Вот роза... [СИ]

— Лариса зовут, — сказала за нее Настя, — ладно, тащите завтра свои бутылки. Во сколько придете?

— А вас как? — внезапно спросила Лора из-за плеча королевы.

— Чо? — удивился второй, и успокоился, — а-а-а, меня Костя, Костя Забуга, а это — Петька Пачик. Чего?

Дернулся и пропал с забора, сдавленно выругался снизу, уже невидимый.

— Так спросила ж, — возмущенно отбивался от каких-то быстрых слов Петьки, который Пачик, — откуда я знал. Та ладно тебе.

— Пшел вон, — рявкнул Петька, повернулся к девочкам, — та не уходите. А курить есть? Может, покурим, то-се. За знакомство.

— Мы не курим, — отрывисто сказала Настя, и наконец, толкнула Лору внутрь, — бай-бай, мальчики.

Входя в спальню, где, уже настоявшись на тишине и лунном свете, царила сонная тишина, полная невидимых звуков — дыхания, поскуливания и быстрых бессмысленных шепотов, Лора, тоже шепотом, спросила:

— Так ты курить не пойдешь?

— А, на фиг, — беззаботно отозвалась Настя, — я спать.

Лора осторожно села на постель. Легла, стараясь не скрипеть пружинами. Под закрытыми веками поплыли, качаясь и кивая, кусты, усыпанные яркими нежными розами, взгляд Олежки, такой синий, и его растрепанная на широком лбу светло-рыжая челка, витринки, под которыми почему-то сигареты и бутылки с этикетками «Мускат», «Бормотуха», черные говорящие головы на смутно-белом заборе. И настино решительное лицо, поблескивающее от крема, руки, мерно встряхивающие одеяло.

Жалко, что нельзя помечтать про Олежку, как привыкла дома. Укладываясь, и как сейчас, натягивая до подбородка простыню, а ногу наоборот, высовывая и кладя поверх белого, придумать, как они вместе, ну, к примеру, собирают розу, и Олежка отдает Лоре свою полную сумку, чтоб у нее быстрее наставились галочки в бригадирской тетради. Потом берет за руку, уводит далеко, где дрожат листьями тонкие акации в лесополоске, цветут, свешивая белые грозди и их запах мешается с ароматом роз. И вот уже Лора самый знаменитый парфюмер, у нее свои духи в прелестном хрустальном флаконе и вечернее платье с голой спиной, она стоит, смеется, на голове прическа, с живыми розами, и вокруг фотографы, и все хлопают, а рядом Олежка, потому что он тоже… тоже, ну…

Она не успела придумать, кто же он там, заснула, а еще знала, тут нельзя мечтать, как дома, потому что в спальне, полной девчонок, ее мечты будто сказаны вслух. А в них ведь не только она. Вдруг Олежка обидится.

* * *

А в среду все же были танцы. После полдника, на который девочки сходили в столовку, и съели там по куску творожной запеканки, запивая ее густым, очень вкусным киселем, Галина вытурила мальчишек и повела их, орущих, в детсад, Наденька махнула рукой, чтоб не вставали и слушали.

— В семь часов, — оглядела проницательным взглядом подопечных, — в клубе, вернее, на летней эстраде, ваши танцульки.

Переждала визги и радостные вопли.

— Никаких помад, никаких накрашенных глаз, ты слышишь, Светлана Птичкина?

— Я что, крайняя, — пробубнила широкая длиннорукая Птичкина, у которой папа ходил в рейсы, и потому пузатая косметичка лопалась от начатых и забракованных мамой помадных карандашиков, коробочек с тенями, кругляшей пудрениц и цветных цилиндриков туши с иноземными надписями. За цветное богатство Свету Птичкину ценили подружки, и даже Настя в школе выбирала ее «ходить на переменах» — тесно прижавшись и держа друг друга под локотки, медленно прогуливаться мимо зеркал и стендов, шепчась о всяких секретиках. А Света дарила Насте то длинную палочку туши, то наборчик почти целых теней с блесточками.

— Мы с Галиной Максимовной лично, слышите, лично проследим, с кем вы там пляшете, и кто куда соберется удрать. Родители вас под нашу ответственность. Нам. Так что, никаких мини-юбок, и никаких там завивок и помад. Что, Шепелева?

Она удивилась поднятой тонкой руке. Инна ходила в скромных отличницах, да еще была младше всех и с ее стороны классная подвохов не ожидала.

— А макси можно? — темные влажные глаза смотрели обеспокоенно, другой рукой Инна поправляла собранные в косу каштановые волосы.

— Э, что? Макси. Какое макси, Шепелева? В смысле макси? Нет, конечно. Юбки до середины колена. Величко, ты слушаешь?

— Я в джинсах буду, — успокоила классную миниатюрная Тоня, оглаживая туго затянутые голубым коттоном бедра.

Наденька закатила светлые глаза и выразительно развела руками.

— Я бы твои джинсы, Величко, на месте твоей мамы… и всыпала бы. Господи! Вы не представляете себе, да? Какая жуткая на нас с Галиной Максимовной ответственность! За вас! Отвернуться невозможно!

— Угу. Мы ж сразу ка-ак побежим… — Инна фыркнула Лоре в ухо и та натянуто улыбнулась, беспокоясь все сильнее.

Во-первых, юбка ее синего летнего костюмчика, который так мечтала Лора надеть сегодня, была никак не до середины колена, а еле прикрывала попу. Во-вторых, Инна же спала и не знает, что да, как только отвернулась Наденька, Лора уже болтала с местными, почти согласилась пить с ними мускат и выходила с Настей почти покурить. Хорошо, что вчера Настя не стала ее звать, а исчезла ночью с Олей Осиповой и Наташкой Кацыкой. И еще Лора страшно мечтала о белом танце, чтоб пригласить Олежку. И может быть, после погулять с ним. Тут такая луна, лунища просто. И звезды, таких никогда в городе нет. А еще поет соловей. И пахнут розы. Ну, когда еще так? А то в следующем году погонят на буряки, как восьмые и девятые. Так что классная в своих мрачных высказываниях оказалась совсем права и чего уж тут фыркать.

* * *

Голубой шелк в крупные алые цветы подарила мама. Повертела кусок, прикладывая к груди, вздохнула и отдала Лоре:

— Ни туда, ни сюда, что бы не купить сразу два метра, сэкономила. Возьми, тебе как раз на юбочку.

Шелк был матовым, чуть бархатистым на ощупь, такой — странный. Мама сказала, японский.

Лора сразу представила себе девушку в кимоно, как на стереоткрытке, которая стояла у родителей в спальне на тумбочке, прислоненная к зеркалу. Маленькая Лора очень любила вертеть покрытую рифленым прозрачным слоем открытку. Девушка в розовом кимоно с белым веером в руке лукаво прищуривала глаз, а повернешь — открывала снова.

Ткань лежала у Лоры в шкафу, на ее личной полке. Временами доставалась, прикладываясь то к груди, то к бедрам. И стоя перед зеркалом Лора видела платье, или юбку. Но резать боялась, хотя на уроках труда, вместе с мощной черноволосой Галиной Максимовной они уже сшили себе по фартуку, юбке-четырехклинке и осваивали юбку-полусолнце.

А потом приехала в гости двоюродная сестра. Убила всех бабушек на лавочках, когда прошла через длинный двор с большущей сумкой, стукая по асфальту деревянными сабо и путаясь ногами в полах супер-модного макси-халата, отделанного золотыми ленточками. Была Элька настоящей красоткой, как две капли воды похожей на актрису Варлей, только глаза серые. И когда ходили вместе, привычно лучезарно улыбалась на комплименты и признания мужчин всех возрастов. Да, такая вот была сестра Лоры студентка Эльвира — мужчины не могли молчать, даже когда просто шли навстречу.

Она и взяла ножницы, стремительно обмерила смущенную Лору портновским метром, и, болтая о модах, платьях и босоножках, чик-чик, в полчаса раскромсала голубую красоту с алыми цветками на три куска, сложила хитро, тыкая длинным наманикюренным ногтем:

— Тут сострочи и тут. Мерять? Чего тут мерять, все само сядет. А верх, увидишь, как получится суперски.

Юбочка сшилась коротким колокольчиком, ловко облегающим круглые лорины бедра. А верх, это было настоящее швейное волшебство, когда Элька накинула квадратный лоскут с вырезом на кудрявую голову младшей сестры, стянула хвостики на талии, поверх стянула другие и завязала на поясе сзади пышным бантом, так что восхищенная Лора еле могла вдохнуть.

Элька пихнула ее к зеркалу.

— Ну? Видала, что из носового платка можно слепить, если ручки стоят?

И пошевелила красными ногтями, демонстрируя, чьи именно ручки.

Сестра гостила у них неделю, и очарованной Лоре остались в подарок юбочка с волшебной, как бабочка, майкой, кружевная блузка, собранная на невидимые резиночки, еще одна мини-юбка, секретно сшитая из старых папиных брюк (одну штанину Элька забрала себе), раскроенный недошитый макси-халат из цветастого штапеля, и голова, полная мечтаний и планов, прорастающих из рассказов студентки Эльки.

В сумке костюм почти не помялся, Лора бережно его разложила на кровати поверх застеленной простыни. Рядом Инна, шепотом ругаясь всякими смешными словами, пришивала пуговицу к своей запретной макси-юбке.

— Ого, — сказал за спиной Лоры голос Насти, — это чего у тебя такое?

Протянулась рука, подхватывая голубой квадрат с хвостиками завязок. По комнате захихикали девочки. Кто-то сидел, торопливо крася ресницы, кто-то у окна нагнулся над зеркальцем, уставя на бровь пинцет.

Настя повертела в руках лоскут, вопросительно посмотрела на Лору.

— Сейчас, — сказала та, радуясь, что сможет удивить, влезла в юбочку, застегивая пуговку на тугом пояске, — вот, это меня сестра научила, совсем просто, а получается, смотри, как.

Ткань легла по плечам мягкими волнами, Лора затянула хвостики завязок, увела руки назад, наощупь завязывая бант.

— Вот, — улыбнулась, переступая босыми ногами по гладкому крашеному полу.

В комнате повисла выжидательная тишина. Настя смотрела равнодушно, потом слегка закатила глаза, голубые, обведенные жирными стрелками туши. Молча скривила подкрашенные губы и ушла к своей кровати, на которой лежала кримпленовая зеленая юбочка и висел на спинке кровати батник, яркий, в желтые и зеленые огурчики, с перламутровыми частыми пуговками.

Лора беспомощно оглянулась на подругу. Костюмчик стал ей вдруг тесен, не вздохнуть, и юбка дурацкая, широкая, а еще эти крылышки на плечах. Инна подняла голову с ниткой, зажатой в зубах.

— Детский сад вторая группа, — внятно сказал шепот за спиной Лоры. И снова кто-то захихикал.

— Ой! — Инна выплюнула нитку, — о-о, Лорочка, ну как красиво! Это тот самый да? Который вы с Элей сделали? Красота! Тебе очень идет. И цвет идет. И цветочки идут.

— Правда?

Инна влезла в юбку, огладила бока, поправляя широкий подол. Взяла с кровати блузку с длинными пышными рукавами.

— А я как на базари бабка, да? В этой макси. Ну, мне все равно короткое нельзя, у меня ноги некрасивые. Худые.

— Нормальные у тебя ноги, — вступилась Лора, с горячей благодарностью за поддержку.

Девочки шли цветной стайкой, подламывая ноги на комках глины по обочинам разбитой поселковой улицы, из-за беленых и крашеных заборов на них смотрели, переговариваясь, женщины, и свистели пацаны. Лора держала Инну под руку, прижимаясь, будто ища защиты, ей казалось, ветерок, свободно гуляющий под широким колоколом короткой юбки, задирает ее так, что всем видны синие трикотажные трусики, запасные от школьной физкультурной формы. Смотрела с тоской на уверенную спину Насти. Та плыла в окружении свиты, и была такой недосягаемо взрослой в обтягивающей прямой юбочке, белых босоножках на платформе, маминых, наверное, и в батнике, точно повторяющем все изгибы крепкой спортивной фигуры. Рыжеватые густые волосы Настя забрала в конский высокий хвост и закрутила кончик блестящим спиральным локоном. Лора тут же пожалела, что сама она волосы распустила, наверняка, торчат во все стороны веником, потому что забыла взять у мамы бигуди, а даже если бы взяла, то не решилась бы крутить, под грозные вопли классной.

В светлых сумерках мелькали стрижи, издалека ворчал трактор и торжествующе, заглушая его железные звуки, щелкал в темной листве соловей. А еще пахло вечерними розами, тоже так — победительно, сильнее, чем гвоздичным одеколоном от комаров, и чем сушеной глинистой пылью, навозом с обочин, и новой густой травой, цвета — как настин батник, сочно-зеленой с яркими пятнами уходящего солнца.

Заходя вместе с Инной в широкие ворота клубного двора, стукая старыми босоножками по тротуару, обходящему стену, и останавливаясь в заднем дворе, где рядами наставлены скамейки без спинок и перед каменной ракушкой-эстрадой — группки ребят в клешеных брюках, Лора, наконец, подумала о главном. Вот он стоит, в приталенной рубашке, распахнутой донизу, в узких сверху, с широкими штанинами, модных брюках. Со своей ярко-русой челкой над синими глазами.

И задохнулась от радостного испуга и уверенности, что все сложится замечательно. Не может быть по-другому в такой волшебный, ослепительный вечер. С танцами.

Через три часа, сидя на жесткой скамейке и слушая, как за побеленным забором невидимый пес таскает гремящую цепку, звенит миской и иногда рычит, подбегая поближе, Лора, изгибая уставшую спину, напряженно отклонялась и думала растерянно и печально о своем радостном настроении. Которое всего каких-то три часа назад.

Насчет времени она знала точно, только что спросила у парня, который сидел рядом, курил и время от времени шарил рукой за спиной Лоры, пытаясь ее приобнять.

— Та десять, — ответил ободряюще, — нормально, как раз медленно если пойдем, успеешь к своей хате. А то, может, вылезешь после в окошко, а? И через забор. Я поймаю.

В подтверждение своей ловкости сплюнул, целясь подальше. Плевок заблестел в луне низкой звездочкой. Лора, отворачиваясь от блеска, отклоняясь от руки, теперь еще и затрясла головой:

— Нет. Ты что, Коля, нет. Нельзя мне. Нам.

— Та, — не поверил Коля, бросил попытки обнять Лору и, сунув руки в карманы, со вздохом вытянул ноги, приваливаясь к стене, — будто вот нельзя. А девки лазили ж. Как поселили вас, так уже два раза лазили. С Костяном и Пачиком бухали винище.

— Ну… — Лора не нашлась, что ответить и подняла руку — посмотреть на свои часики. Вздохнула выразительно:

— Поздно уже…

Коля выплюнул окурок, притоптав его подошвой, потянулся, вытащил руки из карманов и таки обнял Лору, крепко прижимая к своему боку. От него пахло сигаретным дымом и вином. А еще свежим молоком.

— Эх. Ну, ты чего такая деревянная, Ларисочка? А завтра давай на ставок? Скупнемся. Я за тобой на розу приеду, хочешь? Они там пока на автобусе, мы эхх, на мотоцикле как вжарим. У меня брательника мотоцикл, он в армии щас, сказал, вози, Колька девок, пока тебя тоже не забрили. Ну, я чего, я в армию хочу, там стрелять можно. Пашка в Германию попал служить, мамке прислал гипюра три отреза, папане зажигалку лихую. А мне во, смотри.

Он, к Лориному облегчению, убрал руку, покрутил, показывая на среднем пальце толстое кольцо с какими-то буквами на квадратике тусклого металла.

— Чисто золото. С булата перстень. Я думал, купил там, а то они сами делают. В общем, через два года повестка придет и бай-бай, Колян.

Лора встала, одергивая короткую юбку. Шлепнула на руке комара.

— Коль, пойдем, а? А то классная орать начнет.

— Та, — снова не согласился Коля, но встал, галантно свернул руку кольцом, дождался, когда Лора покорно просунет свою и повел ее обочиной, прижимая к распахнутой рубашке, когда оступалась на комках глины.

— Они там ваши, понапилися уже. С Валькой Чумой и Петрухой шофером. Чего улыбаешься? Не веришь? Мы ушли, а там как раз ваша эта бегала, искала другую, что у пацанов надзирает. Ой, где же, ну как ее.

— Галина, — потряслась Лора, — Максимовна? По труду наша учительница.

— А-гы-гы, — соглашаясь, заржал Коля, — потрудилась уже ваша Галина. Петруха налил полстакана бормотухи, ее и повело.

Лора вспомнила деловитую Наденьку, как та собрала вокруг себя разгоряченных танцами девочек и парней, оглядела стремительно и невнимательно:

— Так. Сейчас можете погулять, ровно час. Вы поняли? Чтоб в десять тридцать были в постелях. У девочек назначаю главной Таню Зарыкину, у мальчиков — Саша! Саша, не подведи, Перебейнос, я на тебя надеюсь. Чтоб к одиннадцати все уже…

— Вы же сказали, в десять трид… — пискнула Инна, и осеклась, когда кто-то дернул ее за рукав.

Оглядываясь и шепчась, хихикая, толпа быстренько повалила к выходу под гулкий шум на эстраде, где таскали провода студенты из соседнего села, назначенные обеспечить музыкой малолеток, смеялись и переговаривались.

Так закончились танцы. Лора стояла одна, ища глазами в редеющей толпе вдруг исчезнувшую Инну, и жалея о том, что они вообще были. Потому что Олежка весь вечер танцевал только с Тоней Величко. Она была такая красивая, миниатюрная, с аккуратно уложенной на плечо волной русых волос, в своих нарядных джинсиках и серой курточке, короткой, с кармашками. А еще — трикотажная черная маечка в обтяжку.

А потом рядом возник Коля, это с ним Лора печально протанцевала последние три танца, прощаясь с мечтой о прекрасном Олежке Рубанчике. Сказал уверенно, так же как сейчас, сворачивая руку кольцом:

— Ну, пошли, что ли? Провожу.

…Уже подходя к старому саду, что темнел макушками деревьев за побеленным, в дырках, забором, Коля остановился, поворачивая Лору к себе и притягивая к голой груди.

— Пусти, — она испуганно выставила оба локтя, упираясь, — да пусти же!

— А поцелуемся, а? Лорчик, ну давай. Разочек только. А я тебе… черт, ты дурная совсем?

Ступил назад, потирая шею, куда Лора чувствительно заехала локтем. Молча отвернулся и зашагал, опустив голову. Лора помедлила и пошла следом.

— Коль? Ну, ты чего? Если я не хочу, так что теперь. Мне притворяться, что ли?

— Та ладно, — неожиданно мирно сказал отвергнутый Коля, — пошли уже, пока вам воротА не закрыли. А то полезешь через забор. Как другие девки.

Замурлыкал что-то, поддал ногой комок глины. Лора пошла быстрее, рядом. Нерешительно сунула руку под его локоть. И дальше шли уже хорошо — молча и мирно, приноравливаясь к шагам друг друга.

Я сейчас лягу и засну, думала Лора, шагая то мелко, то врастяжку, и плевала я на всяких олежек и величко, пусть танцуют. Главное, так пахнет розами, и луна висит, клонится широким лицом, и такие звезды. А Коля вовсе неплохой мальчик, даже обидно, что я совсем в него не влюблена. Если бы влюблена, можно и поцеловаться, но это же в первый раз, никогда еще ни с кем. В первый нужно так, чтоб…

Она подумала, подбирая мысленное точное слово. Чтоб по-настоящему. Торжественно.