Шанелька и Крис [СИ]

— Да, — сказал Просперо, подкручивая что-то, прилаживая скрипку к подбородку и снова убирая — осмотреть, погладить, стряхивая невидимое, — угу. Тогда… это вот.

По комнате, укладываясь на сумрак, поплыла низкая нота, длинный, как вязкая сладкая лента, звук, и казалось, ему так же уютно устраиваться в полумраке, как Шанельке сидеть в кресле, Крис восседать на смешном стуле, похожем на трон, а Ваське валяться, упирая в покрывало вязаные полосатые носки. Нота плыла, и вдруг незаметно сменилась, звук стал выше, вместе с ним выпрямилась сутулая спина Перышка, крепче встала нога, и вся фигура будто вплелась в свет, в музыку, сделалась с ней одним целым, и — засветилось лицо.

«Он, и правда, чудесно играет». Шанелька осторожно искоса посмотрела на девушку. Худенькое лицо, против ее ожиданий, не выражало восторга, и смешной материнской гордости, такой неловко умилительной. Было замкнутым и светилось тоже, будто оно зеркало, отражающее внезапную, но такую ожидаемую красоту мальчика, играющего на скрипке. Это покой, поняла Шанелька, покой, когда — все правильно. Она, эта смешная девочка, нашла свой путь и потому ей не нужно мельтешить, что-то там выражая лицом, или жестами, позой. Вот она, эта полуулыбка, хочешь, скажи — джокондовская, но нет, без ее зовущей загадки и обещания, скорее улыбка Будды…Я тут, и я знаю, что тут — правильно. А ты, если хочешь, узнаешь тоже. Непременно…

Мысли были неспешными, тоже плыли, вплетаясь в ноты, звуки, аккорды. Покачивались в темнеющем воздухе, полном неясных бликов от темных стекол, каких-то рамок на стенках. И шум жизни был слышен, так же, как видны эти блики, очертания, полосы и плоскости. В кухне свистел чайник, кто-то негромко говорил, а еще ходил по коридору, останавливаясь у приоткрытой двери, потом снова уходя. За старыми рамами иногда скребла по стеклу ветка, а за деревом кричали дети и ехали вдалеке машины. Удивительным образом все это не мешало музыке, казалось ее частью. Будто скрипка Просперо собрала мир вокруг себя, как самый правильный оркестр. Играть жизнь.

Скрипка Просперо. Шанелька слушала, потом думала, потом думала и слушала одновременно. В какой-то момент поняла — ее рука лежит на голове Васи Конькова, а после он взял ее ладонь, накрывая свои глаза. Потянул ниже, прижимая к губам. Они шевельнулись, щекоча поцелуем. И отпустил, дыша ей в ладонь. Шанелька вернула руку на его волосы. Устроила там, перебирая толстые коски, как перебирают шерсть на загривке любимой собаки. И вдруг ужасно затосковала по Диме Валееву. Его стриженым жестким волосам, короткому носу, из-за которого у него такой немного странный профиль, по его… да по всему… Она прикусила губу, выпрямилась, бережно убирая руку с копны дредов, чтоб не дернуть невзначай. Тоска постояла перед лицом Шанельки и тихо ушла в сторону, уступая место плавным недодуманным мыслям.

Скрипка Просперо. Прекрасно это звучит, как музыка. Есть «Книги Просперо», так называется фильм, совершенно волшебный, снятый волшебником режиссером по волшебным стихам. В нем — такой же свет, как тут, в этой комнате, где непонятно, как живут, да и неважно сейчас…

Ответом на ее мысли мягкий свет из приплюснутых к стенам тарелок мигнул и погас. В кухне заговорили громче, но кто-то шикнул, и замолчали, шурша шагами мимо двери. Шаги слышались, вплетаясь в паузы скрипичного голоса, и умолкали.

Перед глазами Шанельки, которые видели одновременно сотни реальностей (свет на худеньком лице Марианны, замкнутое спокойствие Крис, ее узкие кисти на выгнутых подлокотниках, зеркало на корявом валуне, призванное отражать тучи и свет, который из них, плечо Димы, когда приподнялся, сбрасывая одеяло… мерцающий красным хрупкий новогодний шар в ладонях Шанельки, облака на склоне горы-приключения, приютившей орла с простертыми крыльями) — перед ее видящими все это глазами проходили какие-то фигуры, осторожно, как в плавном менуэте. Василий оказался спиной, возле шкафа, а потом на корточках у стола. И там загорелся маленький огонек на витой высокой свече в темном, кажется, бронзовом шандале. Мигнул, выпрямился, снова согнулся, укладывая себя на пустоту, отразился в неясных бликах. И стало видно, что в комнате много людей. Свеча отмечала, как входят, приоткрывая двери, и вот уже сидят на диванах, потеснив Василия, а кто-то — на полу, обняв колени. Пара стоит у самых дверей, видна светлая макушка девушки ниже плеч высокого темноволосого парня.

И уходя в тишину, скрипка умолкла. Просперо отнял ее от плеча, опустил вниз, в другой руке повис тонкий, почти невидимый смычок. В тишине сказал, хорошим, совсем не капризным голосом:

— Спасибо, Кристина. Теперь можно ехать.

— Марианне скажи спасибо, — кивнула Крис, — она нас отыскала и убедила.

Перышко засмеялся, обнимая свою Марианну, поцеловал в скулу. Такой — тощий нескладный, с таким же, как у нее, острым худым лицом. Только вместо копны русых волос вились по плечам темные, негустые, схваченные на затылке какой-то шпилькой.

Крис встала, вокруг зашевелились слушатели, и не было так, как на торжественных концертах, никто не хлопал, не подходили пожимать руку и говорить комплименты. Разошлись снова по своим делам, и уже кто-то ругался в прихожей, выговаривая в телефон насчет, почему снова нет света, девушка, в третий раз за день уже.

Марианна прошла к шкафу, отворила высокие дверцы, там обнаружился, видимо спрятанный на время концерта, их студенческий быт: гора постели с комком одеяла, вешалки с одеждой, полка со всякими мелочами.

— Сумка, — нервничая, сказал Перышко, стоя рядом с ней и перебирая вешалки, — моя.

— В коридоре, — доложила Марианна, вынимая тарелки и пластмассовую хлебницу, — сейчас я бутеров сделаю, поедим и провожаться. Кристина, Неля, вам с колбасой?

— Нам уже пора, — поспешно ответила Крис, — у нас еще дело тут. Небольшое.

Шанелька, пугаясь, вспомнила свою руку на голове Васи. Вдруг Крис обиделась? Надо ей как-то объяснить, что это совершенно ничего не значит. Это все музыка, и ее пространство, в котором все вещи, большие и маленькие, избавляются от всякой наносной мути, становятся тем, что они есть. Мы просто слушали. И Василий это понимал. А думала я — про Диму. Оказывается, не важна мне обида на него, главное — найти, разыскать, сказать, ты мне нужен, и еще сказать — я тебе верю. И пусть даже потом грабли размахнутся и врежут Шанельке по носу, это неважно. Важно верно сыграть основной аккорд, а он именно такой…

Но говорить это сейчас нет времени, и неловко при всех. Времени остается только побыть еще немного, потому что тут эльф Вася Коньков, с дивными яркими глазами и прекрасным лицом. Крутится возле Крис и явно хочет побыть именно с ней.

— Я есть хочу, — пожаловалась Шанелька, перебивая собственные суматошные мысли, — Криси, ну полчаса еще, и как раз все выйдем. Вместе. Автобус. А мы поедем. Когда Просперо поедет.

— Да, — обрадовалась Марианна, выставляя посуду на стол.

— Нет, — одновременно с ней проговорила Крис, уже направляясь к двери.

— Да, — в один голос с обеими сообщил Василий, но тут же сориентировался и устремился следом, — тогда я с вами. По делу.

— От скромности ты у нас не помрешь, — издевательски сообщил обладатель добродушного баса, альт, который оказался невысоким крепышом, похожим больше на штангиста.

— Не помру, — похвастался Василий, топчась в прихожей и напяливая свои конверсы.

Шанелька вопросительно смотрела на Крис. А та кивнула, с явным удовольствием.

— Только быстрее, нужно успеть. До шести.

Они попрощались со всеми, кто набился в прихожую, жали чьи-то руки и кого-то хлопали по плечу, с кем-то смеялись над какими-то шутками. Потом пожелали Просперо всяких успехов.

Спускаясь по лестнице, Крис остановилась, поднимая голову к маленькому отсюда лицу девушки:

— Марианна? А ты как вообще узнала, что мы там, на озере?

— А вы сами сказали же. Ночью. Извините, я услышала, и время даже. Когда говорили с…

Крис раскашлялась и, маша рукой, побежала вниз, толкая перед собой Шанельку. Следом прыгал Василий, в такт шагам мурлыкая очередной музыкальный пассаж.

Вот, думала торжествующая Шанелька, что и требовалось доказать. Крис намеренно рассказала, где мы будем, для Конькова, не иначе. А он тормоз, как все мужики, и Марианна его обогнала. Как стоячего.

Через пять минут петляний в тенистых переулках, освещенных через золотую листву желтыми фонарями, они выехали на одну из центральных улиц. И встали перед большой стеклянной витриной с цветными буквами по фасаду ПИЦЦЕРИЯ ДОН ТОМАТО. Ниже под буквами трепыхалась на вечернем ветерке белая бумажка, приклеенная скотчем.

— Здрасте-пожалуйста! — рассердилась Крис, — закрыто, что ли?

Хлопнула дверь, Василий выскочил, подбежал и вернулся, неся в руках оторванную бумажку.

— Ремонт, извините, откроемся через неделю.

— Свинство, — печально сказала Крис.

— И бутеров не пожрали, — сочувственно согласилась Шанелька.

— При чем тут бутеры, — удивилась Крис, разворачивая машину, — эх…

Шанелька промолчала, как бы дипломатично, но не поняв, чего же Крис хотела тогда от пиццерии. Правда, она упоминала какое-то дело, может и правда, деловая встреча сорвалась. Но ей бы тогда просто позвонили. Мол так и так, закрыт ваш оазис помидоров и пиццы.

— Я написал тебе фаду, — вдруг сказал с заднего сиденья Василий.

Машина слегка дернулась, подруги вместе быстро оглянулись, вернее, Крис уставилась в зеркало, а Шанелька просто так.

— Откуда ты знаешь? — Крис вела машину по широкой освещенной трассе, высматривая нужный переулок.

Василий пожал плечами.

— Знаю. И все. Хотел сегодня сыграть.

— Мне завтра на работу, — сказала Крис, перескакивая через целый блок хождений вокруг да около, — рано и сразу в Москву.

— Марьячка сегодня туда едет, вернется завтра. Комната свободная. Оставайтесь.

Теперь уже они вместе посмотрели на Шанельку. Но та покачала головой. В машине было уютно и по-свойски, ехать бы так и ехать. Но если Крис захочет остаться, пусть остается одна, потому что Шанелька не хочет ночевать в людной студенческой квартире, и еще у нее есть одно важное дело, оно требует внимания и сосредоточенности. Вернее, даже два. А если думать о зверях, которые с утра ждут хозяев, то целых три.

— Вы меня на остановку довезите, — попросила она, — если тут прямой есть, я прекрасно доеду. С пересадками ужасно не хочется.

Минуту ехали молча. Василий ждал, придерживая гитару на сиденье рядом. Надо же, удивилась Шанелька, а не заметила, что он с ней. Ну верно, она ему, как рука или нога. Или — сердце.

— Нет, — сказала Крис, уверенно выворачивая к трассе, — если хочешь, вези фаду к нам, утром я тебя до консервы подброшу. А Шанельку не стану одну отправлять, через пол-Подмосковья.

— О! — обрадовался Василий, — так норм, да. Прямо сейчас едем?

— Если тебе не надо чего взять…

— Не-а. У меня все в рюкзаке. И она, — он похлопал по вытертому чехлу.

И вдруг Шанелька засмеялась, вспомнив Марианну, бегущую через кочки и бурелом.

— Марьяччо! Это теперь наш кот. Вот его имя.

— Мариачи, — поправил Василий, — мексиканцы в сомбреро, кстати, очень неплохие композиции есть, у них. Играют на свадьбах и похоронах, короче, на всех жизненно важных моментах.

— Вот-вот. Он же не музыкант в сомбреро. И не Марианна. Поэтому он — Марьяччо.

— Ага, — сказал после паузы довольный Василий и качнул копной дредов, — понял. Он и то и другое, и теперь из этого — третье. Так мы везем имя вашему коту?

Крис снова внимательно посмотрела в зеркало на красивое довольное лицо. Кивнула, улыбаясь.

— Да. Мы везем имя. Коту.

— Круто!

Подъехав через час к знакомой детской площадке, закрытой старыми липами и высокими кленами, Крис вышла и поманила к себе Шанельку, которая топталась, разминая уставшие от долгого сидения ноги. Сунула ей в руку ключи:

— Тут в двадцати минутах за городом дача у Ольги Павловны, помнишь, я тебе рассказывала, сотрудница наша, на цветах повернутая? За столом мы уже насиделись, я так вообще выше крыши. Ты не против, мы с Васькой поедем, цветочки польем, собаку накормим? Ольга мне ключи отдала, чтоб я пару раз в неделю…

— Конечно! Конечно, я не против. Тем более, у меня тоже дела, ну ты понимаешь.

Крис засмеялась, оглядываясь на смутный силуэт в машине:

— Шанелькин, не сиди опять до утра, со своей писаниной. Я понимаю, но все же. Завтра у нас вечер развлечений.

— Куда повлечемся?

— В ночной клуб. Гламур вместо культур-мультура. Тоже надо. Там электронщики выступают, я уже билеты заказала.

Шанелька тоже посмотрела на окна автомобиля. Сказала дипломатично:

— Если сама не решишь планы поменять, то, конечно же.

— Нет. Не надейся. Должны мы хоть раз за неделю попасть туда, куда я запланировала, елки-палки.

Глава 12

В пустой тихой квартире с появлением Шанельки началась радостная возня. Шурша, звякая и попискивая, забегал по клетке принц Мориеси, а белый котенок кинулся сражаться сначала со шнурками кроссовок, потом с брошенным рюкзачком, потом с лохматыми тапками, потом…

— Марьяччо, — строго сказала Шанелька, поднимая мягко обвисшего кота и прижимая к щеке пушистый бочок, в котором за крошечными ребрышками колотилось сердечко, — ты теперь поименованный кот! Веди себя прилично! Сейчас мы поздороваемся с его высочеством, через прутья! Потом ты посидишь в комнате, а я чуть-чуть погуляю принца по столу в кухне. А еще выносить твой горшок и немножко убрать клетку. И снова хочется есть, такая вот энергозатратная жизнь у нас пошла.

Таская Марьяччо то на руках, то подмышкой, Шанелька, приговаривая пустяки, переделала некоторые из перечисленных дел, закрыла кота в комнате, перекусила, прогуливая взволнованного крыса по столу между тарелок и чашек. И вернув в клетку, убрала со стола, вытащила мобильник и уселась удобнее, углубляясь в дело номер два. Но через полчаса усилий положила телефон на стол, хмурясь. Обида на Диму, который, как думалось ей тогда, трусливо сбежал почти в день свадьбы, была сильной. Такой сильной, что номера его не оказалось даже в черном списке, даже в журнале входящих и исходящих звонков, и все накопленные за полгода общения смски Шанелька удалила, тщательно проследив, чтоб ни одной не осталось. И что теперь? А хотела позвонить. Не выяснять отношений, просто сказать ему — дураку, что поняла, она действительно его любит, и страдает не потому что ей неудобно перед мамой, Тимкой, соседями и знакомыми. Она скучает. По самому Диме Валееву, смешному и красивому одновременно. А дальше пусть он решает сам, что делать и как поступать.

Но телефонного номера Димы Шанелька не помнила. Болтались в голове какие-то цифры, и казалось, они правильные. Вроде бы. Но выскакивали в памяти другие, и она с отчаянием убеждалась, они тоже вроде бы правильные.

Шанелька помахала рукой длинному хвосту, что свешивался из гамачка в клетке, и ушла в комнату, где Марьяччо неутомимо скребся лапами в дверное стекло, негодуя на хозяйку, променявшую его на принца Мориеси.

На полке книжного шкафа нашла блок желтых листочков для заметок, карандаш. Села в кресло и, подложив книжку, записала на первом листочке вспомненный телефонный номер. Внимательно перечитала рядок цифр, оторвала и взялась за следующий.

Через полчаса стол рядом с креслом, а также подлокотники и края вазы для фруктов были уклеены желтыми лепестками. Всего Шанелька выбрала шесть возможных вариантов, подумала и добавила к ним еще три — поменяв некоторые цифры местами.

— Что ж я такой не математик…

Переводя глаза с одного номера на другой, нервно развеселилась. Скажи кому, что десяток цифр, принадлежащих любимому человеку, не сможет вспомнить, ну смешно же. Но с другой стороны, мобильник ей даже не показывал эти цифирки при каждом звонке, откликаясь на пару любых первых букв, принадлежных Диме. Она могла начать набирать «Дима», или «Валеев», а еще — «Фуриозо». И гаджет послушно довершал начатое.

Звонить по сомнительным номерам Шанелька не решилась. И не то, что ей не хватало упорства, но она побоялась, что настроение, вызванное прекрасной игрой Перышка, уйдет, размываясь в беседах с чужими людьми. А рядом нет Крис, которой можно пожаловаться, если что-то пойдет не так. Да и вечер поздний — ошибаться номером.

— Завтра, — сказала она себе шепотом, — завтра я позвоню по всем.

Устроила на коленках нетбук, открыла начатую сказку. В кресло прыгнул Марьяччо, закопался в узкое пространство между пухлой спинкой и Шанелькиным бедром. Замурлыкал, топыря вверх лапы и запрокинув белую, чуть припорошенную жемчужным оттенком мордочку.

— Ты мой красивый, — шепотом сказала Шанелька, — славный котик, смешной, похож на Васю Конькова, такой же веселый и жизнью довольный.

Она вспомнила, как Марьяччо, грязный и дрожащий, кинулся к ее руке и сразу обхватил ее всеми четырьмя лапами, как маленький ленивец, прижался тощим животом. И замурлыкал. Был совсем голодный и замерз, но в ласке его не было требования пожалеть, казалось, он просто обрадовался Шанельке. Удивительно. И прекрасно.

— Куда же тебя девать, котик-бормотик. Везти за три тыщи километров знакомиться с двумя моими котами? Маму придется отпаивать валерьянкой. Ты спишь, что ли?

Она погладила теплый пушистый живот и устроила пальцы на клавиатуре.

Два важных дела уже исполнены. Коту привезено имя, а еще — листочки с номерами телефона. Осталось третье.

«Однажды она проснулась от того, что в дом пришел холод. Одеяло, вышитое яркими квадратами, покрыл легкий, еле заметный иней, и поднимаясь, она подбежала к очагу, разворошила озябшие угли, возвращая тепло. Поставила на решетку начищенный чайник и задумалась, глядя в окно на тучу, сидящую на вершине высокой горы.

Скоро зима. Лес среди темных сосновых макушек уже не блистал свежей зеленью, а горел золотыми и красными пятнами. Кликая, летели белые и черные ожерелья птиц, ныряли в глубину тучи и исчезали в ней, чтоб вырваться с другой стороны, поближе к солнцу, уводящему стаи к югу. Пройдет немного времени, знала она, и к темной туче присоединятся другие, их пригонит северный ветер. Тряхнет, высыпая из мягкого облачного нутра зябкий снег. И он засыплет горы, долины, и все тропки, ведущие к поляне, на которой стоит старый дом, завалит его сугробами по самую крышу.

В погребе дома, знала она — хорошая хозяйка — рядками горшки с диким медом, кадушки с соленьями, миски с мочеными ягодами. В чуланчике ждут зимы крепкие лыжи, и она, как то бывало каждой зимой, побежит ранним утром, подпоясав ладную шубку, в пастушью деревеньку, сменяет в ней веселые лоскутные покрывала на муку, яйца и сладкую патоку.

Но это значит, что до весны не ждать ей охотника из своего сна, ведь зима замкнет гору на ледяные замки, скроет летние тропы.

Весь день хмурились тонкие брови, и губы девушки были сжаты, даже бойким синичкам не удавалось ее развеселить. Она управлялась по хозяйству: почистила горшки и миски, испекла пироги, сварила кашу. Работая, поглядывала на стену, в которой, казалось, запуталось солнце, не сумев выбраться из ярких орнаментов и сверкающих узоров развешанных лент. И наконец, девушка улыбнулась, что-то решив.

Уже садилось сонное солнце. А она, поставив на лавку наплечный мешок, складывала в него еду и пожитки.

Сверток с горячими пирогами. Две фляги с травяным чаем. Теплый платок и тонкое шерстяное одеяло. Огниво с кресалом, мешочек с сушеным горючим мхом. И под самые завязки, — ленты и пояски, дивной красы, все поместились в мешок, туго сложенные, крепко увязанные.

Утром, знала она, совсем ранним утром, когда запоют синицы, прыгая за окном, нужно идти. Самой, потому что ждать не хватит сил. И на стене не осталось места.

На следующий день к полудню она была далеко. Шла, отводя красные ветки и золотые ветки. Прыгала с камня на камень через горную речку, что к вечеру покрылась у бережков тоненьким прозрачным ледком. И в темноте, погревшись у костерка, устроилась спать, завернулась в одеяло, поджала ноги в мягких теплых сапожках. Закрыла глаза крепко-крепко, загадав желание — увидеть суженого, узнать, какой тропой идет. Чтоб не пройти мимо.

Она шла и шла, то поднимаясь на горные склоны, то спускаясь в сумрачные долины, и дом остался далеко позади, а вместо чая во флягах плескалась вода из ручья, и пироги все съедены, кроме одного, треугольного, с лесной голубикой. Сапожки истрепались от грубых корней и острых каменных обломков, порвался рукав шубки, зацепившись о колючую ветку. И наконец, усталая и голодная, девушка остановилась на крошечной горной полянке, на которой нельзя было спотыкаться, а то упадешь и — лететь вниз, в пропасть у подножия великанской горы. Села на поваленное бревно, вытащила пирог с голубикой и услышала, в хрустальной тишине, в воздухе, тронутом свежим тонким морозцем, плачет кто-то. Маленький совсем, печальный.

Держа в руках пирог, она раздвинула почти облетевшие ветки. Увидела маленького волчонка, острые ушки, лохматый хвостик. Раненая передняя лапка.

— Бедный ты мой, — сказала девушка, садясь на корточки, — ну, иди сюда, маленький. Где же твоя мама?

Но волчонок только плакал, повесив хвостик и держа перед собой лапку, и ничего не говорил. Девушка вынесла его к бревну, осмотрела рану, промыла чистой водой и, приложив лист подорожника, вытащила из мешка одну из нарядных лент и перевязала. Потом они вместе ели пирог. А потом малыш запищал, сполз с бревна и захромал обратно в кусты, где мелькала серая шкура и блестели внимательные желтые глаза.

Девушка помахала маме-волчице, малышу, и отправилась дальше. Она уже знала, куда идти. Отсюда, сверху, видны были нарядные домики с красными крышами, очень далеко, в широкой долине, на краю прекрасного озера.

Но идти было далеко, очень далеко и опасно. Слишком круты были горные кручи, слишком узки черные расщелины. На одной круче девушка помогла спуститься маленькому горному барашку и обвязала лентой исцарапанный бок. Из мрачной расщелины помогла выбраться лисенку, огненному, как горящая ветка, и семь лент пропали, связанные друг с другом, истерлись об острые камни.

На опушке последнего леса, густого и темного, девушка оставила последнюю свою ленту, выстелив ею гнездо клеста, в котором горестно пищали озябшие птенцы, и посидела рядом, пока не увидела красногрудую мать-клестиху, что торопилась, неся в клюве шишку и издалека кланяясь девушке за ее заботу.

А в городе шумел праздник. Только дойти до площади, на которой взрывались огненные фейерверки, трещали трещотки, пиликали флейты и скрипки, она уже не могла. Прошла еще сто шагов и села, прямо в свежий, мягкий, такой ласковый и такой холодный снег. Подобрала под шерстяную юбку израненные ноги в рваных сапожках, обхватила себя застывшими руками. И закрыла глаза, клонясь и мечтая, вот бы пришел к ней охотник, ее прекрасный суженый, взял за плечо, поднял на руки, понес к теплому очагу, отогрел и поцеловал.

Открыла глаза, и обрадованная, обняла за плечи того, кто оказывается, уже нес ее, бережно прижимая к себе.

— Ты мой охотник? — сказала шепотом, ничего не видя заплаканными глазами.

— Нет, — ответил ей человек, — какой я охотник, я просто пастух. Совсем ты озябла, нужно тебя отогреть.

Хижина пастуха была совсем бедной, маленькой, но в ней стояло тепло, и в нем, делая его еще теплее, толпились вокруг низкого очага овцы и козы, спал у стены рыжий теленок, и над ним жевала сено важная корова с колокольчиком.

Все это девушка разглядела, когда отогрелась, поела свежего сыра и напилась горячего молока. А пастух сидел у огня, выглаживал мягкой ветошкой блестящую дудочку, и временами, приложив к губам, играл, так, по чуть-чуть, нескладно и потому смешно.

— Завтра праздник кончится. И я уйду на верхние поляны. Пока еще не встала вокруг полная зима. Пойдешь со мной? Я помогу тебе добраться до твоего дома, красавица.

— А охотник? — спросила девушка, — он тут?

— Конечно. Охотник любит праздники, ни одного не пропускает. Утром он тоже уходит. Но мы уйдем раньше, нам дальше идти.

— Нет, — сказала девушка, — не пойду! Я так долго шла. Я встану рано-рано, и побегу на площадь, мне обязательно нужно встретить его и поговорить с ним. Потому что он — мой любимый.

Пастух медленно положил дудочку на колени. Смотрел грустно.

— У тебя совсем порвались сапожки, красавица, в чем же ты побежишь?

— А ты дай мне свои, — поклонилась она пастуху.

— Ты растеряла свои варежки, милая. Руки еще не отогрелись.

— А ты дай мне свои, добрый пастух, — поклонилась она еще ниже.

— Хорошо, — кивнул он, — поспи.

И заиграл тихую песню, совсем печальную.

Слушая песню, девушка заснула. Ей снились прекрасные ленты, вились в светлом воздухе, зажигая кругом яркие искры, и весь мир смеялся, любуясь.

Утром, торопясь, она надела растоптанные большие сапоги, сунула руки в старые лохматые варежки. И побежала, не попив горячего молока, к площади, откуда слышалась провожальная песня и девичий смех.

Солнце выкатывалось из-за густого леса, сверкало тонкими искорками на нежных бахромках первого инея, но крепкий ночной морозец пощипывал щеки, кусал покрасневший нос, не желая отступать.

И вот, выбежав на просторную площадь, она остановилась, смеясь и протягивая руки. Совершенно такой! Тугой зеленый кафтан с медными пуговицами, широкий пояс с кожаной сумкой. Прекрасное лицо с ярким румянцем, шапка с пером, сбитая набекрень, так что видны золотые кудри. И синие, как летнее небо, большие глаза.

Только миг смотрела она на охотника, и потом девушки окружили ее, разглядывая и насмешливо улыбаясь.

— Ты кто? Откуда взялась? Прибежала из старого леса? Чего ты хочешь?

Сто вопросов упали на голову, покрытую истрепанным капюшоном. Но девушка молчала, высматривая за смеющимися лицами одно, которое ей снилось. И красавец, расталкивая подружек, ступил вперед, положил руки на пояс, красуясь.

— Как тебя зовут?

Она молчала, и совсем растерялась. Зовут? Там, в дальней хижине, где она жила совсем одна, говоря лишь с солнцем, ягодами и листьями, с лесными зверями и маленькими птицами, никто не спрашивал ее имени. А сама она его и не знала. С тех пор, как ушел за дальние кручи ее отец, а мать отправилась следом, чтоб найти пропавшего.

— Ой, какие смешные сапоги, — одна из насмешниц выставила вперед ножку в ладном сафьяновом башмачке, так и сиявшем на солнце.

— А какие драные варежки! — всплеснула другая руками в перчатках, вышитых золотом.

— Да ты просто бродяжка-замарашка! Поди в харчевню на Кривой улице, хозяин даст тебе хлебных обрезков и, может быть, разрешит мыть посуду.

Девушка опустила глаза. Спрятала за спину руки в смешных старых варежках, а ноги девать было некуда, но можно на них убежать.

Но как же тогда прекрасный охотник?

— Я могу печь пироги с голубикой, — тихо сказала она, — и плести красивые ленты, и пояса.

— А-ха-ха-ха! — звонко смеялись девушки, крутясь вокруг и вздымая цветные подолы, шелковые синие, суконные зеленые, бархатные красные, — испечь пироги!

— Мой отец привозит в город сладчайшие булки, полные заморского изюма!

— А моя мать выткала мне чудесные юбки!

— А для охотника — купили мне на ярмарке кисет под табак, чтоб я ему подарила!

Охотник кивнул, показывая кисет, пузатый, весь в бисере.

— А я принесла охотнику огненное перо на шапку. Пусть думает про меня там, в дальних горах, и принесет мне подарки!

— А что ты принесла нашему охотнику, слава о котором бежит быстрее, чем вода в горном ручье? Старые варежки? Рваную свою шубку?

Девушка молчала. Нечего было сказать ей в ответ и нечего показать. Пироги она съела в дальней дороге, разделив их с голодными зверенышами, ленты и пояски разошлись, помогая озябшим и тем, кто в беду попал. Даже имени своего не могла подарить она прекрасному охотнику.

И вдруг позади заиграла музыка. Запела тонко, как лесная птичка. Ступил из переулка пастух, встал рядом с девушкой, отнял от губ дудочку.

— Солнечный Летний Лучик. Вот ее имя, потому что летом, на веселых полянках, блестит и сверкает она своей красотой, собирая лесные ягоды.

— Весенняя Капля Росы, вот ее имя. Потому что цветы по весне расцветают от ее песенок.

Пастух взял руку в старой варежке, прижимая к своей груди.

— Осенний Золотой Листок, вот ее имя. Потому что свет ее улыбки озаряет даже черные мрачные тучи, что по осени закрывают солнце.

— И Зимний Хрустальный Колокольчик, вот ее имя. Потому что даже снег под быстрыми ножками смеется и начинает петь звонкие песенки.

Он посмотрел, как слушает его девушка, обнял ее за плечи и засмеялся. А охотник прищурился, заслоняя глаза от внезапных сверкающих бликов. Заохали и заахали нарядные девушки, жмурясь и моргая.

По лесным тропам бежали вниз лесные звери, несли в зубах и лапках яркие ленты, повертывая их к солнцу. А над головой трепетали синички, летели сороки, махали толстыми крыльями важные клесты. И в клювах их вились яркие ленты, прекрасные, как солнечный свет.

Девушка засмеялась, поднимая руки, и поймала одну — самую красивую, почти целую, только на краешке ниточки растрепались, и связаны были неловко, ведь у клеста клюв большущий, им сподручнее шишки лущить, а не тонкие нитки заплетать.

Засмеялся и охотник, кивнул, протягивая руки к подарку. Мрачно нахмурились красавицы, отступая назад в своих поблекших нарядах, подаренных отцами, сшитых матерями и тетками, купленных на больших ярмарках.

А она повернулась к пастуху, протягивая ему золотом и шелками вытканный пояс.

— Спасибо тебе, прекрасный и добрый, за то, что согрел и приютил, за то, что вступился и не застыдился рваной моей шубки, за то, что дал мне столько чудесных имен, и где нашел только такие?

— Я не находил, — удивился пастух, принимая подарок, — твои и были, я тебя три года вижу, в лесах, на склонах и тропах. И три года люблю. А сказать боялся, видел, как ты смотришь на охотничью тропу, ждешь не меня — другого.

Он поднял голову к золотым, серебряным, синим, зеленым и красным лентам, что сверкали над городом, выстраиваясь чудесной аркой.

— А главное твое имя, настоящее, каким назвали тебя мать и отец, любуясь и радуясь — Радуга. Только ты его до поры забыла. Возвращаю тебе его обратно.

— А ты?

— А меня зовут Петер-пастух.

Они помахали руками всем, кто на площади был, и кто бежал, торопясь и любопытничая, и тем, кто из окон смотрел, и девушкам помахали тоже. И пошли обратно, держась за руки и разговаривая. А птицы в небе несли чудесную арку-радугу, чтоб все время над их головами.

— А я? — спросил охотник, — а как же я? Меня зовут Герард Гэровальд! Это получше любого Петера, тем более какого-то там пастуха Петера!

Но двое лишь оглянулись на короткий миг, и кажется, даже не услышали похвальбы храброго Герарда Гэровальда.

Им вместе было очень интересно. И весело. А еще тепло, солнечно, и от радужных лент, заполнивших небо — сердца полны радости».

Шанелька поставила точку и откинулась на спинку кресла, с удивлением глядя на плотные строчки слов, утолканных в поле белой страницы. Поморгала уставшими глазами, опуская руку на голову спящего под боком Марьяччо.

— Я ее дописала. Вообще непонятно как. Но вот, дописала.

Маленький кот мирно дышал под рукой, иногда подергивал поднятой лапой. Шанелька встала, устраивая на журнальном столе нетбук. Тихо ушла к балкону, и через зябкий сквозняк, трогающий ноги, протиснулась в узко приоткрытую дверь. Кутаясь в плед, закрыла, проверив, чтоб не защелкнуть замок, а то буду куковать тут до возвращения Крис, развеселилась, беря с бетонного пола банку с окурками и с подоконника початую пачку сигарет.

— Однако, я тут четыре дня, а успела две сказки написать, да еще и обрасти ритуалами. Чин-чин, осенняя ночь с кленами.

Она помахала темноте маленьким огоньком на конце сигареты. Внутри было пусто и одновременно радостно. И хотелось просто стоять, курить, молча и медленно, без мыслей. Но одновременно хотелось свернуть какую-нибудь гору, любую, до какой можно дотянуться, не уходя с тихого балкона над осенними густыми деревьями, озаренными далеким маревом огней столицы. И еще было удивительно то, что противоположные чувства не вызывали в душе раздрая, а вовсе даже наоборот. Как верный рецепт, прикинула Шанелька, медленно затягиваясь, когда самые разные составляющие соединяются и вдруг возникает нечто. Новое, другое, но — верное. И начинает жить.

Глаза уже слипались, и, хотя ночь уверенно была, не светлея даже краешком неба, а может быть, небесного света не видно из-за городских огней, понимала сонная Шанелька, решив, гору на предмет сворачивания все равно не разгляжу, даже если она подкрадется близко и сама полезет на балкон. — Лучше пойти и лечь спать.