Вот роза... [СИ]

И улыбнулась тому, какое слово пришло смешное, как про праздничный монтаж со стихами, которые выкрикивают октябрята, надуваясь от гордости.

— Ты красивая, — отметил Коля, тоже, то мельча шагами, то идя широко, как привык, — я тебя сразу приметил, такая вот. Ну, такая, в общем. Кучерявая. И нарядная. У меня у мамки с такого есть платье, только этот, как его, кримплен, да? Ей дядя Василий привез отрез, когда с Москвы возвращался, ну, через Москву, с северов. Синее такое платье. С розами. Мамка смеется, та шо те розы, кругом розы.

— А мне нравится, — возразила Лора.

Они уже подходили к приоткрытым большим воротам.

— Та, — мудро сказал Коля, — ото когда все время воняет, мы привыкши, ажно смешно, понаедут такие, как вы вот, и ахают, ах ароматы какие. Вон, на комбинате, где цех фасовки, там ароматы. Там уже масло. Духи. Одекалоны разные. Красивое такое все. Вроде даже не наше вовсе.

— Коля, пришли. Пора мне.

Она аккуратно вынула руку, благодарно улыбнулась белым вихрам над неразличимым в сумраке лицом.

— Погодь. Завтра будем гулять? Давай, а? Я не буду приставать, вот клянусь. Я тебе одну штуку покажу, секретно.

— Клянешься? Ну… ладно, да. А штука эта…

— Сказал же — секрет. — Коля засмеялся, качнулся на подошвах, стоя с глубоко засунутыми в карманы руками, — ты завтра в девять часов выйди. Да? Просто погуляем.

Лора кивнула, берясь рукой за шершавую от старой краски створку.

Он уходил, темнота съедала сначала брюки с ботинками (школьные брюки, вспомнила Лора, и еще пиджак был, тоже школьный, на танцы пришел пацан — в школьной форме), потом белые вихры, похожие на ляпнутую в темноте сметану. Потом — пятно белой рубашки, такой немодной, пузырем заправленной в брюки, но по моде расстегнутой до самого ремня. Кажется, он неплохой пацан, снова подумала она, уже ступая внутрь двора и стараясь, чтоб потише, жалко, что я совсем его не люблю.

* * *

Идя почти наощупь к белеющей двери над высоким крыльцом, Лора вспомнила, в сумке лежит начатая пачка печенья в смятой пергаментной бумаге. И радостно захотела съесть ее всю, жалко, что нет молока, ну ничего, решила, поднимаясь по ступеням, запью водой.

Дверь открылась раньше, чем она взялась за железную ручку, распахнулась, показывая повернутые к ней лица, освещенные желтой лампочкой под потолком. Лора растерянно встала на порожке.

— Демченко, — обвиняюще сказала классная, быстро подойдя и снова отступая в середину прихожей, оперлась на стол бессильной рукой, — о боже, это Демченко! И что нам теперь?

Лора переступила ногами. Непонимающе глядя на сидящих у столов девочек, скинула босоножки, путаясь в тугих ремешках. Наденька оторвалась от стола и заходила туда-сюда, руками держась за виски и восклицая что-то несвязное. Девочки послушно следили за нервными передвижениями.

— Она еще! Шлялась где-то. Ну что за примадонны! Я не по-ни-маю! Мы вам. Все вот. А вы? Мне что теперь? Нам что? В милицию бежать, да?

— Тут нет милиции, Надежда Петровна, — подсказала Тоня Величко, поправляя волну русых волос. Вздохнула, вытягивая ноги в джинсах и тапочках.

Классная безнадежно махнула рукой, упадая на табурет в торце стола.

— Что расселись? Идите спать. Слов нет у меня!

По ступеням зашуршали шаги. Девочки, которые начали было подниматься, сели опять, уставив любопытные взгляды на двери, в которых возникла мощная фигура Галины Максимовны в спортивных штанах и цветастой широкой рубашке.

— Что? — умирающим голосом спросила классная. А трудовичка подняла толстые плечи, разводя руками. Наденька ахнула, и снова берясь за виски, упала на спасительный табурет.

Девочки, шепчась, уходили в комнаты, садились на корточки, вынимая из сумок зубные щетки, шуршали пакетиками, встряхивали полотенца.

— Таня Зарыкина исчезла, — шепотом рассказывала Лоре Инна, выдавливая пасту из мятого тюбика на щетку, — мы все вернулись, а ее нет, и потом другие вернулись, а Тани нету, ты вот последняя пришла. Никто не знает. А пацаны говорят, приезжали с соседней деревни взрослые, на мотоциклах. Ну, танцы же. А вдруг Таня с ними? Уехала?

Настя со своей кровати фыркнула, уселась, поджимая ноги, так что край халатика обтянул бедра, показывая кружевные трусики.

— Угу. Похитили Зарыкину, она ж красотка.

Наташка Кацыка и Оля Осипова послушно захихикали. Таня Зарыкина красоткой совсем не была, широкая и нескладная, тяжелая в движениях, но одновременно быстрая, будто все время шла с кем-то драться. И бледное лицо с некрасивым продавленным носом и маленькими серыми глазами — хмурое, решительное. Была она отличницей и вечной старостой, потому Наденька ее и назначила проследить за порядком, понимала Лора. С холодком в спине понимая и дальше, а куда же делась тогда некрасивая хмурая Танька, вряд ли где-то ходит под ручку с местным каким-то коляном. В дверях первой спальни встали сразу две фигуры, толкаясь, ступили внутрь, оглядывая девочек обличающе. Лора отвлеклась от испуганных размышлений, когда палец классной указал на нее.

— Демченко! Я тебя спрашиваю! Ты где шлялась, когда все уже, буквально все собирались спать? И подойди, когда взрослые с тобой!

Лора, держа на весу зубную щетку, подошла, спиной ощущая насмешливые и сочувственные взгляды. Классная, под многозначительное молчание трудовички оглядела ее лицо, шею и плечи, укрытые синим шелком. Палец тыкнулся в ключицу.

— Вот! Пока мы тут. С Галиной Максимовной. Она — в засосах вся. Ясно, где шлялась!

Лора непонимающе смотрела на раскрытый в крике рот. Галина Максимовна тяжко стояла рядом, молчала, тоже упершись каменным взглядом в ключицу, которую сама Лора увидеть никак не могла, только ощущала там в ней, щекочущий зуд на месте предполагаемого, этого, как прокричала Наденька, засоса.

— Это синяк, Надежда Петровна, — сказал за спиной Лоры голос, — я видела, днем еще.

— Ты еще, Шепелева! Нарядилась, как чертишо в своей макси. Синяк ей! Вся шея в засосах! Я еще посмотрю, где ты была, с кем таскалась.

— Я не была. И не таскалась, — у Инны задрожал голос.

— Она не таскалась, — хрипло поддержала подругу Лора, с ненавистью глядя на классную полными слез глазами.

Что ж за фигня получается. Она так сопротивлялась провожающему Коле, и пришла вовремя. Не лазила через забор пить мускат и курить с местными пацанами. И оказалась крайней — которая шляется позже всех и приходит в засосах. Самой оказалась виноватой. Да еще Инну приплели, которая вообще еще детский сад вторая группа.

Галина Максимовна пошевелилась, опираясь рукой о дверной косяк.

— Вы, — вопросил густой голос с легким запахом спиртного, — вы хоть понимаете, что там с ней может случиться?

В спальне повисла тишина. И вдруг ясный, немного удивленный голос ее нарушил.

— Понимаем, — ответила Инна.

— Ах, — трудовичка задохнулась, не имея сил говорить, обвела публику негодующим взглядом, — она! Она еще и понимает! Да я. В ваши годы! У меня сын, между прочим, а он перешел в десятый. Недавно пришел и спросил, мама, а как родятся дети, в пробирках, да? А я ему, Петенька…

Но что именно рассказала наивному Петеньке целомудренная мама, девочки не узнали. На улице затарахтел мотор, усилился, стих, послышались негромкие голоса, кто-то засмеялся. И тихо зашуршали шаги, все ближе, а потом их накрыло новое тарахтение, уже удаляясь.

— Та-ак, — сказала классная в испуганное лицо Тани Зарыкиной, которая осторожно открыла двери и встала столбом, как недавно Лора, ошарашенная толпой девчонок и воинственными лицами обеих учительниц.

— За-ры-ки-на… И что ты нам скажешь? А? Ты где была, Зарыкина?

Испуг сменился привычным хмуро-сердитым выражением. Таня переступила с ноги на ногу, пряча за спину руки.

— Каталась, — с вызовом сообщила она, — на мотоцикле. С мальчиком. Нет, с пацаном.

— Ты, ты! — классной опять не хватило дыхания, и на помощь ей вступила трудовичка.

— Да ты понимаешь, Зарыкина, что там могло с тобой случиться?

Из глубины комнаты кто-то сдавленно, но очень ясно захихикал.

Лора еле успела ступить вбок, давая классной пройти, та стремительно подскочила к Тане, прячущей руки за спину, и оглядела на этот раз ее шею, с низкой больших красных бусин, плечи под лямками ситцевого сарафана.

— Вот, — закричала, торжествующе тыкая пальцем, — вот и вот! Вся в засосах, вернулась, ну вся же, смотрите! А руки? Ты что там, в руках? Немедленно! Ты!

В спальне уже откровенно веселились лицами в подушки, или прятали смех, утыкаясь в плечи и бока подружек.

— Руки, — взвизгнула классная, хватая и тряся костистое плечо.

Таня вырвалась, резко вытянула вперед обе руки.

— Да нате!

Смех в спальне утих. Кто-то ахнул восхищенно. С дрожащих пальцев свисали, поникая роскошными лепестками, крупные водяные лилии, белые, желтеющие от тусклой скучной лампочки. Свешивали почти к самому полу толстые гибкие стебли.

— И никакие не засосы, — крикнула некрасивая Таня, — у нас поломался. Мопед поломался, когда мы обратно. Стасик его починил. И меня довез. Я сама попросилась, чтоб лилий нарвать. Он рассказал. Где.

В доме встала полная тишина, короткая, понимала Лора, глядя то на цветы, то на сердитые и смущенные лица учительниц. И в ней внезапно, показалось ей, оглушительно, два или три раза ударили об пол тяжелые капли воды, со стеблей дивных цветков, похожих на лотосы, что на картинках в энциклопедии.

— Так, — снова сказала спасительное слово классная. Оглядела всех очень строго, — так… короче, до выходных никаких танцулек и никаких вам гулянок, а еще с завтрашнего дня весь класс выходит на розу дважды. Утром, как всегда. И еще вечером три часа на закате. А как вы думали? — повысила голос, чтоб перекричать недовольный шум, — вы ехали работать? Вот и… Ну и скажите спасибо Зарыкиной, и конечно, Демченко, и Шепелевой. Всем спать! Я сама прослежу. Чтоб никаких…

— Засосов, — шепотом подсказала Настя, которая так и не встала со своей кровати.

Когда все, наконец, улеглись, ворочаясь и дзынькая пружинами, классная тихо закрыла двери, прошлепала шагами через гостиную и маленькие сени, закрыла и там, но не гремела замком, а потому что туалет ведь снаружи, понимала Лора, укладываясь щекой на подушку, — чей-то сердитый голос ясно сказал, на все две комнаты с девочками и одну пустую, с голыми кроватями:

— Ну, спасибо, Зарыкина, Демченко, Шепелева. Теперь из-за вас, как в тюряге будем.

— Заткнись, Птичка, — вдруг вступился ленивый голос Насти, — если бы не эти, Наденька все равно нашла к чему приебаться. А вечерняя работа, так то они еще в первый день базарили, что будет. Это ей в тему прибрехалось просто.

Птичкина не стала возражать, засопела, обиженно ворочаясь. И не выдержав, заржала, когда голос ее соседки Осиповой манерно пропел:

— В проби-ирках, дети рОдятся в пробирках, вы поняли, идиотки?

— Бе-едный Петенька, маму спрашует, про проби-ирки…

— А мама такая, уй, ты мой Петенька, конечно, в проби-ирках.

— Девки, я не могу, а Галина такая — да ты понимаешь, что там могло? А Шепелева пищит, понимаю, конечно!

— Самая умная, умнее Петеньки!

— Зарыкина, а там проби-ирки были, не? Где твой Стасик мопед поломал?

— Та идите вы, — огрызнулась довольная Зарыкина, кинула за голову мосластые руки, — не было пробирок.

— Так вы сами, да? Без проби-ирок.

— Девки, хватит ржать, все, спим. А то утром Наденька вам устроит.

— Пробирками, Насть. По башке.

* * *

Дни поплыли один за другим, одинаковые, как розовые кусты на плантациях. Ранний подъем и монотонная работа. Сумка на боку, легкая, которую Лора щупала, проверить, наполняется ли. Потом пройти по комковатой земле к краю поля, высыпать сумку в стоящий с раскрытой горловиной мешок, и обратно, туда, где зеленый оборванный куст отмечал ее работу. С другой стороны двигалась Инна, болтала, рассказывая пустяки. Лора смеялась и что-то рассказывала в ответ. Иногда бросали сумки под куст и вместе уходили в лесополоску, оглядываясь и ища укромное место среди густых акаций и скумпий — пописать.

К обеду автобус забирал усталую толпу, в доме умывались и, надев вместо рабочих штанов легкие сарафаны и юбки, медленно шли в столовую, уже здороваясь с тетками в огородах и смеясь местным пацанам. Те, суя руки в карманы, шли чуть поодаль, по двое и трое. Мололи всякую чушь, все больше, эй, ты, да чо вечером, давай я приду.

С пацанами шел и Колян, кивал Лоре издалека, но не лез общаться, и она не знала, обижаться или наоборот, радоваться, что под внимательными взглядами Насти и ее свиты не придется поддерживать с деревенским мальчиком светскую беседу. Днем Коля оказался совсем щуплым, худеньким и исключительно белобрысым, и правда, волосы, как сметана, вспомнила Лора первое их свидание. Ей все хотелось напомнить Коляну о том, что обещал показать секрет, а не получилось, потому что стали работать по вечерам, а в перерывах неумолимо хотелось спать, наверное, от непривычного режима, и после обеда, укладываясь чуть-чуть поваляться в доме, девочки засыпали до самого полдника.

— Слышь, — сказал Коля, в пятницу, когда Лора уже заходила в столовую, последняя, следом за орущей что-то Осиповой, — та погодь.

Она остановилась на крыльце, неловко переминаясь и отмечая, как изнутри любопытно смотрят девочки, рассаживаясь за столом.

— Завтра танцы… — Коля замолчал выжидательно, дернул ногой, пытаясь достать гуляющую бронзово-рыжую курицу. Та заквохтала, побежала, хлопая крыльями.

— Да?

— А я не буду. Мне нужно с мамкой ехать, в район.

— Да, — неопределенно сказала Лора, беспокоясь, что стоит, как пень, на крылечке, а издалека, гуляючи, приближаются по дороге учительницы. Ну и не говорить же ему, ах, как жалко, а то еще обрадуется тому, чего нет.

Коля подумал немного, опуская белесую голову. Вынимая руку из кармана, тронул пальцем острый кончик носа.

— Я в понедельник тока вернусь. К ночи уже…

— Коля, меня там зовут уже.

— Погодь. Я сегодня приеду, на розу прям. Хочешь?

Классная приложила руку ко лбу, внимательно глядя, как они разговаривают. Лора заторопилась сильнее.

— Нет. Ну, как приедешь? Нас в автобусе считают.

— Та не. Я раньше приеду. Покатаю тебя, потом обратно. Успеешь. Ты тока подруге скажи, пусть соврет чего. Ну, не сделаешь норму, один раз можно.

— Ладно, — быстро кивнула Лора, уходя и отворачиваясь, — хорошо, да. Пока.

Настя, вытягивая под стол стройные ноги, обтянутые легкими брючками, прокомментировала, разглядывая сердито молчащую Лору, которая садилась напротив, придвигая к себе тарелку с рассольником:

— Наша Джульетта поимела свидание. С Ромео. О чем базарили, Крыс-Ларис? О коровах?

— Ни о чем, — Лора взяла кусок хлеба и занялась едой.

Все это было странно и как-то совершенно не так, размышляла она уныло, когда брели обратно, волоча по пыльной дороге уставшие ноги, этот Коля, ненужный совсем. И почему-то она согласилась. А еще Олежка, она ведь видела, как танцуют они с Тоней Величко, но на другой день он вроде и не замечал ее. Так же, как раньше, улыбался и ей, и всем остальным, одинаково. И Лоре улыбнулся тоже. Даже, проходя мимо них по розовым рядам, забрал полные сумки, ее и Инны, кинул себе на плечо: