Дискотека. Книга 2 [СИ]

По маминому тону становилось ясно, много думать — занятие вредное. И Ленка просто закрывалась в туалете, предупредив маму, чтоб не включала свет, да на всякий случай еще кричала оттуда, из темноты, когда слышала шаги в коридоре:

— Не включай! Свет не включай!

— Да хорошо, — раздражалась мама, и шаги удалялись в кухню.

Папа фотографировал в молодости, потом бросил. В кладовке до сих пор валялся, о, диво дивное, увязанный в старую наволочку древний аппарат с бумажной черной гармошкой, а потом у папы были другие фотокамеры, но все это считалось, как и магнитофоны или пластинки — молодежным, досемейным, и было так почти у всех, а кто продолжал заниматься чем-то кроме работы, или еще рыбалки, тех уже считали чудиками, такой вот суровый рабочий город Керчь. А может быть, так было везде, Ленка не задумывалась. Пока что таскать везде подаренный сестрой фотоаппарат ей было можно — молодая. Светка со своим Петичкой снимали много. Разок в месяц печатали фотографии, запираясь в кухне. Там вполголоса смеялись и шебуршились, замолкая, когда мелкая Ленка царапалась в двери, изнемогая от желания тоже посидеть в сказочном красном полумраке, в котором лица были похожи на страшноватые маски и вдруг красно-черный демон опускает лицо, свет падает по-другому, а это — сестра Светища, с ее большими, как у матери, темными глазами и тонкими прядками на висках, которые вечно выбивались из любой косы или хвоста. Пока не постриглась, под мальчика. Мама тогда пила корвалол — такие волосы! А Ленке понравилось. Из томной красавицы с тяжелой косой Светка сразу стала похожей на Пепилотту в книжке, то есть на саму себя. Хотя никаких у нее конопушек, и не рыжая, но Ленка с детства понимала, сестра у нее — Пеппи длинный чулок. И когда подросла, то вполне поняла Петичку, который приклеился мертво, стал Ленке почти братом, а вот уехала Светка учиться, и пропал, хотя Ленка немного скучала. Но тоже понимала, ему нужна Светка, а ее тут нет, и приходится как-то без нее жить, работать в своем яхт-клубе. Ждать.

Он иногда приходил, длинный, весь из локтей, коленок и шеи, с выгоревшими за лето почти добела русыми волосами и бровями. Ленка шла из школы, а он сидел на скамейке у подъезда, вытянув ноги, смотрел издалека, кивал, и спрашивал:

— А чо, нет письма?

— Нет, — говорила Ленка, усаживаясь рядом и тоже вытягивая ноги, — звонила вот.

— Когда?

— Неделю. Нет, уже две недели назад. Теперь, наверное, через месяц только.

— Угу, — говорил в ответ Петичка.

Дальше вместе молчали, и Ленке ужасно нравилось, что с ним можно молчать просто так.

Сидела рядом, смотрела на четыре ноги, и на куст крыжовника за асфальтовой площадочкой. Думала, хорошо бы выдать Светку замуж за Петичку и пусть он к ним переедет. Ему можно, он классный. Правда, они станут жить в большой комнате, и как же тогда телевизор, кино там и всякие передачи, но в последний год все равно она его смотрит мало, а еще мама мечтает о втором, пусть маленький, но будет стоять в спальне, а большой цветной тогда в гостиной, то есть у Светки с Петичкой. Правда, мама несколько раз по телефону своей Ирочке говорила с решительным испугом в голосе:

— Ириша, молодые должны жить отдельно! Я просто в ужасе, ну, а если у нас? И тогда пеленки, и ночами это все. И все ведь будет на мне! Разве ж кто поможет? Как всегда, только я и в кухне, и по магазинам, и вдруг еще пеленки и всякие эти переживания. Ну уж нет!

Так и отложились в Ленкином сознании пеленки каким-то ужасом из ужасов, тем, чего нужно избежать во что бы то ни стало.

Но Светки нет, и потому пеленки маячили в неясном и далеком будущем, о котором мама вспоминала, когда не было других причин попереживать. А Ленке остался от Светки и Петички полный домашний набор фотолюбителя. Пара черных бачков со спиральными катушками внутри, фотоувеличитель, который жил в кладовке, упакованный в толстый полиэтиленовый мешок, перевязанный поясом от давно сношенного халата, четыре кюветы, одна — коричневая от проявителя. И всякие мелочи — квадратный резак для карточек, большой пинцет и запасное красное стеклышко в круглой металлической рамке с винтом. Маленькая Ленка иногда утаивала его, чтоб выносить во двор и глядеть на красное вокруг. Потом пробиралась к полке и совала обратно — под задранный край полиэтилена в кювету.

Глянцеватель!

Она вспомнила о нем, когда уже вынимала последнюю пленку из бачка и вешала ее сушиться в ванной, нацепив на нижний хвостик прищепку, чтоб не заворачивался. Петичкин глянцеватель, который поломался, на истертом месте шнура стал искрить, плохо грел, и Ленка отнесла его Пете в лабораторию. Он починил давно, пару раз напоминал Ленке, когда она сидела на старой тахте, показывал рукой на полку в углу, и Ленка там его даже видела, стоит, кругля высокие бочки, затянутые зеленым полотном. Но так и не забрала, вечно было не с руки и не вовремя. А теперь вот Петя уехал, и в лаборатории воцарился толстый Шошан, друг Кинга.

Ленка вытерла руки и задумалась, выходя из ванной.

— Мам, там пленки, сохнут, — напомнила в сторону кухни.

Мама оттуда выразительно вздохнула. Ленка ушла в комнату, села на свой диван, поджав ноги и разглядывая себя в зеркале стенки. Ей нравилось, как за всякими рюмочками и вазочками отражаются светлые волосы — тряхнешь головой, пересыпаются по плечам. А деталей, из-за которых можно загрустить, снова поняв, что ничего совершенно прекрасного в Ленкином лице нет, в дальнем зеркале не видно.

Так вот. Глянцеватель. Можно конечно, приклеить фотки к оконному стеклу, но они прилипнут, так уже бывало. Можно разложить на газетке, а когда высохнут, каждую прогладить утюгом. Но во-первых, там Валик, аж на двух пленках. А во-вторых, мама насмотрится на сетчатые колготки и как барышни валяются на диване, корча рожи и задирая ноги в шортах, и ей на полгода вперед хватит, чтоб стонать, пить корвалол и упрекать Ленку в грехах. Уж лучше ночью сразу посушить, сложить в пакеты, и девицам отнести, а свои спрятать, оставив на виду самые безгрешные.

Обдумывая, Ленка снова ушла в ванную, подцепила край пленки и стала на просвет разглядывать мелкие фигурки с черными лицами. А вот только лица, с белыми глазами по черному. Смешно — у Ленки поверх темного лица копна чернющих волос, а у Валика наоборот, волосы белые, будто сугроб на башке. Нет, скорее такая шапка из барашка.

Темноликие смотрели на нее глазами, похожими на цветы одуванчика, белыми в еле видных лучиках, и Ленка смотрела на них, как на что-то чужое. Слушала сердце, которое еле заметно покалывало, и боялась того, что сядет печатать, и тогда все снова вернется. Блин, подумала со злой беспомощностью, выходя и накидывая крючок, да что ж я такая вот! Даже влюбиться не могу нормально, так хотела, а вышло в результате чорти шо и сбоку бантик. Брат, малолетка, молчит, и одна от этого всего сердечная боль. А как же счастье? Где оно? И нафига вообще эта любовь, если в ней всего радостей — пока были рядом, смотрели и разговаривали, а как только расставались, даже на чуточку, то сразу вместо счастья куча всяких переживаний. Как только мама живет, постоянно переживая? И такое ощущение, что ей это даже нравится. Ленке решительно не нравилось то, что приходится тосковать и страдать. И она недоумевала все сильнее. Ведь если чертов Панч относится к ней так, как он о том говорил. И как смотрел на нее… То он должен ее поберечь, разве нет? Написать парочку слов. Такое может понять даже первоклассник, мрачно думала Ленка. О чем же говорит нам логика, думала она дальше все мрачнее, — значит, оно ему не надо. Ох.

— Оль, — уныло сказала она в телефонную трубку, — Оль, а поехали завтра к Шошану? После уроков. Мне надо глянцеватель забрать. Ну тогда уже и печатать. Да. Если отпустят, конечно приходи. Можно раньше сесть, ну в семь вечера, и тогда к двенадцати точно закруглимся. А. Нет, подожди. Давай сперва заберем глянцеватель.

Ленка повесила трубку. Печатать придется два раза. Потому что пленки с Панчем неохота показывать даже Оле. Ладно. Мать, конечно, начнет закатывать глаза, говорить про учебу, ну ничего. Не в первый раз.

На следующий день из школы они вышли втроем. Викочка сперва было надулась, когда поняла — Ленка позвала Олю, но после отошла, потому что и правда, кто ж знал, что у них отменят классный час и Викочка освободится одновременно с подружками.

Сейчас она шла, подняв голову и облизывая губы, покачивала на плече спортивную сумку с клапаном, и встряхивала стриженой головой, скинув на плечи капюшон светлого пальто в крупную клетку.

— Семки вышла на тропу войны, — прокомментировала Ленка, шагая рядом, — ты, Семачки, особо не старайся, тебе этот Шошан точно не понравится. Толстый, как порося.

— Да? — упавшим голосом переспросила Викочка.

— Волосы жиденькие, — неумолимо продолжила Ленка.

— Да?

— Жопа, как диван!

Викочка скорбно вздохнула. Оля позади сдавленно закашлялась. И вдруг добавила вкрадчиво:

— Жигуль у него, красный.

— Да? — радостным окрепшим голосом воспряла Семки.

И девочки громко заржали, на ходу толкая Викочку и тиская ее за всякие пальтовые детали — локти, карманы и хлястики.

— Та пустите уже, — кричала Семки, тоже смеясь, — автобус вон уже!

Они побежали по крупным плитам школьного двора, и тут из-за густых туек на углу выступила большая фигура, в широкоплечей кожаной куртке, в тугих джинсах дивного темного колера, с блестящими заклепками. Из-под кожаной кепки выбивались кольца светлых волос, а глаза прятались в тени козырька.

— Ольчик! — позвал Ганя, улыбнулся, сплюнув в сторону.

Автобус почти уже добрался к остановке.

Оля резко остановилась. Откинула голову и пошла, постукивая каблуками, иногда оскальзываясь на темных ледяных потеках. На середине пути остановилась, обернулась и махнула рукой.

— Короче. Ну вы сами.

И почти побежала, а ветер кидался, поднимая белые волосы и лепя их к лицу.

— Лен, скорее!

Вика схватила Ленку за локоть и повлекла к автобусу, размахивая другой рукой, чтоб не уезжал.

В просторном дворе техникума было много народу, и Ленка слегка растерялась, как-то за своими мыслями и заботами она не подумала о том, что и тут учатся, раньше приезжали они к Пете, подгадывая, чтоб или выходной или каникулы. Или весной совсем к вечеру, когда еще светло, но уже пусто.

Зацепив Викочку под локоть, Ленка быстро протащила ее между парней и немногих девчонок, отворачиваясь от свиста и окриков. И влетела в железную дверь, тут же вспомнив, а вдруг печатает и сейчас обругает. Встала резко, удерживая Семки, и звонко сказала в задернутую облезлую штору:

— Здрасти. Можно?

Позади за полуоткрытой дверью слышался шум и крики, а потом забрякал звонок, все стало утихать, и тогда за шторой недовольный и одновременно заинтересованный голос ответил:

— Та заходите уже! Светик, кисанька…

Шошан сидел так же, как сидел его брат за рулем машины, обернувшись и свесив руку со спинки стула. Желтая лампа светила сверху, а белая длинная — со стены, делая лицо каким-то зыбким, не поймешь выражения. Только голос изменился, когда понял — не Светик-кисанька.

— А… — сказал, присматриваясь, и добавил, — о-о-о! Какие люди! Как тебя. Не помню. Зовут как?

— Глянцеватель, — сказала Ленка, стоя рядом с отдернутой шторой, — там, на полке, я отдавала, а мне нужен.

Шошан крутанулся на стуле, встал, одергивая растянутый свитер. И пригладил серые волосы, прижимая к шее толстыми пальцами. На Зорика похож, отметила про себя Ленка, все толстяки друг на друга чем-то похожи. А может, другое. Глаза масляные такие. И врет, что не помнит ее. Фу. Какой-то дурак.

Шошан стоял, разглядывая девочек, на зыбком лице непонятно менялось выражение, вроде бы обида, и тут же что-то такое презрительное, будто плюнуть хотел на пол.

— Лена, — подсказала она, — я приходила, ну, к Петру. Когда еще… ну…

— С Кингом мы базарили, — Шошан сделал вид, что вспомнил. И повеселел, благожелательно обратив взгляд на Викочку.

Та хмуро осматривала растянутый свитер, толстые покатые плечи и жидкие волосы, раскиданные по закрученному вороту.

— А это Вика, — добавила Ленка, — так что насчет глянцевателя? Я заберу?

— Ну-у-у, — протянул Шошан.

И Ленка тайно рассердилась. Знала она эту петрушку, не в первом классе. Тянет резину, сейчас начнется, а если я не отдам, а что мне за то будет, а откуда знаю ваш или нет. Детский сад. И парней таких она знала. Которые не надеются собой барышень заинтересовать и потому злые. Зорик в этом отношении получше будет. Так себя любит, что злиться ему некогда.

Она шагнула в сторону, выдернула с полки глянцеватель, подняла, показывая.

— А что мне за то… — начал было Шошан, но от двери его перебил спокойный голос:

— А ничего не будет, так что радуйся, Шоша.

Кинг стоял совсем рядом, прямо над их головами, и Семки задрала свою, приоткрыв рот и не отводя глаз от его лица.

— Здравствуйте, милые девочки, — он протянул руку, тронув Ленкины волосы, приподнял светлую прядь и отпустил, смеясь.

— Это Вика, — снова сказала Ленка, чувствуя, что краснеет. Подумала, он сейчас снова скажет, а я знаю. И добавит что-нибудь из их тайной личной жизни, а они будут краснеть, как мелкие, когда взрослые стоят, пересказывая друг другу детские шалости, и смеются. Но Кинг серьезно кивнул:

— Очень приятно, Вика. Я Сергей.

— Да, — сказала Семки, — да. Сергей. А я — Вика. Семкисова Вика. Я живу на автовокзале, мы там рядом живем. Я…

Ленка дернула ее за рукав. Держа под локтем глянцеватель, толкнула мимо Кинга к выходу.

— Спасибо. Нам пора. До свидания.

— Я… — снова сказал Вика, и разозлилась, упираясь, — да пусти ты. Я…

Но Ленка выпихала подругу в пустой двор и, цепко держа за рукав, потащила к железным воротам. Та дернулась, вырываясь. И встала, топнув ногой. Сузила глаза, резко задышав и краснея веснушчатыми щеками.

— Леник! — Кинг вышел следом, в три шага оказался рядом с девочками.

В распахнутой кожаной куртке светлел свитер с черными ромбами на груди, такой же, как у Валика, подумала Ленка. Только размер побольше, конечно.

— Чего же не позвонила? — смотрел с мягким упреком, и тайным весельем в темных глазах под красивыми четкого рисунка бровями, — я ждал.

Ленка молчала. Глянцеватель сползал и она перехватила его другой рукой, отпустив, наконец, рукав Семачкиного пальто. А что ему говорить? Спросить вместо ответа, а зачем мне тебе звонить? Свидание чтоб? Так нельзя, думала обрывочно и тоскливо, я ведь ему должна. Он знает, что отдам деньги потом, позже. Не нужно ему сейчас ничего с Ленкой, а то, как отказывать?

Но вопрос Кинга оказался риторическим, ответа он не стал ждать, поднял руку, глянул на тяжелые большие часы.

— Мы в центр. Пошли, подбросим до автовокзала, а то руку оттянешь своим прибором. Вон Димона тачила стоит, у киоска.

— Мы на автобусе, — сказала Ленка, — нам еще надо…

— Да! — перебила ее Викочка, — да, спасибо. Лен, поехали.

И пошла вперед, встряхнув волосами, и только разок оглянулась, умоляюще посмотреть на Кинга. Тот аккуратно отобрал у Ленки несчастный глянцеватель.

— Пойдем, королевна диких земель, снежная дева, верну, когда приедем.

В дверях лаборатории маячил Шошан, смотрел мрачно, ковыряя рукав свитера. Ленка кивнула ему издалека, чтоб не слишком расстраивался. А то Кинг вроде приехал по делу, и получается, сразу же свалил, забрав от Шошана барышень, не дал пообщаться. Хоть и противный он, но немножко жалко.

Девочек Кинг усадил на заднее сиденье, и Ленка вспомнила, как вез их из города, сказал, что не маячили. Сам сел впереди. Церемонно представив Викочке водителя, заговорил с ним вполголоса, о чем-то своем, пару раз за всю дорогу оглянувшись на молчащих подружек. Только улыбался, с разговорами, к Ленкиному облегчению, не приставал.

Викочка, притихнув, ехала, не отводя жаркого взгляда от стриженого затылка Сережи Кинга. Смотрела так, что Ленке было немного неловко.

У Рыбкиной пятиэтажки Кинг махнул рукой, показывая Димону за угол:

— Там встань, за деревьями.

Выйдя, галантно открыл двери, выпуская девочек. Кивнул Вике и тронул Ленку за плечо, придерживая. Викочка потопталась и медленно пошла, встала у скамейки, исподлобья глядя, как они стоят рядом с машиной.

— Ты не ответила, — напомнил негромко, — и на дискотеке не появляешься, я искал.

— Я… — на этот раз сказала Ленка, не зная, как продолжить, — я… ну… Сережа. Я не знаю.

Он ждал. И она спросила прямо:

— А зачем? Звонить зачем?

— А не хочешь? — он улыбнулся. Такой уверенный в себе, такой взрослый. Как внезапно сказала ее мама, такой красивый мальчик. И Ленка тогда поежилась, потому что, какой же он мальчик, что-то было в этих словах неправильное, хотя для мамы, да, он конечно…

— Чего не хочу? — перебила она собственные мысли, устав маяться и колебаться.

Теперь Кинг просто рассмеялся, не ответив, покачал головой. Викочка вдалеке с вызовом сменила позу и бухнула сумку на лавочку.

— Или у тебя есть парень? Встречаешься с кем-то?

— Да.