Помоги проекту - поделись книгой:
— Они вкусные, — робко сказала Даша, комкая пятую салфетку.
— Пфф. Дело не в том, вкусные или нет. А марку держать? Это в первый раз — бутеры. А на пятом свидании я что, носки ему стирать буду?
Даша неловко пожала плечами. Она и постирала бы, что тут такого. Если любовь, например.
— Мы отвлеклись. Иди умойся, скоро придет эта, из нашего подъезда, шубу свадебную мерить. А как платье придумаем, сгоняем вдвоем за тканью. И будешь, Даша, счастливая, на Новый год.
— Галь. А ты, правда, думаешь, что от платья счастье мне будет?
Галка встала. Вытерла салфеткой рот, оставляя на ней яркие пятна помады. Осмотрела в дальнем зеркале свою невысокую крепкую фигуру, в свитерке с большим воротником, с продернутыми через вязку кожаными шнурами, в джинсах с изукрашенными до колен штанинами — свежепошитых и потому самых любимых. Кивнула кудлатой каштановой головой.
— От такого платья, что мы с тобой построим — одно сплошное счастье, Дашка.
Даша сидела у окна, — шубка, смешная, из розового в черные квадраты меха, грела ей коленки. Тыкая иголкой в рукав, она думала о Галкиных словах. Платье счастья. Хорошо сказано. Но если бы все так просто…
Наметав рукав, она сунула в шубку руки и, запахнувшись, прошествовала в примерочную — под смешки и ахи девочек. В полутемной пустой кабинке осмотрела себя в высоком зеркале. Хорошая такая Даша, высокая, стройная пока еще, хотя пуговицу джинсов уже приходится расстегивать, когда садится (чортовы клиентки с их чортовыми конфетами и плюшками, несут и несут). Длинные русые волосы, собранные в хвост, лежали на меховом плече. Она повернулась, стягивая шубку в талии, посмотрела на себя со спины.
…Невеста будет в платье, купленном в бутике, — платье открытое, с голыми плечами и огромным вырезом. Ну да, кругом флердоранж, символ невинности, а украшает он нынче откровенные, зазывного кроя наряды. Наверное, невесты и не знают, к чему на их платьях и шлейфах эти наивные белые цветочки…
Даша фыркнула. Невеста выходит замуж в третий раз, — крутясь на примерках в розовой шубке, много чего рассказала девчонкам. Им, мастерицам, много рассказывают, будто они врачи. Вот и в Южноморске, все заказчицы поверяли Даше свои сердечные тайны и семейные неурядицы.
Она сняла шубку и вышла из кабинки. Полноватая, крепко семейная Настя, сунув руки в широкий карман передника, отдыхала на пороге раскроечной. Проводила Дашу прохладным взглядом.
— И что ты, Дарья, все перед зеркалом крутишься, да все в чужих вещах. Красивая-красивая, не переживай.
Даша повесила шубку на плечики и забрала с настиного стола сложенный крой подкладки. Подхватила рукой скользящие куски красного атласа. Хотела объяснить — не для красы крутится, ведь надо посмотреть, как рукав сел и вообще. Но, раскидывая по столу алые лоскуты, вдруг вспомнила:
— Галь… Галя! А ведь я шила такое платье! Там, у нас. Ой, как это было!
Аленка загудела было, нажимая ногой на педаль оверлока, и тут же застопорила машинку. Открыв рот, приготовилась слушать. Галка кивнула, убрала со щеки каштановую крутую прядку:
— Наметаешь, и чайку попьем. Расскажешь.
Даша, улыбаясь, снова взяла иглу, сложила скользкий шелк, такой ласковый к пальцам. И мерно заработала руками, ловко подхватывая и сдвигая лоскуты.
В Южноморске солнце светило на бульвары и пляжи, на длинные стрелы портовых кранов, прыгало в стеклянных бусинах вод городского фонтана. Много солнца в приморском маленьком городе. И много женщин. Это тут закройщица Настя провожает Дашу ревнивым взглядом, одергивая передник на круглых боках, а там, на горячем асфальте, цокая каблучками, помахивая сумочками, разодетые, как тропические птицы, красавицы ходили полками, стреляя по сторонам жирно накрашенными глазами и поправляя богатые волосы. Кто знает, что было в воздухе ли, в воде ли Южноморска, отчего девочки вырастали в таких красоток. И даже лишняя косметика и бусики-блестки-висюльки не портили их до конца. Разве спрячешь высокую грудь, круглые бедра, длинные ноги, блестящие зубы? И охотничьего блеска в глазах не погасишь.
Город растил своих мужчин и отправлял их в рейсы, к берегам Аргентины и Антарктиды. А жены оставались на берегу — ждать. Полгода соломенного вдовства, две недели суматошной семейной жизни. И так — годами, десятилетиями. А потом навалилась на город перестроечная разруха и те из мужчин, кто хоть что-то умел, уехали на сезонные работы, да в ту же Москву, зарабатывать живые деньги. И заводить новые семьи. А женщины, привыкшие ждать, ждали. Дочери их росли в городе, где на десяток девчонок не девять ребят приходилось, — хорошо, если двое. А счастья хотелось.
Наташу привела соседка. Подружка-соседка. Наташа была учительницей, деловитой пергидрольной блондинкой, пухленькой, как пластмассовый пупс. Одетой в лучших традициях южного города — черные кружева, золотые шпильки и фальшивые жемчуга вокруг аппетитной шейки.
— Я летом в пансионат еду, на весь сезон, — строго сказала Даше, разоблачаясь до кружевных стрингов и развратного лифчика, — барменом. У меня осенью дочка в институт, деньги нужны. А мне нужно платье, вечернее, но чтоб работать было удобно. И чтоб не надоело за три месяца. И чтоб… чтоб…
Она пошевелила пухлыми пальцами и изобразила лицом многое. Даша кивнула.
— А цвет?
— Красное!
А какое же еще могла захотеть себе платье кружевная блондинка? Платье-праздник, из шелестящего атласа, с подолом в пол. С маленькими рукавами, открывающими полные плечики и красивые руки. И вы там все, слышите, все, кто приехал тратить свои деньги, все, кто за столиками — замолкните! Королева идет!
Пережив приступ вдохновения, Даша кинула на диван сантиметр, усадила Наташу в кресло и быстренько нарисовала ей желанное платье, комментируя каждый штрих. Наташа зачарованно слушала и в больших строгих очках отражалась величественно прекрасная летняя Наташа — в неимоверно красивом платье, а перед ней штабелями поклонники, попираемые золотыми туфельками. Умерли, захлебнувшись слюной. И пока Даша записывала мерки, Наташа благосклонно посвящала ее в свою личную жизнь.
— Я давно уже одна, сын в школе, дочка вот уедет, если деньги будут. А еще у меня аллергия. На мужчин.
— Да?
— На запахи их козлиные. Он, Дашенька, ко мне, а меня, прям, выворачивает всю!
Округлыми жестами показала, как именно и куда ее выворачивает. Даша сочувственно покивала.
— Но зато Эля меня научила, как написать в американский каталог! И ты знаешь… — она выдержала торжественную паузу. Даша изобразила напряженное внимание.
— Мне написали целых тридцать человек! Представь, тридцать!
По южноморским меркам свет должен был обрушиться от такого количества мужчин, заинтересованных в одной Наташе, понимала Даша и потому отреагировала, как надо — бросила на стол карандаш, сложила руки на груди и сказала:
— Ах!
— Да, — скромно подтвердила Наташа, осматривая маникюр.
— Выбрала кого-нибудь?
— Н-ну… В общем, пока еще переписываюсь. И да, я тебя попросить хотела.
Она вынула из парчовой сумочки измятую школьную тетрадку, раскрыла. И посмотрела на Дашу, вдруг замявшись.
— Эли нет дома, а мне нужно письмо перевести. Хотела сегодня отправить. А я французский учила. Может, посмотришь, Эля говорила, ты умница.
Даша открыла протянутую тетрадь. Выхватила глазами несколько строчек и, сглотнув, посмотрела на скромно сидящую блондинку. Наташа так и не оделась, стойко пережидала жару, вытирая шею кружевным платочком.
— Что?
— Наташ… у тебя тут вот, написано «я хочу поцеловать каждый дюйм твоего тела»…
— Ну да.
— Не знаю… Вы уже давно переписываетесь?
— Нет, это второе письмо. Но ведь знаешь, сколько желающих! А если кто-то напишет раньше?
— Да, действительно… А это тут, я не разберу…
Наташа нагнулась и, ведя пальчиком по строчкам, медленно, как на уроке, внятно произнесла:
— И мы с тобой зажжем прекрасные свечи, выпьем по бокалу чудесного вина, а потом будем вместе бежать по ночному пляжу, а трепетные волны будут ласкать наши босые ноги.
Даша молча смотрела на убедительное и немного сердитое лицо, обрамленное белыми, как бумага, локонами.
— Что тут сложного? — с учительским раздражением поинтересовалась Наташа, — или может быть так, если тебе сложно «поставим свечи, нальешь вина, и побежим по пляжу»…
— А лет-то ему сколько?
— Кажется, семьдесят, нет, семьдесят два.
— Наташа, не будет он с тобой по пляжу бегать, — вынесла вердикт Даша, — ты вон какая, спортивная. Не угонится.
— Да? — Наташа слегка расстроилась, но оглядела свою крепенькую фигуру с гордостью и удовольствием, — ну ладно, не будем бегать, напиши «пойдем по пляжу, и волны будут…»
Даша отодвинула тетрадку. Вскочила и прошла по комнате, подняв горячий сквозняк — за окном ярилась майская жара.
— Так нельзя. Нельзя! Думаешь, он не поймет, что наврала? Ты его моложе на тридцать лет!
— На тридцать три, — обиженно поправила гостья, — но мне надо быть первой. Там такие девчонки, в каталоге — сплошные купальники и ноги! А написал мне! И потом, он сам попросил.
— Что?
— Чтоб письма были откровенными! Вот что!
— Старый козел!
Наташа встала, суетясь, втиснула себя в узкую юбку, застегнула пуговки на кружевной блузке. Поправила мокрые от жары волосы. И села снова, прижимая к животу дурацкую блестящую сумочку. Сказала вдруг задрожавшим голосом:
— У меня астма. Я все деньги на лекарства трачу. А Ленка в институт, а Юрке джинсы нужны и кроссовки. Этот, Вильям, он обещал, что повезет меня к врачам, устроит лечение. Я, Даш, уже десять лет так живу, с копейки на копейку и все одна. И что мне делать?
Они смотрели друг на друга в томной от жары большой комнате. Даша крутила в руках ножницы, Наташины очки сверкали, когда она поворачивала голову.
Щелкая большими ножницами, Даша думала о раскрашенных молодых девчонках, которые даже за хлебом в магазин выходят, как на охоту. А по вечерам зашивают стрелки на колготках, длинным волосом из собственных каштановых или белокурых локонов, потому что цвет подходящий и мама так делала, научила… а надо бы просто выкинуть, и купить новые — сразу дюжину.
— Давай тетрадку. Я вечером Эле позвоню, придумаем что-нибудь. А на примерку придешь, во вторник, хорошо? Молнию купи, длинную, с камушками, на спине вошьем, будет сверкать. А по вырезу сделаем шов блестящей ниткой, чтоб — красиво.
— Ах, — теперь уже сказала Наташа.
Платье шилось, лето наступало, дыша горячим солнцем, томно пахла акация. И во время примерок Даша узнавала новости — о Вильяме, его большом доме на побережье Флориды, о двух автомобилях и счете в банке.
Когда красное платье сумасшедшей красоты было готово, Наташа надела его, покрутилась перед зеркалом и, оставив деньги, снимать не стала — ушла прямо в нем, в белую жару и крики играющих во дворе мальчишек. А последние новости о любвеобильном Вильяме Даша узнала от соседки, прибежавшей «подкоротить юбку». Эля сидела в гостевом кресле, пила кофе и возмущенно рассказывала:
— Такой оказался козел, Даш, ну та-акой козел! Пишет и пишет, и все требует, чтоб ответы были сексуальные. А в последнем письме, ну, козел, ты, говорит, приедешь, я говорит, лягу, а ты мне сядешь на лицо… — она фыркнула, забрызгав колени, и вытерла рот рукой с фиолетовыми ногтями, — и я буду пить… твой… джус!..
— Гурман, однако!
— Да это бы ладно! Ну, захотел старикан порезвиться! Но я тут переводила письма еще девчонкам, так прикинь, это старое одоробло пишет и им тоже! То же самое!
— Да. Обидел наивную девушку Наташу. Мать двоих детей. Учительницу.
— Дашка, не нуди. Короче, мы его послали. Я все, что знала, по-английски, все ему написала. Пусть утрется.
…Даша поставила чашку и прислонилась к гипсокартонной стеночке чайного угла. Болели плечи, щипало в глазах, но еще надо было сметать брючный костюм и отутюжить складки на юбке. Настя, пригорюнившись, сидела напротив, и, подперев одной рукой щеку, другой отщипывала кусочки зефира, складывала в рот.
— А платье-то? — спохватившись, спросила, — оно как, пригодилось?
Даша улыбнулась.
— Эля сказала, там, в Ялте, нашелся один, на которого у нашей учительницы аллергии почему-то не случилось. Я думаю, они вместе гуляли…
— По пляжу, — в тон Даше сказала Галка.
— И волны ласкали их босые ноги! — хором закричали обе.
Обметав петлю, Даша остановила машину и потянулась, закидывая руки. За угловатым корпусом швейной машины светило дневным снегом большое окно, и мелькали снаружи силуэты рабочих в оранжевых куртках. Один остановился, удобнее перехватывая какой-то шест, прижал лицо к стеклу, корча Даше страшную рожу. Она оглянулась и, убедившись, что все заняты, скорчила рожу в ответ. Чернявый мужчина оскалился, приветственно взмахивая палкой.
— Дарья, хватит строить глазки гастарбайтерам, — подойдя сзади, Галка сунула на край стола ворошок цветного шифона, — тебя банкиры ждут. Ну-ка, глянь, что с подолом сделать? Оверлоком его или опекочку?
— Он первый начал, — оправдалась Даша, перебирая руками яркую ткань недошитого платья, растянула, любуясь. Шифон стал похож на витраж, зимнее солнце, протекая через прозрачные переплетения, щекотало глаза.
— Ах, красота! Но куда ж она наденет такую попугайщину?
— Нормально. У них растаманская вечеринка, там вообще сплошная радуга.
— Тогда можно, — величественно разрешила Даша.
— Куда ты его бьешь? — закричала Галка, и Даша уронила платье на пол.
Галка кинулась к выходу, пальто, подскакивая, прыгало на плечах.
— Кого бьют? — выглянула из своего закутка Настя. Алена зашипела утюгом.
За окном теперь рядом с ватниками и оранжевыми робами мелькало леопардовое пальто. Галка носилась по дощатому помосту, — размахивая руками, пыталась отобрать у рабочего металлический шест.
— Не бьют. Прибивают. Похоже, не туда, — Даша собрала рассыпанные лоскуты и, разложив шитье на столе, стала острым мелком размечать ткань.
— Лошадью ходи, — подсказал у окна Миша, глядя, как Галка беззвучно открывает рот, что-то доказывая рабочим.
— Туда не ходи, сюда ходи, — запищала Алена, вступая в озвучивание.
Снаружи делали помост для витрины. Даша представила, какая скоро возникнет там красота, и улыбнулась. Галка творила чудеса. Только что сидела, склонив кудлатую голову над очередным заказом, и вот уже мигнет в полуоткрытой двери пятнистый край пальто, а через пару часов — привезли манекены, или столпились в длинном холле неуклюжие по зиме работяги, с видимым удовольствием спотыкаясь о ножки дам, ожидающих примерки. Или, командуя, вбегает непутевый экс-муж Коля и, махая руками, руководит курьером, что втаскивает за Галкой, пыхтя, огромный рулон прокладочного флизелина. А она уже снова сидит, будто и не исчезала, жует откушенный на ходу пирожок, игла равномерно посверкивает в пальцах.
Поделиться книгой: