Дискотека. Книга 2 [СИ]

А фотосъемка прошла очень даже хорошо. Еще в школе девочки собирались на переменах, все заранее обговорить. Ленка перечислила Рыбке, что нужно к Викочке принести, и саму Викочку озадачила всякими поручениями.

— Сперва по домам сгоняем, — сказала, стоя у широкого подоконника в светлом коридоре, а под ногами мельтешили орущие первоклашки, — пожрем там, переодеться. И через час соберемся. Ты, Рыбища, дома не телись, а то я тебя знаю, начнешь голову мыть, заодно и обои поклеишь. Плойку принеси. И еще тот шарф прозрачный длинный. Ну, что там еще. С обуви есть что? Может, шпильки какие от старших остались? Колготки там. А еще шорты были, с латками?

— Останутся от них, — горько пожаловалась Рыбка, — они и мое вечно утаскивают. А купальник взять?

— Мать меня зарежет, — мрачно пообещала Викочка, — если еще раздеваться начнем.

— Не надо купальник, — согласилась Ленка, — та ну, на диване в купальнике, кичуха полная. Это мы летом, на Острове. А тут просто будет такая фотосъемка — девочки дуркуют. Помнишь, Оль, как мы к Вальке попали в мае?

Оля кивнула, фыркая и кусая губу. Случай был такой, немного странный. Гуляли они на Луче по району, вдвоем, Ленка в руке «Смену» таскала, которую ей старшая сестра оставила в наследство. А тут навстречу Валька Панчуха и с ней еще три барышни, все из деловых, местные. Кока, Маркиза и Понька. Идут, все четверо в джинсиках, в рубашках навыпуск и манжеты расстегнутые отвернуты, по моде. И не как все носят — с джинсами туфли и босоножки на шпильках, а белые кроссовки, с цветными полосками. Ленка с Олей как раз перед этим спорили, красиво так или нет, без каблука совсем, ноги выглядят короче, и большие, как у пацанов. Очень непривычно. Оля склонялась к тому, что некрасиво. А Ленке внезапно понравилось. Совсем по-другому можно жить, подумала она, бегать, как захочется, и прыгать чуть ли не через заборы, а не идти, постоянно выискивая, куда бы шпильками ступить, да где поблизости лавочка, свалиться и усталые ноги вытянуть. Так ведь и ходили — от лавочки к лавочке.

Тогда Валька увидела их, улыбнулась, показывая просвет между мелкими зубками. Замахала рукой, блестя тяжелыми пацанскими часами под манжетой клетчатой рубашки. И потащила в гости, удивив и девочек и своих подружек тоже.

Ленка тогда всю пленку в Валюхиной комнате отсняла, дурковали девочки знатно. У них была литровая банка с бензином, и Ленка с Олей в первый раз увидели, как бензин нюхают. Им тоже Валька предложила, когда уже Кока сидела на полу, раскинув длинные джинсовые ноги, и хохотала, а Понька и Маркиза, перегнувшись с балкона, орали что-то вниз, задирая проходящих парней.

Оля отказалась решительно и сразу. А Ленке стало любопытно и она села на диван, укрытый стильной попоной из косматого барашка. Взяла в руки толстую полосу сложенной марли, на которой расплылось остро пахнущее пятно, поднесла к носу и осторожно вдохнула, закрывая глаза.

— Ту-дук, — сказало ей сердце, предупреждая. И вдруг спрыгнуло сразу на три ступеньки ниже, заколотилось там, будто издалека — тихо и очень сильно:

— Ту-дук-ту-дук-ту-дукдукдук…

Ленка быстро отняла тряпку от лица, продышалась и вернула хозяйке угощение. Через неделю она принесла на дискотеку пачку фотографий, которые неожиданно вышли очень хороши — броские, контрастные, с выразительными лицами и яркими, слегка безумными глазами. Была там Понька, смеялась, сидя на полу с запрокинутой головой, и рубашечка натянулась, показывая белое горло и длинную шею. Валька, с руками в стороны — самолет, а над ней — Кока, длинные волосы свесились по Валькиным скулам, и тоже руки раскинуты в стороны, и два смеющихся лица в объектив. А потом все вместе вповалку на диване, руки-ноги под неожиданными углами, и снова хохочут.

С тех пор Валька Панчуха Ленку считала «своей» и Ленкины подружки тоже находились поэтому под ее королевской защитой. Поначалу Ленку беспокоило, вдруг Валька начнет приглашать ее везде и всюду, требуя фотографий, но те «гости» так и остались единственной фотосъемкой.

Уходя от Викочкиного подъезда домой, поесть и переодеться, Ленка и прикидывала, снять что-то такое же примерно, только без всякого бензина и прочих допингов.

Мама смотрела телевизор и, вздыхая, перебирала вещи, готовясь к завтрашнему рабочему дню, видно было, совсем неохота ей идти после отгулов. Ленка быстро перекусила, побросала в тряпочную сумку всякие интересные вещи — колготки в крупную сетку, отрез цветного крепдешина, длиннющую золоченую майку, которую папа привез совершенно случайно, что-то там напутав в лас-пальмасском магазине, и с тех пор она несколько лет лежала в шкафу, иногда вынималась для какого-нибудь маскарада и складывалась снова. Так страшно блестела и так качественно была сшита, что резать ее у Ленки рука не поднималась, да и куда ее носить, такую вырвиглазную всю из золота. Повертев в руках, сложила в сумку смешные древние ботики на круглых пуговицах, это мама носила еще в девушках. И надев свои вельветки и привычный полосатый свитерок, вышла, накидывая пальто. Предупредила полуоткрытую дверь в спальню:

— Мам? Я у Вики. Пару часов. Мы фотографироваться будем.

Дверь ответила ей рассеянным вздохом. Ленка слетела по ступеням, хлопнула дверями подъезда. И уже возле Викочкиной лавки, пустой из-за стылой паршивой погоды, остановилась резко, вдруг поняв — не проверила почту. Первый раз с того дня, как стала ждать письма от Валика Панча. Вдоль длинного дома дул ледяной ветер, забивал в кусты скомканные бумажки, гнул голые ветки кустов. Поднимал над головой перепутанные Ленкины волосы. А она держала за ручки увесистую сумку и думала, напряженно сводя брови. Забыла. Просто забыла! Потому что думала о съемке, о тряпках и о том, есть ли у Семки в комнате свободная розетка для вспышки. Вдруг встало перед глазами лицо доктора Гены, он кивнул ее мыслям, прикрывая светлые глаза, улыбнулся знающе и слегка цинично. И вся любовь, да, Малая? Перестрадала, и вот — месяца не прошло, а ты уже забываешь, как три дня тому от ящика не отходила, ключ из рук не могла выпустить. Так чего ты от пацана хочешь, Ленуся? Если ты так, после такого больного и острого ожидания, то он наверное раньше еще отошел, отвлекся, и живет себе поживает.

Она дернулась было обратно, внимательно слушая себя, вдруг полетит сейчас птичкой, теряя тапки и роняя вещи, лишь бы проверить, а вдруг — письмо!

И мысленно погладила себя по голове, поняв, сумеет удержаться. Проверю потом, когда вернусь от Семачки, решила и пошла в подъезд, испуганно радуясь, что кажется, острая невыносимая боль пошла на убыль. И хорошо. И скорее бы.

В просторной, почти пустой, чем она Ленке и нравилась, Викочкиной комнате девочки размахнулись. Тем более, что Семки материнские причитания мало праздновала, вышла в кухню разок за компотом, скандально там огрызнулась и после решительно подперла двери стулом. Тыкнула в клавишу магнитофона, который стоял на полированной полке у окна. Тот, шелестя пленкой, запел хриплым голосом Криса Нормана. Открыла шкаф, вываливая на диван гору цветных тряпок. И не два, а часа четыре девочки, смеясь и споря, натягивали колготки, шорты, застегивали пуговицы на старинных ботиках, сбив набекрень соломенную шляпу с бахромой их помпончиков, которую Викин отец привез из рейса как сувенир — на стенку повесить. И хохотали, садясь на диван или стул, падали на пол, укрытый полосатым ковром, наверчивали на себя куски ткани, прикидывались то принцессами, то лисами Алисами, то еще неизвестно кем. Ленка снимала, командуя и сердясь, смеялась сама. Иногда отдавала «Смену» Оле, та, неловко крутя и спрашивая, куда нажимать, нажимала. А Ленка снова сердилась, через улыбку подсказывая, куда же нажимать. Даже Викочка развеселилась и забыла обижаться.

Потом устали. Повалились на диван в ворохах тряпья, как были — в сетчатых колготках и шортах, обмотанные цветным крепдешином.

— Что там твой Валера, Семачки? — спросила Рыбка, лениво потягиваясь и разглядывая согнутое сетчатое колено.

— Угу, — мрачно ответила Вика, села, обхватывая колени и уложила на них подбородок, — мой, как же. Я ему нужна, только вот пока не приехала его эта, старая.

— А приедет?

Викочка пожала голыми плечами в мелких веснушках.

— Ты же нам доказывала, что знаешь как. Кричала, захочу, сразу мой будет, — удивилась Оля.

А Ленка подняла голову, защищая Викочку:

— Оль, ну чего ты пристала. Ну мало ли, кричала, а сейчас передумала просто. Не хочет уже. Да, Викуся?

Семачки помолчала. Потом спросила равнодушным голосом:

— А чего это вас Кинг катал на машине? Ты же с Пашкой, вроде, ходишь.

— Не катал, — возмутилась Ленка. Села, стаскивая короткие шорты, все в лохматых латочках, — подвез просто. А Пашка друг. Мы и не встречаемся с ним, просто дружим. Викуся, а компот есть еще?

— Угу, — Семки кивнула и, накидывая халат поверх мини-юбки и куска шифона, наверченного на грудь, пошла к двери, — щас, я в туалет еще.

— Оля, — вполголоса предупредила Ленка, — смотри не ляпни Семачки, насчет Гани. Она еще мелкая девочка, и дурында, не хватало с ней мороки потом. Мало с тобой вот.

Оля, как всегда, занервничала, движения стали резкими, и Ленка вдруг подумала, когда-нибудь Рыбка выйдет замуж. И будет там, получается, как Ленкина мама, вечно ходить со своими нервами. Мотать их мужу и детям тоже. Интересно, это все от характера? И можно ли это изменить? Хорошо бы не быть такой, думала Ленка, глядя, как Оля дергает с ноги ботик, а пальцы срываются с пуговиц.

— Оль, ну ты чего? Что я такого сказала?

— Да нормально. Просто подумала вот. О нем. А Викочке я не скажу, конечно. Знаешь…

Они обе прислушались к дальнему разговору в кухне. И Оля продолжила:

— А ты сама как? Насчет этого?

— Я? — Ленка так удивилась, что села, спуская ноги. На магнитофоне Крис Норман в десятый раз исполнил свою коронную песню, и бобина, щелкнув, остановилась.

— А что я-то?

— Как что? — удивилась теперь Оля, — вы же с Пашкой…

— Оля! Да мы дружим!

Рыбка покивала скорбно, натягивая свою теплую юбку в клетку.

— Я тебе Викочка, да? Какая дружба. Он с тебя не слезет. Ты если бы не хотела, давно бы его послала уже.

Она уже переоделась и вытащив из сумки щетку, резкими движениями расчесывала белые пряди, наклонив голову набок. Ленка сидела рядом, натягивая вельветки.

— Ты что, — догадалась со смехом, — ты хочешь, чтоб я с тобой за компанию, что ли, девственности лишалась?

— Тише ты!

— Оля, за компанию, конечно, и жид повесился, но ты чего, с дуба упала?

— Ну… — неопределенно ответила Рыбка, и после рассердилась, — а что такого? Мы с тобой в одном месяце родились. Как-то это нечестно будет, если я уже, а ты еще нет.

— О-о-о, — сказала Ленка, но больше не успела.

Викочка пятясь, вошла, ногой закрывая двери и неся в обеих руках кружки с компотом. Сунув девочкам, посмотрела подозрительно:

— Вы тут о чем?

— Спрашиваю, как у Малой дела с ее золотой медалью, — соврала Оля, припадая к кружке.

Ленка пожала плечами. Пока в школе ее никто не трогал и не дергал. Может, еще просто рано, но все равно странно, сперва директриса ей столько наговорила, а теперь молчит. Рассказав это, она напилась и поставила кружку. А Викочка неожиданно разумно рассудила:

— Так ты им до лампочки, Ленк. Если бы уже впрягли, то может и гнобили бы, а так ты болтаешься сама по себе, ну, и чего тебя дергать. А щемить тоже не будут, и за поведение не будут, у них план, а ты отличница. Прикинь, придется писать, что ты с пятерок скатилась на двойки по поведению. У них премию снимут. За тебя. Лучше сделать вид, что все нормально. Чего удивляетесь, у меня тетка — учительница в пятой школе. Она рассказывала, про эти штуки. Если бы еще девятый, как у меня, то может, воспитывали бы. А выпускной — все равно через полгода дадут вам под зад коленом и забудут.

— Вот черт, — сказала пораженная Ленка, — черт и черт, правда, что ли? А я тут ночами не сплю, думаю, как мне в глаза глядеть Лидуше. С сочинением этим дурацким. Да еще с Элиной погавкались, я целый день прогуляла, считай.

— Угу, — покивала гладкой стрижкой Викочка, — а кто полгода всю алгебру просачковал? Да ваша Валюша, между прочим, собралась валить в горком, ей там место держат. Ей тоже на вас наплевать. Теть Таня сказала, она в феврале уйдет, от вас, они на планерке там какой-то были городской, там трепались тетки.

— А я думала, это потому что я такая вся вундеркинд, — расстроилась Ленка, отбирая у Оли щетку, — думала, Валюша видит, что у меня все равно одни пятерки. Вот блин. Даже как-то обидно. И нет, не уйдет она сейчас. Это же ее первый выпуск, она нас выпустит и тогда уйдет.

— Спорим? — предложила Семки, — если проиграешь, познакомишь меня с Кингом.

— Семачки, — нежно сказала Ленка, — я тебя убью, ты глупая совсем Семачки наша. Нельзя тебе с Кингом. Он взрослый. И опасный.

— А тебе, значит, не опасный, — надулась Викочка.

Ленка покачала головой, взглядывая на молчащую Олю. Вика не знала про долг в двести рублей. И это все осложняло. Как ей объяснить, что Ленка общается с Кингом совсем не потому, что хочет с ним крутить любовь.

— И мне опасный. Я… ну, в-общем, ты поняла? Не лезь к нему. Пожалуйста.

— Это потому что ты с ним… — завелась Викочка, не желая успокаиваться.

Ленка встала, беря сумку и запихивая в нее вещи.

В коридоре ходила семачкина мама, останавливалась за матовым стеклом, прислушиваясь. И шла дальше, тень исчезала в кухонном коридорчике. И переждав, девочки снова вполголоса спорили.

— Короче, Викуся, я не могу тебе сказать, потом скажу, ладно? Но знакомить не буду. И не вздумай сама. Ты поняла?

Семачки неохотно кивнула, кутаясь в большой халат. Встала, открывая двери комнаты.

— Теть Таня, спасибо, очень вкусный компот! — прокричала Оля в сторону кухни. Толкаясь, они обулись и вышли, оставив обиженную Вику.

На улице ветер утих, в густых уже сумерках стало неожиданно ласково и прекрасно, наверное, думала Ленка, таща неудобную сумку и удаляясь от своего подъезда в сторону «серединки», наверное, ночью пойдет дождь и завтра ходить ей с мокрой ногой, потому что сапог протекает.

— Кстати, — задумчиво сказала Оля, видимо, совместив в мыслях Кинга и место, куда они шли, — а как он знает про наше все? Ты тогда говорила, и вот в машине, он такой — я вас у «серединки» высажу. Ты ему, что ли, рассказывала? В кабаке? Точно нет? А как?

— Не знаю, Оль. Я сама дергаюсь, неприятно как-то. Такое ощущение, что про нас ему кто-то рассказывает. Ну не Семки же! И такие вещи, которые мы только знаем. Немного сказал, но прям в точку.

— Тсс, — Оля схватила Ленкину руку. Та дернулась, напряженно всматриваясь в черные ветки, закрывающие угол дома.

— Что?

— Ползет… ой! Вот он!

— Да кто?

— Кинг ползет! За нами! Следит!

— Оля! — заорала Ленка, выдергивая дрожащую руку, — фу, Оля, блин! Чтоб ты скисла!

Рыбка повалилась на невидимый куст, всхлипывая и хохоча, с треском продралась по узкой дорожке к заветной трубе. И бухнулась, вытирая слезы и маяча в оконном желтеньком свете белыми волосами. Ленка упала рядом, держась за сердце.

— Пп-поверила, — еле выговорила Оля, — а прикинь, и правда бы…

— Оля! — Ленка согнулась, утыкаясь лицом в колючее пальто на коленях, — О-ля!

— А ну пошли отсюда! — заорал сверху женский голос, — счас я на вас воды! Сидят тут ржут! Засрали всю стену уже, бомжи чертовы!

— Кто? Мы? — возмущенная Оля вскочила, Ленка, давясь, дернула ее обратно.

— Молчи! Та молчи уже, устроила цирк на дроти! Тихо. А то правда, ливанет.

Они притихли, прижимаясь друг к другу и все еще сдавленно хихикая. Над самыми головами зажегся свет в угловом окне, треснула-скрипнула балконная дверь, и кто-то задвигался там, чем-то звякнул. Девочки молчали и дверь хлопнула снова.

— Не знаю я, что придумать, — сокрушенно сказала Ленка, — Викуся теперь и спать не будет, будет мечтать о прекрасном Сережечке Кинге. Если бы я с ним не общалась, она б и ухом не вела, а так, дай ей то, что у Малой.

— Поносить, — подсказала Оля, — сама поносила, теперь дай Семачки.

— Та не носила я, — отмахнулась Ленка, — и вообще.

Она замолчала. А сверху с тихого темного неба посыпался мелкий-мелкий дождичек, почти туман, сеялся тонкими крапками, и было их много, сразу же намочил волосы и лица. Надо идти, подумала Ленка. Домой. А там почтовый ящик, и в нем снова ничего нет. И прежняя жизнь уже забирает ее снова, отпихивая Новый год, свечку в блюдечке и шампанское в смешной кружке с нарисованным зайцем. На их месте располагается Пашка с теплым старым сиденьем в раздолбанном безотказном грузовичке, Викочка с надутым треугольным личиком. Оля, которая совсем скоро станет лежать с Ганей, в обнимку, под сбитым одеялом, интересно, где, но не представлять же лучшую свою подружку в подъезде с задранной юбкой. И еще этот Кинг. Но надо проявить пленки, и напечатать тот Новый год. Нельзя выбрасывать. Может быть, это что-то изменит? Вдруг она сама виновата, и думает недостаточно сильно? Вдруг она не умеет по-настоящему хотеть? А даже если не умеет, все равно надо напечатать. И послать ему письмо, с фотографиями. Обещала ведь.

Вокруг было так тихо, сонно и немного сказочно, что Ленка очень захотела рассказать Оле про Валика Панча. Но вздохнула и не стала. Расскажу ей потом, решила, когда уже или что-то случится. Или все совсем кончится.

Оля тоже вздохнула и встала.

— Пойдем, что ли. А то мать меня сожрет.

— Пока, Рыбочкин, до завтра.

— Ага, беги, Малая. И смотри, не наступи на Кинга!

— Тю на тебя.

Глава 5

Печатать фотографии Ленка любила. А пленки проявлять не очень. Пластмассовый бачок раздражал, пленку в него приходилось закручивать наощупь, и пока стоишь в темном туалете, а снаружи ходит мама и в шагах слышится некоторое раздражение, то непонятно, правильно ли там все внутри под пальцами, где шелестит и увертывается. И не проверишь. Временами Ленку тоже раздражала собственная обстоятельность, но поймав себя на этом, она старалась не накладывать раздражение от неточности процесса на раздражение, направленное против себя. Но отмечала свои состояния, они были ей интересны. Про эти углубленные самокопания никому не рассказывала, потому что на попытки мама, обычно, закатывала глаза и говорила наставительное:

— Слишком много думаешь!