Ателье [СИ]

По вечерам, когда все расходились, Галка оставалась с Дашей пить чай и, прихлебывая из огромной кружки, жаловалась на нехватку времени и денег.

— Ну, ничего, ничего же не успеваем, Дашка, — говорила своим медленным голосом, щуря усталые глаза. И часто перед уходом, уже накинув пальто и усадив на голову меховую бейсболку, вдруг застревала у машинки, еще что-то доделывая.

Но работа шла, в ателье появлялись новые ткани и вещи, а сшитые — исчезали, разбредаясь по заказчицам. Вот и Дашино платье счастья уже нарисовалось на альбомном листочке, что висит на стене, радуя ее. Резкими взмахами фломастера очерченная женская фигура, с ниспадающим подолом, с подхваченными драгоценными булавками плечами и хитрой драпировкой от груди на одно бедро. В разрезе одной быстрой линией нарисована красивая женская ножка, и Даше было приятно думать, что это ее нога и ее изгибистая фигура: это она выйдет из примерочной и, придерживая подол кончиками пальцев, пройдет по накиданным на пол обрезкам и старым выкройкам. А все, конечно, ахнут. Потом она конечно, куда-нибудь в этом платье завеется. Галка обещала взять ее в клуб, к Милене, может быть даже на Новый год. Жаль туда нельзя с котами, Патрисию придется встречать праздник одному, запертому в мастерской.

Хлопнула дверь, по ногам пробежал сквознячок. Бросив пальто на вешалку, Галка уселась и снова схватила цветной шифон.

— Уже начала? Ну, славно, — сунула платье обратно, — доделаешь, поедем за тряпкой на твое платье. Сегодня распродажа у индусов.

— Галя, а деньги-то?

— В счет зарплаты возьмешь. А мне там надо рядом посмотреть кожи и шкурки. Может что попадется.

Даша укладывала узкую подгибку, строчила, ловко ровняя на ходу пальцами. И, останавливая машину, расправляя ткань, посматривала на Галкин эскиз своего платья, прикнопленный к стене перед глазами. Его еще нет, но на самом деле — оно уже есть, даже несколько их: если купится тяжелый, как русалочья чешуя, голубой с серым отливом шелк — одно платье, а если тонированный, от шоколада к бежевому, жатый атлас — уже другое. Есть еще всякие блестящие, бисером и пайетками расшитые ткани, но Даша их не любила, слишком много блеска, это брюнеткам хорошо в таких знойных вещах, а не ей — русявой и сероглазой. Но если из такой ткани шить, получится еще одно платье, совершенно другое.

Клиенток не было, работа шла мерно и быстро, каждый делал свое. Настя чаще других появлялась из своего закутка, деловито проходила к чайному столику, что-то складывала в рот и, жуя, снова уходила, склонялась над выкройками. Алена налегала на фыркающий утюг, хмурила бесцветные бровки и шевелила губами — заочно воспитывала мужа. Он у нее был геймером, из ушибленных. И Алена всю личную жизнь тратила на попытки оторвать мужа от компьютера. Дома, из ателье по телефону и даже в воображении. Муж был на три года моложе двадцатидвухлетней Алены и, Галка, слушая, как та увещевает его, взволнованно сопя в трубку, хмыкала «наш детский сад, младшая группа».

В дальнем углу, почти неразличимый среди корпусов машин и холмов раскроенных вещей, тихой мышью возился Миша. Изредка его было слышно, когда, устав, он припадал к телефону, сахарным голосом заводя голубиное «Любань, а Любань…»

И, освеженный очередным отказом, снова брался за работу. Его огромная Любовь ушла работать в тот самый шторный цех, которым Галка пугала свою команду. Иногда снисходила к Мишиным ухаживаниям. Наутро Миша прибегал с опозданием, запирался в туалете побриться и пел оттуда фальшивым голоском бодрые песни, а потом, расстелив свитер на раскроечном столе, освежал его общественным дезодорантом, всячески подчеркивая, что дома — не ночевал.

— Нам бы девочку, на ремонт, — вздыхала Галка, окидывая взглядом горы вещей, которые жильцы их большого дома несли без перерыва. Сломанные молнии на джинсах, обтрепанные подолы, прорванные локти, лопнувшие швы на кожаных пальто и куртках:

— Мы бы миллионерами стали за месяц на этом ремонте. И кредит отдали бы без проблем.

Но с девочками на ремонт была проблема. Те из портняжек, что шили хорошо, как правило, уже были ушиблены желанием творить нечто. А кто шил плохо, в мастерской не задерживался.

После обеда Галка и Даша отправились к индусам. Одеваясь, Галка пересчитала деньги в бумажнике, нахмурилась и покачала головой. Даша храбро сказала:

— Может, ну его, платье? У меня есть маечка, без лямок. С джинсами могу.

Но Галка сунула кошелек в клатч:

— Двинули. Их все равно никогда не хватает.

Индусы арендовали большой подвал жилого дома и, понастроив перегородок и стенок, сотворили чудесный лабиринт, в котором лежали штуки цветных шелков для сари, переливалась парча драгоценных оттенков, громоздились рулоны мягкой шерсти. Ходить там можно было бесконечно, натыкаясь на спрятавшихся посреди безмолвного великолепия вежливых смуглых мальчиков в черных костюмах, которые кланялись с улыбками, вытаскивая из тайных углов новые и новые сокровища.

Спустившись по узкой каменной лестнице к железной двери, Галка остановилась. Махнула рукой в сторону отдельного черного прохода.

— Там временный склад, кожи и шкуры. Куда сначала пойдем?

Даше хотелось туда, где лежит ее будущее платье. Но — кожа. К натуральной коже она была неравнодушна. И хотя маялась от сомнений, а хорошо ли это — шить одежды из бывших зверей, устоять против искушения не могла никогда. Было что-то правильное в том, как ложилась под пальцы теплая, настоящая кожа, как поскрипывала, сминалась или топорщилась, в зависимости от выделки. Даша с закрытыми глазами, на ощупь могла определить — шевро это или телячья, хром или просто свиная, из которой шьются турецкие кожанки. И в ателье на работу была взята, когда, придя и еще только собираясь что-то сказать, поставила на стул свой замшевый рюкзачок. Галка тогда, отложив недошитую тряпочку, пощупала замшу, рассмотрела лямки и кармашек, спросила, не слушая:

— Сама что ли сшила? — и вытянула шею, разглядывая длинную, вышитую мехом по подолу юбку, — и это сама? Завтра приходи, с утра работать…

— Пойдем на кожи смотреть, — решила Даша, и они ступили в темный коридорчик.

Полная дама за столом у входа показала рукой в зальчик, где ходили, как по музею тихие фигуры:

— Метраж на стендах, цены указаны. А в центре, в загородке — Клондайк. Уценка, остатки.

Галка гордо прошла к стендам, а Даша устремилась к Клондайку. Наклонилась, перебирая руками лоскуты и целые шкурки. Хватала одну, рассматривала, откладывая в сторону и ревниво косясь на роющихся соперниц. Смотрела на цену, пришпиленную к уголку, вздыхала и совала в общую кучу отобранные для себя куски, чтоб, постояв, опять вытащить их и припрятать в уголке загородки. А потом выпрямилась, вцепившись в мягкую эластичную шкурку, прильнувшую к рукам.

— Ну и цены у них на стендах, е-мое, — сказала за спиной Галка. Протянула руку к Дашиной находке.

— Что нашла? Ну, ты чего? Посмотреть-то дай!

— Это лайка, — похоронным голосом сказала Даша, не выпуская из рук край шкуры, — итальянская.

— Вау… блин.

Они стояли напротив, мяли кожаный лоскут пальцами. Галка потянула край, прикладывая к бедру:

— Кайф. Я бы из нее…

— Галь! — Даша нагнулась и другой рукой выудила еще одно сокровище, — вот, смотри, как сыромятина, видишь? Ты потрогай, потрогай!

— Трогаю…

— Галя. Еще три года назад, я это все нарисовала! А перед тем год думала. Это — «Охота на единорога»!

— Как?

— Ну вот, смотри! — она прижала лоснящуюся шкуру к груди, расправляя и натягивая:

— Единорог, он идет только к девственнице. Понимаешь, белые такие прозрачные рубашки, обязательно из натурального, шифон, батист. Жатые. И поверх, из этой кожи — широкие пояса, корсеты, шнуровки. Яркие, коричневые. Они меняют силуэт, понимаешь? Надеваешь жилет на лямках, жесткий такой, чтоб еле вздохнуть. И вместо рубашки сразу получается — платье. Или поверх широких штанов — крошечные шорты, рыжие, стянутые в боках кожаными шнурами. А дырки просто пробиты, или прорваны, будто проткнуты.

И, боком осторожно отпихивая других покупательниц от найденных сокровищ, спросила с отчаянием:

— Ты это видишь? Это будет, как песня в лесу. Ну и волосы, длинные, до попы, схваченные кожаными обручами. И босиком. Или сандалии. С ремешками вокруг ноги. Я тебе нарисую, потом, детали всякие…

Галка подхватила другой кусок, прижала к себе, обтягивая грудь и выпятив квадратную челюсть, осмотрела себя. Даша закивала.

— Сколько надо кож? — деловито спросила Галка.

И они вместе нырнули в вороха, копаясь и отбрасывая ненужное.

— Пять тут есть. Нет, вот еще. И еще одна. Семь шкурок.

Галка пересмотрела ценники на уголках, подняла на Дашу глаза:

— Впритык, все наши деньги. А платье, Даш?

— Платье…

Платье висело, нарисованное, любовно продуманное до мельчайших деталей, уже сто раз надетое — когда усталая Даша вытягивалась на скрипучем диване в раскроечной комнате. И сто раз, засыпая, она шла в этом платье в клуб, мимо охранников с их фейс-контролем, и все смотрели-смотрели. Приглашали танцевать…

— Платье… Галь, подождет, а? У меня майка есть, без лямок. Я в ней ничего так.

— Майка у нее без лямок, — Галка думала, шевелила губами, напряженно рассматривая сложенные мягкими четвертушками кожи, — мне вон за анискины лыжи отдавать деньги. За квартиру платить. Витрина еще эта, дурацкая.

Даша молчала, держа у живота ворох шкурок.

— Ладно. Иди на кассу, пусть выпишут чек.

В метро ехали молча. Иногда по очереди вытаскивали из сумки уголок шкуры, рассматривали. На остановке, когда поезд замолчал ненадолго, Галка нагнулась к Дашиному уху:

— У меня юбка есть, хотела Аниске перешить, а то не влезаю. Возьмешь на праздники. Красивая, с бархатными каракулями, как раз в тон твоей майке. Мне она выше колена, а тебе будет супер-мини. Самое оно.

— Спасибо.

— Нам еще батист теперь искать, — раздумчиво сказала Галка, — Даш… Если мы не пошьем это все, то будем полные дуры. Нет, овцы. С сумкой добра.

Даша закрыла молнию на сумке, взялась за ручки. На эскалаторе сказала:

— Знаешь, говорят обычно, что Адам и Ева ушли из рая голые, и плакали. А на самом деле в библии написано: дал им Господь одежды из звериных кож, чтоб защитить их от холода и зноя.

Глава 5. Охота на единорога

В которой Даша предается тоске, боится комиссий и проверок, а стремление поддержать свое творческое реноме знакомит ее с новыми заказчиками, после чего все заканчивается волнующими обещаниями

Пронзительно освещенная витрина громоздилась горами розовых колбас и аппетитных копченостей. Даша заглянула в кошелек, высчитывая, на что хватит, чтоб и вкусно и недорого. Вздохнула и тут же выдохнула, расстроившись — пояс брюк врезался в живот. Отвернулась от вкусностей и решительно прошла в овощной отдел. Там было ярко. Над холмами зеленых яблок, красных гранатов, оранжевой хурмы свешивались елочные гирлянды и сверкающие хвосты новогоднего дождика. Крутились на тонких нитках вырезанные из салфеток снежинки. Цены на аскетическую растительную пищу были повыше, чем в колбасном. Даша, приуныв, отошла к бочке с доступной квашеной капустой, в которой торчала длинная металлическая вилка. И вдруг тоска навалилась на нее, будто упав с белого потолка.

— Вы берете? — толстая дама оттеснила Дашу и заработала вилкой, нагружая прозрачный пакет. Та закинула на плечо рюкзачок и пошла к выходу, ничего не купив.

Стеклянные двери услужливо разошлись, и, выскочив на холод, Даша оглядела высокие дома с горящими квадратиками окон. Кругом праздник! Тащат елки, везде, как сумасшедшая, мигает иллюминация, по радио, которое Миша постоянно слушал на работе, диджеи орут свои поздравления. Новый год уже через неделю. А она — спит на диване, и все ее невеликие вещи утолканы в две сумки, стоят в дальнем углу, чтоб не мешались под ногами. Чтоб просто расчесаться, приходится расстегивать молнию, доставать щетку и косметичку, а после прятать все обратно… Мыться в туалете над раковиной, раздевшись до пояса, неловко стукаясь локтями о холодный кафель, а потом затирать тряпкой лужицы воды на полу. Как много оказывается надо для того, чтоб просто чувствовать себя человеком, без всякой роскоши — просто жить.

И никакого просвета не видно, только работа-работа без конца.

Сбежав по ступенькам, пошла по скрипящему снегу, закрывая лицо капюшоном, щурясь от слез, когда в глаза попадал яркий свет праздника. Праздник… Никогда такого праздника не было у нее еще, ни-ког-да!

Внутренность жилых кварталов была полна людьми и автомобилями, кто-то черный постоянно перебегал ей дорогу, кто-то серый обгонял, кто-то неразличимый в вечерней темноте, бликующей огнями, торопился навстречу. Чужие люди, занятые каждый своей жизнью.

Горло заныло от ледяного воздуха и Даша, замедлив шаги, вспомнила с раскаянием — Патрисий, она не купила ему поесть. Развернулась и медленно пошла обратно, в чужой свет супермаркета.

Взяв с полки коробку корма и пакет наполнителя, двинулась к кассе, по дороге решительно прихватив для себя копченых куриных крылышек, банку оливок и плитку черного шоколада.

«Сожру все сразу, растолстею и покроюсь прыщами» подумала мстительно, суя раздраженной кассирше деньги. И отрывистым голосом, вся в мыслях, рыкнула, отходя:

— С наступающим!

— Спасибо! — голос у кассирши был не приятнее и выражение лица тоже.

Даша выскочила на крыльцо и несколько истерично расхохоталась.

Окна ателье светились — там все еще сидела Галка, и Даша могла спокойно войти, не привлекая внимания консьержки. Потыкав в цифирки замка, потянула дверь. Снова потыкала и опять потянула. Дверь не открывалась. Даша нажала кнопку.

— Чего надо? — прокаркал голос из динамика.

— Я в ателье!

Динамик заскрежетал и отключился. Даша растерянно потопталась на крыльце и снова нажала кнопку.

— Чего?

— Впустите! Мне в мастерскую!

— Нет. Ночь скоро.

С изумлением глядя на черную дырку динамика Даша замерзшей рукой вытащила телефон. Галкин номер не отвечал. Ну, то бывает, — бросила его на столе под ворох тряпья, а он разрядился. И что делать? Швырять в окно снежки?

По женской вредности мгновенно и сильно захотелось писать, и Даша запрыгала на ступенях, пожимаясь и беспомощно оглядываясь. Как назло и в подъезд никто не заходит. Снова нажимать кнопку переговорного она боялась: после того, как задушенную крысу Патрисий зачем-то унес на диван в дежурку, отношения с вахтерами никак не улучшились. Напротив, началась партизанская война. Консьержки были уверены, что крысу подбросила сама владелица ателье. О существовании кота они не знали. И хорошо, а то написали бы очередную жалобу в очередную инстанцию.

— Галя, черт, да возьми же ты трубку! — она снова и снова нажимала кнопку вызова на телефоне. И, еле терпя, села на ступеньки, стискивая колени.

«Уписаюсь тут, а потом замерзну. И смерть моя будет смешной и ужасной»…

— Вы что тут сидите? Отморозите все! — раздался над головой сочувственный мужской голос. Даша сквозь слезы разглядела массивный силуэт.

— Вот и откройте мне, — хмуро отозвалась.

Мужчина протянул ей руку, легко поднял со ступеней. Нажал кнопку на двери.

— Чего надо? — прокаркал динамик.

— Я из комиссии Гоблтролдиноюрпарка, — солидным голосом произнес спаситель, и уточнил, — с проверкой.

— Куда? — недопонял динамик.

— Арендованные помещения проверяем. Жалобы есть?

Динамик обрадованно захрипел, плюясь восклицаниями. Запищала, открываясь, стальная дверь. Мужчина пропустил Дашу вперед, одновременно отбирая у нее пакет с кошачьим добром.