Дискотека. Книга 2 [СИ]

Ответила и сама затосковала: его вопрос все по местам расставил. Он просит, чтоб она ему позвонила, если у нее нет парня. Ясно, что это значит.

— С Пашкой-водилой, значит. Будь с ним осторожнее, Леник-Оленик, хитрый, без мыла влезет, сама понимаешь куда.

— Сережа, — голос у Ленки от злости и растерянности звенел, и она, кашлянув, повторила, стараясь потише, — Сережа, а откуда? Откуда ты про нас? Так нельзя! Скажи.

Кинг внимательно смотрел в сердитое недоумевающее лицо. Снова взял пальцами лежащую на плече легкую прядку, дунул, приближая губы почти к ее щеке. Сказал на ухо:

— Позвонишь, расскажу. Обещаю. Поняла? Беги, Леник, заячий хвостик.

Молча они с Викочкой дошли до ее подъезда. Ленка помахала ей свободной рукой. Но Вика не ответила. Встала рядом с лавочкой.

— Лен? Ты с ним будешь? Встречаться.

— Что? — Ленка чуть не уронила глянцеватель, прижала его обеими руками, возмущенно глядя на Вику, — Семачки, ты с дуба упала, что ли? С кем встречаться-то? Ему двадцать шесть, наверное, если не тридцать. Нашла мальчика встречаться.

— Не будешь, значит, — уточнила Викочка. И машинально стала поправлять гладкие стриженые волосы, провела пальцами по щекам и покусала бледные губы.

— О-о, ну ты упертая, Викуся. Дело не в том, буду или нет, а в том, что не надо с ним. И тебе не надо и мне не надо, поняла? Ты мне не веришь совсем? Думаешь, я решила всех пацанов прям себе подгрести, да?

Она ждала, что Викочка рассмеется, но та молчала. Так, чтоб Ленка поняла — именно это она и думает.

— Викуся. Давай завтра поговорим. Без Рыбки. Сами. Я замерзла и вообще. А завтра я тебе все расскажу и поговорим. Ну? Ну, Семачки, а?

Семки немного подумала и кивнула. Не засмеялась в ответ на Ленкины умильные уговоры, как то обычно бывало. Повернулась и ушла в подъезд, высоко подняв голову, и у Ленки стало нехорошо на сердце. Знала она Викусю. Если уж вобьет чего в голову, то вокруг вообще ничего не видит, только главное, только цель. И прет к ней танком. Это не Рыбка с ее метаниями и скаканиями, и не Ленка с вечными сомнениями. Потом, конечно, приходится Викочку утешать и успокаивать, в аккурат до следующего раза. Но до сих пор все это было слегка несерьезным, без особенных последствий. А с Кингом они уже могут быть такие вот, из взрослой жизни.

А потом настал вечер и Ленка все забыла. Пашку с его грузовиком и уговорами. Кинга с его спокойной уверенной улыбкой. Олю, отягощенную заботами о раздолбае Колясике Гане и его Лильке Звезде. Викочку с ее планами.

За вечером пришла ночь — Ленка специально села печатать поздно, чтоб мама легла спать и не зашла случайно, посмотреть на глубокую кювету с водой, в которой мокли уже напечатанные снимки.

И ночь забрала Ленку, вернула в самое начало января, унесла за две сотни километров, и плавно опустила на галечный пляж маленькой бухты, которая есть, но которую никто не видит, и никто не может попасть в нее. Кроме Валика Панча. Это он придумал ее так, что она стала совсем настоящей, реальной. И взял туда свою сестру Ленку Малую, а больше никого.

За черным окном, укрытым зеленой шторой с ромашками, иногда проезжала машина, треща колесами по ломкому ледку на лужах. Брехали дальние псы, охраняя беленые домики с палисадами. Из порта грохотали краны и свистели маневровые паровозы, а в поясницу жарко грела ребристая батарея.

Ленка подкручивала винт, глядя в темное лицо с глазами, как маленькие одуванчики — белые с белыми лучиками от серединки. Укладывала в рамку лист фотобумаги, и плавно отводя красное стеклышко, считала про себя нужные секунды.

И раз, и два, и три, че-ты-ре… и раз, еще, и два.

Закрывала свет красным, так же плавно окунала краешек листа в кювету с проявителем и толкала пальцем, утапливая целиком. И держа пинцетом, чтоб не всплывала, стерегла, с замирающим сердцем глядя в темные глаза под темными бровями, и его улыбка, такая классная, с ямочками на впалых скулах. А еще эта прядка, по щеке, отдельная, сама по себе.

— Черт, — шепотом говорила, вынимая пинцетом мокрый отпечаток, и перенося через воду дальше — в закрепитель. Повторяла беспомощно, чтоб не заплакать, как совсем прям страдалица, — черт, да черт же!

Насмотревшись, прокручивала кадр, сразу сделать еще один, и следующий. А после вернуться и повторить, доставая из-под попы пачку фотобумаги. Петечка научил, если открываешь пачку, то лучше всего на нее сесть, чтоб не засветить ненароком.

Две пленки, отснятые целиком. Семьдесят два кадра. Испортить они умудрились совсем немного. Пять кадров Валик щелкнул в школьных коридорах, без вспышки. И там все растеклось быстрой дымкой, лица белесые с глазами кляксами. Еще несколько с неправильной выдержкой, слишком темные, а еще — совсем серенькие, с серыми фигурами. Но кроме этих — полсотни ярких снимков, на каждом — Валик в ракушечных ожерельях, Валик на склоне в стеблях сухой травы. Ленка стоит, раскинув руки и смеется. Сидит, подняв лицо, плечи укрыты водопадом светлых волос.

Да много всего. Она опускала их в воду, в самую большую и глубокую кювету, чтоб насмотреться потом, когда уже унесет в комнату и там сядет на полу с глянцевателем. И поверх всех положила снимок, где они вместе. Их целых пять штук, таких кадров, Панч тогда сбегал в корпус, притащил маленького важного Петра, а следом, конечно же, торопилась Валечка, с обожанием глядя. Быстро показал, куда смотреть и как нажимать. И Петр, сипло командуя, покрикивал:

— Тута сидите вот. Елена Сергевна, та поближе ж!

Панч тогда засмеялся и обнял ее длинной рукой, облапил, притиснул к себе, дурачась, сказал басом, дыша в ухо:

— Сидите смирно, Елена Сергевна!

И она замерла, стараясь не закрывать глаза, и желая, пусть щелчок фотоаппарата длился час, а может год или пусть вечно. Так вот сидеть, и чтоб никто не понял, что с ней.

После боялась, что на лице все прочитается, на снимке. И вот он — под тонким слоем воды. Два лица, очень крупно, волосы вперемешку на сомкнутых плечах — темные и почти белые. Его скула у ее щеки. Веселые такие. Как будто у них полно всего было и впереди тоже полно всего, одно сплошное счастье. Отличный снимок, хоть в журнал его.

А еще рука Валика вокруг ее плеча, и его пальцы на клетчатой рубашке.

В коридоре мама вышла из спальни, мягко прошоркала в туалет и вышла, под шум воды поскреблась в матовое стекло, закрытое старым покрывалом:

— Лена, уже ночь совсем.

— Мам, я почти все.

Ленка накрыла снимок испорченным отпечатком, черным от проявителя.

— Утром покажешь, да? — мама зевнула, и ушла.

— Да, — прошептала Ленка, — угу, наверное.

Усмехнулась. Из полусотни кадров маме показать нельзя было ни одного. Вернее, там где сама Ленка, эти еще можно. Хотя начнет же спрашивать, а где сам санаторий, где всякие новые друзья, и вообще.

Скажу, пленка засветилась, решила Ленка, унося в комнату, где на полу ждал глянцеватель, кювету, полную январского Коктебеля, моря среди гор, и сосен на склонах.

Такая незадача.

Глава 6

Ленка все-таки позвонила Сереже Кингу, в тот день, когда поругалась с мамой, из-за фотографий. И ссора была совсем пустяковая, но Ленку ужасно взбесила. Она уже понимала, из-за чего многие ссоры у них в доме происходят, не маленькая. Мама злилась, и не на нее. Снова кончались деньги, а тут Светка позвонила, ей на что-то там срочно нужен был из дома перевод, она не сказала, на что, сюрприз-сюрприз, узнаете — ахнете, но пока не скажу.

А еще пришло письмо от бабки, в котором та, после обязательного перечисления приветов раскиданной по городу дальней родне, сообщала о своем намерении приехать, поосмотреться, и насчет, чего из мебели с собой везти.

Мама от потрясения тут же слегла с жуткой головной болью, а после, увидев на письменном столе дочери рассыпанные фотографии, возмутилась. Шевелила глянцевые отпечатки пальцем, и громко, с раздражением комментировала. Глобально, как она любила.

— Нет, Лена, ты меня просто убиваешь. У-би-ва-ешь! И это все, чему ты научилась у сестры? Ну хоть что-то тут есть приличного качества? Все какое-то… серое, тусклое.

— Угу, — подсказала вполголоса Ленка с дивана, листая книгу и не видя в ней строчек, — черно-белое такое…

Мама толкнула от себя фотографии и взялась за виски.

— Опять! Опять мне грубишь! Ты бегаешь в магазин, покупаешь там эти свои… закрепители, и всякую химию. И зачем? Чтоб сделать сто одинаковых серых снимков? Что ты молчишь? Я с тобой говорю или нет?

Ленка прикусила губу. Она знала, лучше бы маме отвечать. Тогда разговор быстро кончится, мама уйдет в кухню пить корвалол и вслух рассказывать о своей загубленной жизни. Но не хотелось. Хотелось молчать, глядя в книгу. И ждать, когда маме надоест. Но в том и петрушка, что чем дольше Ленка молчала, тем сильнее и громче высказывалась Алла Дмитриевна.

— Боже мой! — рыдающим голосом подтвердила мама Ленкины унылые размышления, — да за что мне такое наказание! Ты еще… и бабка еще эта…

— Не к кому прицепиться, так ты ко мне цепляешься? — не выдержала Ленка, изо всех сил захлопывая книгу.

— Что? И не смей! Блока! Это подписное издание! Да я… а тебе бы только портить!

— Мам! Але! Ты хоть сама себя послушай!

Ленка вскочила с дивана и, обойдя мать, сгребла со стола снимки, пихая их в малиновый бумажный пакет. Большую часть фотографий она уже спрятала, и мамино недоумение было с какой-то стороны оправданным, две ночи куковала дочка, подружку притащила, а результатов — три десятка почти одинаковых картинок барышень в комнате Викочки, да не слишком удачные пейзажи Коктебеля. Там Ленке было не до пейзажей, но мама этого не знала. Но все равно, сердито понимала Ленка, пилит ее мать вовсе не за это.

— Я что, не права? — Алла Дмитриевна заходила по комнате, мимо Ленки, которая сидя на диване, натягивала колготки, — нет, ты посмотри мне в глаза и ответь! Скажи, что я не права! Что я обижаю бедную девочку, которая…

— Больше я фотографировать не буду, — ровным голосом сказала Ленка, суя ноги в вельветовые штанины, — довольна?

Мама фыркнула. И прежде чем успела что-то сказать, Ленка снова встала, вернулась к столу и, вытряхнув из коробочки рулончик фотопленки, ножницами отрезала хвост, потом еще и еще, щелкая и роняя на пол черно-серые прозрачные куски.

— О-о-о, — потрясенно не нашла слов Алла Дмириевна, — о-о-о, ну, какая же ты…

— Да! — Ленка шваркнула ножницы об пол, кинула остатки пленки, и выскочила в прихожую.

— Вся в свою бабку! — крикнула мама, поднимая с пола ножницы.

С неба лил скучный зимний дождь, Ленка почти ничего не видела, надвинув клетчатый капюшон до самого носа, бежала, сердито кривя лицо, и остановилась только в подъезде у Рыбки, встала возле почтовых ящиков, шмыгая и стараясь успокоиться. В руках держала красный, чуть намокший пакет. Поразительная у нее мама. Ленка помнила, как мечтала мать, вот уедет Светочка в свой институт, и Сережа будет в рейсе, и бабка решит не приезжать, и «представь, Ленка, будем мы с тобой одни, в трех комнатах, когда еще бывает такое счастье!». И Ленка это очень понимала, потому что летом к ним наезжали родственники — купаться и загорать на море, а в прочие времена в квартире всегда было по разным причинам многолюдно. Две дочери, вечный Светочкин Петичка, папа в кухне, а еще кто-то приезжал по делам, то мамин старший брат с севера, то папина двоюродная сестра. И вот оно, долгожданное мамино счастье. На целых полгода. И вместо того, чтоб полгода радоваться, она без перерыва стонет и грызет Ленку. Громоздит страхи один на другой, и все они насчет будущего. Ну ладно бы сама изводилась, но чего цепляется к ней?

Ленка скинула капюшон и мрачно подумала, — а сама-то? Если уж совсем честно, Елена-краса, чего сама сегодня взбесилась? Ведь не только из-за дурацких пленок, а потому что Валик молчит. А мог бы…

— Вот блин, — разозлилась на себя и побежала вверх по пыльным бетонным ступенькам, рассыпая в голых стенах постук каблуков.

Оля была дома и совсем немного удивилась тому, что Ленка без звонка.

— Залазь, — сказала отрывисто и плюнула в картоночку с тушью, завозила в ней пластмассовой маленькой щеточкой, — давай скорее, в комнату.

Ленка скинула пальто и сапожки, вошла, уселась в продавленное кресло рядом с китайской розой в деревянном бочонке.

Оля плотно закрыла дверь, задвинула маленькую, как игрушечную щеколдочку. И села напротив на диван, вытягивая длинные худые ноги в штопаных шерстяных носках.

— Рассказуй. Мои щас к Надьке поедут, собираются там. У младшего именины.

— Гулять будут? А ты нет?

— Та. Мужики нажрутся. А ты надолго? А то я вечером же…

— Угу, — расстроилась Ленка, — к Гане на свидание, да?

Оля скрестила ноги, вытянула шею, запрокинула лицо к зеркальцу. Прикусила губу и стала бережно водить щеточкой по ресницам. Убрав, поморгала. Утешила Ленку:

— Да то аж в семь часов, куча еще времени. Чего стряслось-то?

Ленка вздохнула. В коридоре громко говорил Олин отец, мать скорбно что-то перечила, умолкая, когда он повышал голос. Потоптались, и после хлопнула дверь. Загремел замок.

— Фу, — сказала Оля, — наконец-то. Жрать хочешь? У меня картошка тушится. С мясом. С деревни привезли кусок.

— Хочу. С мясом хочу.

— Угу. Сиди тогда, я за хлебом сгоняю. Кончился.

Ленка не успела ничего возразить, а Рыбка уже накинула пальто и выскочила, хлопнув дверью.

И Ленка сразу пошла в кухню, потому что оттуда, из окна был виден весь автовокзал, курган в центре, и крыши автобусов. А главное, была видна Оля, вышла из-за угла и, резко отмахивая рукой, спешила к ларечку у перекрестка. Смотреть на нее сверху было интересно и странно. И Ленка, провожая глазами маленькую фигурку в вишневом пальто, с зонтиком над белыми волосами, представила себе все это на снимке — сверху, будто люди — шахматные фигуры. Тут же вспомнила злое обещание, данное маме, порезанную пленку. Вздохнула. Но вот что интересно, вроде бы и взбесилась, но пленку схватила самую паршивую, которая все равно, мало куда годилась, а не ту, где Валик и Коктебель.

Оля пропала в дверях магазина.

Ленка соскучилась смотреть на серые крыши и серый асфальт. Ушла в коридор, и там на тумбочке, стоял телефон, белый, захватанный руками. А рядом вазочка с пластмассовым ужасным цветком.

Два-десять-тридцать… Длинные гудки…

— Алло?

У него был такой сильный, уверенный голос, в телефоне. И в жизни тоже. Голос похож на него, подумала Ленка. И кашлянула. Сказала в трубку:

— Это я. Ну, это Лена. Малая которая. Привет.

— Ленник польского короля! Надумала, наконец?

— Ты обещал сказать, откуда знаешь. Если я позвоню. Вот я звоню.

Он засмеялся. Ленка притихла, стараясь за его голосом и дыханием определить, один или еще кто там в квартире.

— Везучая. Только зашел и скоро ухожу снова. Вовремя звонишь. Леник-Еленик, мне нужно поехать по делам, так что давай быстренько выбеги, на «серединку», за полминуты все и узнаешь. Идет?

— Я не могу, — растерялась Ленка, сжимая в руке теплую трубку и глядя на пластмассовые лепестки, отраженные в зеркале, — я не из дома. Но я тут одна. В смысле, не слышит никто.

— Тогда… — он помолчал немного, наверное, смотрел на свои часы, дорогие тяжелые, все пацаны о таких мечтают, рассказывают, в них можно даже купаться и нырять, — тогда подходи через полтора часа. На «серединку». Только одна, поняла?

Подождал и поторопил с веселым раздражением:

— Ну, ты что там заснула, хвостик? Договорились? Мне пора.

— Но я только поговорить, — поспешно предупредила Ленка, а за входной дверью уже стучали шаги, и скоро Оля начнет скрежетать ключом, — да, договорились.

— Жду.

В трубке запикали короткие гудки. Ленка положила ее, с щекочущим ощущением в животе и мыслью, а надо ли вообще было, и зачем. Но забирая у Оли сунутую авоську с буханкой хлеба и консервными банками, решила, интересно же в конце-концов узнать, кто ему рассказывает их девчачьи секреты.