— Подожди. Может быть, он просто устал. Да скорее всего. Смотри, работа, драка, ментовка. Потом всю ночь музицировали. Теперь вот…

— Да нет же! — голос Марианны возвысился, руки снова смяли край куртки, но видимо, напряжение было слишком большим. Лицо опустилось, руки повисли вдоль бедер, затянутых в старые джинсики.

— Я его знаю. Мы же не зря женимся. Не просто так.

Она подняла страдающие глаза. Повторила:

— Знаю. Все так, как я вам. Сейчас.

Крис кивнула, показывая на переднее сиденье. Уселась сама, мотор уютно заворчал. Шанелька взялась руками за спинки их кресел, внимательно слушая.

— Я тебе верю. Но что значит, побыть с ним? Надеюсь, э-э-э…

— Нет, — замахала руками Марианна, — не надо, я понимаю, у вас, конечно, же, бойфренд. Какой-то.

Уточнение сказало о несказанном: кто может сравниться с несравненным Просперо, какие-такие бойфренды.

— То есть, мне нужно снова воцариться на вашем стуле и милостиво слушать, как твой возлюбленный сыграет. И уедет?

— Да, — с сомнением согласилась Марианна, показывая, куда выезжать из рощи, — я думаю, да. Ну если, конечно, он не захочет, но вы же сказали, у вас бойфренд.

— Только стул, — решительно пресекла самоотверженные размышления внезапная муза испанского кабальеро, — никаких «захочет — не захочет». С ума сошла совсем.

— Я музыкант, — обиделась Марианна.

И замолчала. Шанелька кивнула, обдумывая странную, такую, казалось бы, смешную беседу. И новыми глазами посмотрела на русые волосы, худенькую скулу и решительный кончик носа — больше с заднего сиденья ей не было видно. Вот она сидит, такая по уши влюбленная. И в своей любви боготворит не только уши своего Перышка, глаза своего Перышка, его плечи, шею, ключицы, прочие члены и сочленения, не только привычки и характер, а в первую очередь — его талант, его главное дело жизни. Это одновременно трогательно, и немного неловко видеть. А еще печально той циничной от опыта печалью, что кивает, это у них до первого ожога от жизни. Он обманет, или она не сдюжит. Или еще что, такое обычное. И все развалится. А если и дальше она останется в этой своей пылающей чистоте, что скажут опытные, печально-циничные? Скажут, ах, глупа, снова и снова ищет себе грабли, наступить, одни и те же.

Глава 11

Комната в захламленной и затоптанной трешке оказалась неожиданно уютной. Сумрачная из-за густо-облиственных веток, забивающих окно по самым стеклам, а еще — высокие шкафы с темными дверцами и такими же темными стеклами. Высокий потолок с древней люстрой, увешанной вытянутыми стекляшками-сосульками. Но вдоль пустой стены мягкие диваны, укрытые темно-красными узорчатыми покрывалами, пара кресел и перед ними — низкий и длинный журнальный столик с чашками, полными темного же чая. На стенах горели два светильника в виде пришлепнутых кучерявых тарелок, матовые. И казалось Шанельке, все они находятся внутри старого саквояжа, такого — коврового. Ковро-вый сак-вояж, повторила мысленно, усаживаясь в кресло, и оно приняло ее мягко, уступчиво, топя в себе и задирая ей коленки. Шанелька позволила креслу расположить себя, как ему удобно, порадовалась, что удобно и ей. Погладила отполированные многими ладонями подлокотники и обратила взгляд к тому самому, несколько раз помянутому стулу. Снова разулыбалась. Это не стул был, а настоящий трон. Стоял высокой спинкой к высокому окну, поблескивал завитками резьбы по закругленной верхушке и выгнутым лебедиными шеями подлокотникам, круглил тугое бархатное сиденье.

В общем длинном коридоре кто-то ходил, в дальней кухне смеялись, болтали, вдруг свистел чайник, хлопала дверь в санузел. Там Шанелька уже побывала, познакомилась с таким же высоченным потолком и веревочным ковриком на полу в шестиугольных плитках-картинках. На удивление чистый фаянсовый унитаз казался в туалете космическим пришельцем и хотелось вместо него увидеть нечто стимпанковское, с надраенными медяшками и сиденьем красного дерева. Зато ванная комната оказалась как раз студенческой. Вся увешанная сохнущими носками, цветными полотенцами, заставленная тазиками с мокрым бельем, в углу — корзина, с крышкой, безнадежно раззявленной, оттуда свешивалась пара джинсовых штанин — разные. И батарея зубных щеток на заляпанной мылом стеклянной полочке. На зеркало была прилеплена большая прозрачная наклейка с мрачной мордой чудовища Франкенштейна, криво сшитой по мимическим линиям, ужасно небритой.

Сейчас ванну занимала Крис, мыла руки и поправляла волосы. А вернувшись, прямо направилась к трону, села, величественно улыбнувшись Шанельке и перевела взгляд на дверь в квадратах матового стекла.

— И куда все делись?

— Ваше королевское велицво готово вкушать сладостные аккорды? — уточнила Шанелька, возясь, чтоб сидеть еще уютнее.

— Вполне, — согласилось велицво, — и поскорее бы. А то, тащила чуть не за шиворот, и вдруг испарилась.

Хлопнула входная дверь, исполнив скрипучую музыкальную фразу. Затопали в прихожей шаги, заглушаемые возней и негромкими поначалу словами.

— Привела, — обрадовалась Шанелька.

— Нормально я, — стал громче недовольный, изрядно капризный голос, — да чего ты вцепилась, Марьячка. Полно еще времени. Успел. Успел бы.

— Я весь парк… — голос девушки был тише, и не договорив, она с готовностью замолчала, когда возлюбленный Перышко перебил, продолжая капризничать.

— Я хоть там побыл бы! Как надо. Чем торчать тут. С твоими недорослями.

— Перо, а в зубы не хошь? — добродушным басом осведомился кто-то, специально для вопроса протопав из кухни в прихожую, — скажите, цац какой, каприз нумер тринадцать.

Вопрос был слышен хорошо — в комнату, распахнув двери, вошел не-испанец Васька, неся поднос с чайником и печеньем, ногой попытался двери за собой захлопнуть.

— Это наш альт, — представил заочно обладателя добродушного баса, — они все время цапаются.

Он устроил поднос на столе, постоял, оглядывая чашки, разбросанные ложечки и банку с сахаром. Видимо, решив, что свою порцию гостеприимства выполнил, повалился на ковровый диван рядом с креслом Шанельки, мелькнув полосатыми носками. Задрал к ней перевернутое лицо, обрамленное толстыми косками дредов.

— Чай там. Сушки. Баранки которые.

— Спасибо, — отказалась Шанелька, — я попозже.

— Марьячка его с парка вытащила. У Перышка там любимый дуб. Для страданий. Он еще не знает, что вы тут. Счас будет сюрприз.

Коньков что-то замурлыкал, опереточное, покачивая ступней на колене джинсовой ноги.

Недовольный голос приближался. Шанелька села удобнее, чтоб в сумрачном полусвете все видеть.

— И я… — двери снова открылись, голос споткнулся.

Крис улыбнулась, блеснув зубами на затененном лице, руки неподвижно лежали на подлокотниках.

— Крис-ти-на? Это — вы?

Марианна расцвела, заглядывая сбоку в лицо любимого, затопталась, аккуратно подталкивая его в комнату. За их спинами кто-то присвистнул, прошел дальше, что-то сказал в кухне и в ответ несколько голосов рассмеялись.

Просперо, тощий и нескладный, как худая тряпичная кукла, ступил ближе, не отводя глаз от восседающей на троне Крис. И вдруг выпрямился, протягивая руку назад. Там уже парила его скрипка, вынутая из футляра, лежала на ладонях Марианны.

— Время, — вдруг произнес Перышко совершенно деловитым голосом, — сколько там? Осталось.

— Через час и сорок минут. Автобус, — Марианна отдала ему скрипку.

Ушла к дивану и села рядом с Василием, отпихивая его ногу.