Ателье [СИ]

В дверях мастерской возник Патрисий и, строго оглядев гостя, сел умываться. Это Дашу слегка успокоило — опасности кот не увидел. Вот бы он еще подсказал, как быть дальше. Но тут на помощь пришел сам посетитель. Подняв длинный палец, предложил:

— Я подумал… Если мы придем вместе, может, будет полегче определиться?

Даша закивала. У гостя засветилось лицо, и она на всякий случай опять приготовила тетрадь к хлопку об стол.

— Я даже на улице хотел, но милиция кругом и мороз, — стоя над ней, вдохновенно вещал Ефросиний, размахивая длинными руками, — мне-то не страшно! Я не боюсь милиции! Только бы она согласилась! Ведь женщинам важно, чтоб новенькое было, да?

— Обязательно, — твердо сказала Даша, — новенькое, особенно к празднику!

Гость сунул руку в карман, сверкая роскошными часами, достал дорогой мобильник.

— Я сейчас позвоню, и вы ей сами скажите. Пожалуйста! Назначьте время, голос потверже, и мы вместе, к вам! Завтра же!

— Завтра воскресенье.

— Я заплачу, сколько надо!

Набрал номер и сунул Даше теплую трубку. Она прокашлялась.

— Здравствуйте! Это Дарья Лесина, мастер. Мы тут беседуем с вашим мужем, и я хотела бы пригласить вас завтра. Сядем вместе, порисуем, прикинем. Мерки снимем.

Взволнованная тишина в трубке прервалась вздохом.

— Я, — сказал женский голос, — понимаете, поправилась очень. Дура, такая дура, праздник скоро, я а наела бока… а он все хочет, как раньше. А я…

— Вот в чем дело! — Даша рассмеялась, — не волнуйтесь, это же наш профиль. Прекрасно справляемся, все довольны.

— Да?

— Так я вас записываю? Завтра, на три часа?

Попрощавшись, протянула трубку собеседнику. Тот, сложив руки на груди, смотрел с восхищением.

— Боже мой! Вы настоящий специалист!

— Ну что вы. Это с каждым может, вернее, с каждой…

— Я не про то, не знаю, что она там вам, но это — мерки, порисуем! Гениально! Это как будто портной и его клиентка, да?

— Почему как будто? — удивилась Даша.

Но, не слушая, Ефросиний Петрович раскрыл бумажник и торопливо отсчитал новенькие купюры.

— Это вам, вам! Значит, до завтра!

И устремился к выходу. От двери, озаряя холл умиленной улыбкой, подытожил:

— Дарья! Вы самый лучший сексолог из тех, с кем я когда-то вообще! Спасибо, спасибо!

— …?

И, не обращая внимания на поднятые Дашины брови и раскрытый рот, исчез.

Оставшись одна, Даша закрыла рот и долго смотрела на дверь, сверкающую свежей краской. Потом придвинула тетрадь, аккуратно записала на чистой странице:

— Е.П с женой, карнавальные костюмы для сексуальных игрищ. Получен аванс — три тысячи рублей.

И побежала за пирожными.

Через два часа вернулась замерзшая Галка, кипя негодованием по поводу овец в мексиканском ресторане. Наливая чай, Даша пересказала ей разговор.

— Черт! Черт! — Галка поставила чашку, — и что, они завтра придут? Вместе?

— Ну, да.

— Дарья, — сказала Галка замогильным голосом, — они не к нам придут. Тут раньше сексолог сидел, арендовал кабинет. Так говоришь, в переднике, да?

Даша слабой рукой поставила чашку рядом с надкушенным пирожным.

— Сексолог… это значит я, ему! Вместе, говорю, мерки снимать будем?

— А-а-а-а! — закричала Галка, и Патрисий с грохотом спасся на подоконник, роняя с него выкройки.

— Мерки! С обоих! Будто портной и клиентка!

Отсмеявшись, они снова припали к чашкам. Даша обкусывала зубчики кремовой корзиночки и раздумывала, что же теперь. Спросить не успела. Галка отодвинула чашку, вытерла рот, пачкая салфетку кровавой помадой.

— Значит так. Сошьем толстушке таких вещичек, что ее бока станут главной сексуальной фишкой сезона. Главное, чтоб она себя королевой почувствовала. А это мы умеем, так?

— Точно, умеем. А Ефросиний не взбесится? Когда поймет, что мы не?..

— Не. Тут главное — результат. А он будет. Восхитительный.

Глава 4. Бедная, бедная Даша

В которой Даше снятся разные странные сны, прилетает горячий южноморский ветер со своими сказками, Платье Счастья задумывается, а затем отодвигается на неопределенный срок, но зато начинается Охота на единорога

Небо было черным, и в черноте его клубились серые тучи, набухали тяжелыми пузырями, но как только Даша поворачивала голову, чтоб взглянуть пристальнее, размывались на темном фоне. Стоя на холодном ветру, она подняла лицо и, напрягшись, захотела взлететь. Широкий подол трепался вокруг застывших колен, ступни, заледенев, стали совсем чужими. Она испугалась, что захоти переступить с ноги на ногу — упадет. Но что-то шевелилось там внизу, под широкой юбкой, будто чужое. Она стиснула зубы.

«Не бояться. Нельзя бояться». Волосы кинулись в лицо, и она медленно подняла тяжелую руку, с ужасом глядя, как пальцы, вытягиваясь, истончаются и темнеют, превращаясь в черные длинные щупальца. Глянула вниз. Оттуда, задирая подол, кинулся вверх черный змеиный хвост, крутясь быстрыми завитками.

Даша ахнула и попыталась заслониться, беспорядочно хлеща себя по лицу — чужим и холодным. Дернулась и медленно поднялась в холодное движение ветра.

«Это сон… Снова…»

Она знала, надо захотеть, сильно — тогда ее выдернет из чужого холодного ветра.

И, захотев изо всех сил, резко села, уронив с дивана на пол колючий плед. С кружением в голове протянула руку, боясь взглянуть на нее, пошевелила пальцами и выдохнула — своими, длинными и сильными пальцами. Телефон снова заверещал, и, схватив, она нажала кнопку, притиснула к уху, не посмотрев на экран.

— Да!

В мигающем свете неоновой лампы мелькнул Патрисий, мягко спрыгнул с тумбы и исчез в большой комнате, подсвеченной фонарями с улицы через крайнее окно с поломанными жалюзи.

— Дашута?

Язык плохо слушался и в горле пересохло. Она все еще была там, в кошмарном сне, который с недавних пор повторялся и повторялся.

— Да?

— Ты пьяная, что ли? Это я, Олег.

— Олег?

В трубке с досадой цокнуло. И голос с терпеливым раздражением повторил:

— Олег. Забыла такого?

— А… Что тебе надо?

Держа трубку у щеки, нащупала ногой тапочки. Встала, покачнувшись. Перебирая рукой по наклеенным на стену красоткам, пошла в большой зал, к Патрисию. Подумала на ходу «не так страшно, как сон. Но — противно…»

— Мне как-то странно это слышать. Такая была влюбленная и такой равнодушный голос. Ты что, не одна?

— А тебе какое дело?

Фонари рисовали на шторах узкие полоски света, шумел и бибикал за окном близкий проспект, изредка, громыхая, гудел за дальней стеной лифт.

— Боже мой, девочка. Быстро же ты остыла. А была нежная вся, такими правдивыми глазками смотрела. Что, маленькая ссора и все? Значит, вот ты какая на самом деле?

— Олег, слушай. Не твое дело, ясно? Я не такая, какой ты, какую ты… в общем, я теперь сама по себе.

— Да понял, я. Понял. Забавно, как ты меня использовала. Ах, Олежа, ах, любовь. Выбралась из своего Мухосранска и сразу запела по-другому? Я тебе и нужен был только как перевозчик, да?

— Да ты… — Даша задохнулась, перебирая в голове, на какое обвинение отвечать вначале. И вспомнила вдруг, как в первую ее ночевку в мастерской они пили коньяк с Галкой и Тиной-гренадершей. И как ее, зареванную и несчастную, Тина прижала одной рукой к пышной груди, а другой махнув в себя рюмку, сказала:

— А главное, никогда не оправдывайся, поняла? Пусть какие угодно сказки про тебя плетет, не вздумай оправдываться. Вообще, никогда.

…Даша медленно выдохнула, помолчала, собираясь с мыслями. И, поманив к себе Патрисия, села на табурет, прижала кота к животу — тяжелого, теплого. Ответила в трубку:

— Да.

— Что да?

— Перевозчиком.

— Что?

Нажала пальцем на кнопку отбоя. Телефон тут же зазвонил снова. Она держала его на отлете, смотрела, как прыгают по экрану цветные шарики. Да, вот она коварная такая дамочка. Год переписывались в сети, фотографии друг другу слали, в любви клялись. А какие писал письма, о-о-о! Как требовал, чтоб ехала, немедленно, все-все бросила и ехала, к нему, в новую жизнь! Бросила. Приехала. И быстро надоела. Получила вместо новой жизни — скуку на красивом смуглом лице, раздражение и досаду на ее присутствие в старой московской квартире, разговоры о том, что некоторые не сидят сиднем, тратя деньги своего мужчины, а работу подыскивают настоящую, не в дурацком ателье за копейки.

Патрисий замурлыкал басом, и Даша остановила себя, поняв, что заново перебирает обиды, а с детства знала — ночью этого нельзя. Бабушка говорила «ночные обиды, как голодные мыши — только грызут, ты их, Дашенька, не думай, прочь гони, пусть утром приходят».

— Приходите утром, — шепотом сказала в мигающий экран и отключила телефон.

Как тень, бродя по освещенной призрачным светом мастерской, нашла свою сумку, достала сигареты. И, накинув на плечи наметанную шубку с одним рукавом, полезла на табуретку к окну.

Мороз щипал щеки и уши, дым упрямо лез обратно, но Даша терпела. «ОРХИДЕЯ» за проспектом стояла темным кубом, кое-где продырявленным желтыми квадратиками. Огромные буквы горели синим, зеленым и белым светом, томно и страстно.

В самом верхнем желтом квадратике появился черный крошечный силуэт. Что он там видит, из света в темноту? Наверное, дорога видна ему сверху, как бегут по ней белые и красные огоньки, это люди едут по своим делам, в дома, где их ждут. Где они не одни, в сумраке у открытой в мороз форточки. Всхлипнув, Даша выкинула в ночь окурок, обжегший пальцы. Наклоняясь, протянула руку и нащупала выключатель яркой лампы, висящей над гладильной доской. Щелкнула, раз-другой, освещая вспышками пустоту большого зала. И выключив, посмотрела на дальнее окошко. Человека уже не было.

«Конечно,» — подумала горько. И замерла. Свет в окне погас, снова зажегся, опять погас. И — загорелся квадратик желтого окна, выскочил в нем крошечный силуэт. Поднял тонкие ручки, скрестил над головой и развел в стороны. Даша улыбнулась, вытирая слезы. Зная, что не разглядит, все равно помахала в сторону окна рукой и захлопнула форточку.

— Патрисий, — позвала, укладываясь на диван и подтыкая со всех сторон плед, — иди, тут тепло.

Кот пришел, увалился поверх живота тяжелой тушей, обмяк, громко мурлыкая.

— Ты постарайся, пусть мне не снится больше, что я осьминог, хорошо?

— Муар, — согласился Патрисий.

Утром, Галка, наливая себе чай, рассказывала о планах на день, и присматривалась к Дашиному бледному лицу. Оборвав себя, сказала:

— Так, колись. Звонил, да? И не реви, пожалуйста. У нас сегодня прямо с утра примерка, люди придут. Работы море.

Разламывая сильными пальцами пирожок с капустой, выслушала Дашин унылый рассказ. Сложила обломки пирожка в тарелку. Поставила на пол и кыскнула кота. Патрисий пришел, понюхал и величаво удалился. Постояв в отдалении, вернулся, снова понюхал куски пирожка и демонстративно заскреб линолеум, закапывая тарелку.

— Аристократ, не жрет капусту, — отметила Галка, вытирая руки. Сунула ближе к сердитой плачущей Даше надорванный пакет с салфетками.

— Ну, раз надо, поплачь. Умоешься потом. У меня вот что для тебя…

— Да ты и так, мне-то… — Даша хотела рассказать, что Галка разрешает ей ночевать и вообще, и Даша ей за это очень благодарна, потому что у всех кто-то есть, одна она только такая вся несчастная и одинокая, но смогла только сказать:

— Ы-ы-ы, — и уткнулась в салфетку распухшим красным носом.

— Ну, я с тебя тоже свою пользу имею, — правильно истолковав Дашин тоскливый вой, ответила Галка, — чуть ли не в рабство тебя взяла. Но нам надо выстоять, Даш. Я и себя не жалею, ты знаешь. Так вот. Скоро праздник. Мы тебе платье пошьем. И ни у кого такого не будет.

— Так не из чего же-е-е…

— Купим. Поедем к индусам и купим. А чтоб ты не мучилась дурной своей совестью, пусть это платье будет первым в нашей весенней коллекции. Фигура у тебя хороша, лицо тоже достойное, когда не рыдаешь. Выйдешь в нем на дефиле.

— Нет! Я… я… Да не умею я!

— Не сумеешь, тогда просто фотосессию сделаем. В «Орхидее» студия открылась, там два мальчика-фотографа, им портфолио нужно для рекламы, нам фотки нужны. Я уже с одним договорилась. Между прочим, лапочка такой!

Галка вытянула ногу в изодранном в бахрому клеше и, полюбовавшись, закатила карие с поволокой глаза.

— Та-акой секси, м-м-м, жаль, нищий. Прикинь, он меня в мачку пытался пригласить! Поехали, говорит, Галочка, на Новокузнецкую, на метро, там рядом Макдоналдс! Дашка, на метро, а? В мачку за гамбургерами.