Вот роза... [СИ]

— Ужас какой!

— Кошма-а-ар, — выпевала маленькая чернявая Наташка, неизменная спутница королевы Насти; заглядывая той в милостивое лицо, дожидалась кивка и повторяла, — какой кошма-ар!

Лоре стало неловко от того, что пыль ей не мешала, вернее, казалась вполне маленькой платой за великолепие аромата, накрывающего мир.

* * *

Девочек поселили в доме, спрятанном в гуще заброшенного садика, наверное, раньше тут был какой-то клуб, думала Лора, оглядывая высокий каменный забор из шахматно уложенных кирпичей и перекошенные деревянные ворота с двумя створками. Или это просто дом? В нем были три просторные комнаты, набитые кроватями с железными спинками, по семь кроватей в каждой, а еще большая как бы прихожая, с обязательной печкой, побеленной разводами, и двумя старыми столами. Крошечные сени, наверное, сени, неуверенно думала Лора, тыкая свои кеды к стеночке в толпе пыльной рабочей обуви и суя ноги в тапки. Как хорошо, что мама заставила ее эти тапки взять, а сама Лора чуть не поссорилась с ней, стесняясь даже представить, как полезет в сумку, и оттуда вытащит газетный сверток с домашними, какой ужас, тапочками. В цветочек.

Но уверенная в себе королева Настя, оказалось, везла с собой тапки, бархатные, в загогулинах, в таком же свертке. И как без них, с благодарностью маме и Насте, думала Лора, когда после работы («после розы», так уже на второй день говорили привычно) в гуще старых деревьев топталась босыми пыльными ногами по мокрой цементной заплате под гнутым краном, подставляла одну ступню, другую, смывая холодной водой пыль и усталость.

Работали с самого раннего утра. В шесть, зевая, пили чай в большой прихожей, ели бутерброды с маслом и сыром. Умывались, шнуровали старые кеды, разбирали в сенях холщовые сумки с одной сиротской лямкой на плечо. Рассовав по карманам всякие девчачьи мелочи, пудру, зеркальце, монетки и носовые платки, вешали на плечо зыбкую пустую холстину и шли к воротам. Там уже бибикал тот самый автобус, с тем же шофером, и рядом с ним приземистая Валентина, бригадир школьников, которая пыталась рассказать о дамасской розе, в ту, первую поездку.

Она же научила их собирать цветки.

Кусты спали, держа на листьях капли росы, в дальней лесополоске распевались птицы, и — ни ветерка, так еще рано. Запах роз, сонный, будто он под одеялом, над ним — пахнет роса, и смоченная ею дорожная пыль, а еще — комковатая глинистая земля в проходах меж линиями кустов.

— Пальцами берете под цветком, нагибаете. Тянуть не надо. Ты там, красавчик, не дергай, не корову доишь!

Девочки поворачивались, посмотреть, кого это Валентина — красавчиком. Ну, разумеется, Сашку Перебейноса. Тот скалился, нарочно брался за ветку потолще, садился на корточки, окатывая себя щедрой росой. Потом вскакивал, лапал за плечи и лица визжащих девчонок. Лора видела, все Настю хотел намочить, но она благоразумно отступала подальше, зная, какой Сашка шатоломный.

— Аккуратно ломаете. Не мните его, в горсточку взяли и сразу в сумку. И следующий. Набивать не надо, пусть рыхленько лежат. Как доверху, высыпайте в мешки. Всем ясно?

Переждала нестройные крики, улыбаясь — на черном загорелом лице блеснул в уголке рта золотой зуб.

— В одиннадцать шабаш работе. Так что, не тяните кота за хвост. Давайте, шустренько!

В полдень вывалились из автобуса, медленно, шлепая усталыми ногами, зашли в дом и, не обращая внимания на грозные крики классной, насчет, куда на простыни грязными лапами, повалились на кровати, раскидывая руки.

— Кошма-а-ар, — певуче жаловалась Наташка, поднимая руку и снова бессильно роняя ее на постель, — вся исцарапалась, кошмар какой, да, Насть?

— Я тоже, — милостиво соглашалась Настя, поднимая обе — крепкие, с короткими крестьянскими пальцами.

Лора осмотрела свои руки. И ей снова стало неловко, за то, что царапин мало. Одна вот, длинная, пламенеет, самая первая. Полезла в гущу куста, а за ее спиной Валентина насмешливо распекала кого-то:

— Чего оставляешь цветы? Не подлезть? Ручки бережешь, да? А ты сумей, тоже мне, девочка, руки-крюки.

Лора дернула рукой, шипы проехались по коже, оставляя горящий след. Не оглядываясь, закусила губу и, сложив пальцы лодочкой, плавно повела кисть в самую гущу, где в тени глянцевых листьев прятались от нее влажные драгоценные цветки.

«Это не моя рука. Это такая хитрая медленная змейка, гибкая. И ловкая. Пробралась, ухватила. И обратно, с цветком в пасти».

Сказка удивительно помогла, рука-змейка ходила туда и обратно, принося Лоре добычу, и она, шепча мысленно благодарные слова помощнице, складывала цветки в легкую сумку. Та никак не тяжелела, хотя раздувалась постепенно рыхлыми боками из коричневой мешковины.

Так что, поднять руки, хвастаясь в сумраке старого дома царапинами-наградами, не получилось, и Лора закрыла глаза, совсем усталая и страшно довольная первым днем на розе. Рядом лежала Инна, тоже закрыв глаза и раскидав длинные ноги в старых техасах, широких в талии, наверное, это брата Эдьки штаны, сквозь дремоту подумала Лора. Открыла глаза. Потому что на веках плыли и плыли ряды кустов, бесконечные, покрытые яркими пятнами. И мелькала рука-змейка.

— Так, — металлическим голосом сказала классная, стоя в дверях и делая сумрак еще более густым, — в последний раз вижу, чтоб с немытыми ногами на постели. Сейчас все в столовую, на обед, потом сон. До пяти вечера. Потом полдник, политинформация, экскурсия. Ужин. И спать.

— А танцы? — удивился звонкий голос от окна.

— А тебе, Птичкина, все бы танцы, — презрительно согласилась Наденька, — поработать не успела, а уже плясать рвешься.

— Наде-ежда Петро-вна, — заголосили сразу со всех сторон, скрипя и звеня разболтанными кроватными сетками, — ну-у, Наде-ежда Петровна! Мы хорошо работали! А как же делу время, а потехе час?

— Я вам массовик-затейник? — удивилась классная, снимая с непривычных собственных русых волос косынку и пальцами взбивая короткие прядки, — я не решаю, вот в клубе по средам у них бывают какие-то танцульки, а сегодня понедельник.

Переждала разочарованные вопли и продолжила:

— И не факт, что вы туда пойдете. Это будет зависеть от поведения, и от ударного труда. Политинформации еще. Ну и Валентина пообещала, так вас укатает, с работой, про танцы забудете.

В спальне посветлело, простукали шаги, хлопнула дверь. За окном голос классной закричал весело, с предвкушением:

— Галочка, я уже! Ты полотенце взяла?

— На ставок удрали, — сонно сказала длинная Оля Осипова, подруга Птичкиной по помаде и пудре, — ой, девки, а я когда заходила, у забора местные пацаны. Толпой, прям. Свистели мне.

Настя со своей кровати у окна выразительно фыркнула.

— Ну не мне, — поспешно поправилась Осипова, — просто свистели вот. Там один такой ничего. Такой. Махал.

— Деревня, — презрительно сказала Настя в напряженную тишину. Все ждали с интересом, что ж он там дальше Осиповой. Но после вердикта завздыхали, ворочаясь, заговорили о пустяках, рассматривая исцарапанные руки.

Лора снова закрыла глаза. Ноги ужасно сильно ныли, болели ступни от комков сушеной глины, по которым топталась четыре часа подряд. Болели руки, в плечах и кистях, спину ломило, наверно, от напряжения, когда следила за рукой, чтоб не исцарапать. А еще страшно хотелось спать, просто падала в сон сразу же, как только закрывались тяжелые веки. Лора с испугом глаза открыла. Еще не хватало заснуть, и вдруг захрапеть или раскрыть рот некрасиво, у всех на глазах. Начнут смеяться, потом расскажут пацанам. Те будут дразнить в школе, как дразнили Верочку из восьмого, за то, что ночью в колхозе вдруг стонала, смеялась и плакала — ей снились кошмары.

* * *

Столовка была скучной, совершенно такой, как в школе, с большими окнами, пластиковыми столами на черных тонких ногах и неудобными дрожащими стульями. Девочки сели отдельно, куда пригнала их быстрая Валентина, раздраженно посматривая на золоченые часики, охватившие черную руку, видимо учителя попросили, поняла Лора, пока сами — купаться, на ставок. Интересно, у них тут ставок, а не сказали, и вряд ли кто взял купальник, только вот, как орал вредный Сашка, репетузы и лифоны, а с другой стороны, тоже мне счастье, думала дальше, хлебая пустоватый горячий борщ с бледными в нем палочками свеклы, ставок, наверняка там грязно, и гуси полощутся. Но все равно жалко, мама совсем случайно купила Лоре купальник, болгарский, у него плавочки с кольцами на боках, а в лифчике пластмассовые мягкие чашки, в них сразу видно, что есть грудь, причем так волшебно, именно своя, а не лифчик отдельно, ерзает по ребрам. Но купальник остался дома.

Лора ела жидкое картофельное пюре, а за соседним столом дурковали пацаны, кидались хлебными корками, лезли друг другу в тарелки, а потом Колька Кент сунул ложку из борща в компот Вовке Сиротенко, тот покраснел, всхлипнул и стакан опрокинул. Прибежала на шум повариха, большая, в засаленном халате, с огромным хлебным ножом в толстой руке и стала орать на Кольку, а тот ухмылялся, вытягивая под стол ноги в старых школьных штанах с латаной коленкой. Передразнивал каждое выкрикнутое слово, и повариха, наконец, плюнула и ушла, приказав Сиротенко идти тоже. Тот пошел медленно, краснея оттопыренными ушами от насмешек, что неслись вслед. А потом появился в распахнутых дверях кухни, осклабился, поднимая заварное пирожное с кремом в виде белого лебедя. Скорчил рожу и медленно скусил сахарную голову на тонкой тестяной шейке, запивая красным компотом из нового стакана.

— Ночью сегодня будешь ты бедный, — пообещал Кент, но угроза утонула в общем смехе и подначках.

Лора взяла свой стакан, компот был теплым и слабеньким, водичка с сахаром и ломтиками яблок. Но печенье очень вкусное, посыпанное орешками и сахаром. Украдкой посмотрела на Олежку Рубанова. Тот сидел, так же, как все, вытянув под стол ноги, и так же, как у других, по моде этого лета, рубашка была расстегнута, показывая белую грудь с тонкой цепочкой, на ней — медальончик какой-то. Слушая треп Сашки, глянул на нее своими глазами, синими, под растрепанной светло-рыжей челкой. И Лора, стукнув сердцем, поспешно стала смотреть в окно, за которым раздолбанная дорога, вильнув, уходила к проволочному забору коровника, а вокруг — без краев, нет, не розовые плантации, а скучные поля с пучками зелени, наверное, те самые буряки.

— Меня от этого запаху уже тошнит, девки, — манерно сказала Тоня Величко, девочка маленькая, но уже с фигурой и очень нарядно одетая, в джинсовую курточку, трикотажную черную майку и аккуратные джинсики с отворотами, — теперь до смерти никакого этого масла, и мыла, фу, гадость эта ваша роза.

Лора про себя улыбнулась, но промолчала. И улыбнулась уже по-настоящему, фыркнула, когда Инна, нагибаясь к ее уху, прошептала:

— Во-во, буряки, конечно, лучше. Пусть попросится у Наденьки, вместо розы. На буряки.

Экскурсия оказалась по местному музею, а сам музей — крошечной комнаткой в сельсовете. Лора, дожидаясь, когда первая партия потопчется в комнате и вывалится наружу, гомоня и смеясь, стояла, почти прижатая к застекленным плоским стендам на беленой стене, которые укрывали десяток фотографий — черно-белых и цветных полинялых, скучных, с какими-то на них людьми, пожимающими друг другу руки на фоне тракторов.

Рядом Надежда Петровна, посматривая на часы, озабоченно трогала пальцем обгоревший на солнце нос.

Смотреть в самом музее тоже было почти нечего. Снова фотографии на стенах, и два столика с витринками, в них — флаконы и какие-то пробирки, бумажки с мелкими подписями. Лоре стало скучно. В толстых томах энциклопедии было интереснее, там куча картинок, разных, с плантациями, с чертежами перегонных установок. И хотя написано было сухо и коротко, но Лора умела что-то вообразить за мелкими буковками статьи. А может быть, книжка просто привычнее, для честности пыталась она уговорить себя, разглядывая стеклянные чашечки с горками сушеных лепестков и всякой непонятной пыли. Позади кто-то стоял, почти прижимаясь, она досадливо отвела локти, тыкнуть, если навалится, чтоб не снести витрину. И быстро поворачивая голову, оглохла от стука сердца. Там Олежка стоял. Вплотную к ней, так что она лопатками чувствовала, как дышит. Лора опустила вдруг тяжелую голову, показалось, сейчас подломятся коленки, роняя ее на стекло. Ничего не слыша, поняла, он сейчас скажет. Что-то. Заговорит. С ней. Не про уроки.

— Что застряли? — голос классной заставил ее дернуться, — все посмотрели? На выход!

За спиной опустело. Лора деревянно повернулась и пошла следом за пацанами, которые, шепотом предупредив друг друга «кто последний, тот козел», пытались пролезть в двери сразу толпой, сдавленно рыча и смеясь. А за их растрепанными головами мелькнула рыжая макушка Олега.

— Час на вечерние дела, — с облегчением посмотрела на запястье Наденька, — и спать, отбой. Что значит, рано? У вас в шесть подъем! Не глаза продрать и валяться, Осипова, а подъ-ем, знаешь такое слово?

Пацаны, подгоняемые трудовичкой Галиной Максимовной, орущей толпой повлеклись вдоль центральной улицы, да она и была тут одна, совсем крошечная ведь деревня, даже чужих тут нет, думала Лора, топыря руку кольцом, чтоб Инне было удобнее на ней висеть, один наш класс. И школы нет, только детский садик на две группы. В нем пацанов и поселили, в новом корпусе, ну и то не корпус, а просто в детсадовской ограде однокомнатный отдельный домик. И почему она не надела свой новый синий костюм, вот же дура и дура. Решила почему-то, вечером после экскурсии им разрешат просто погулять. А Наденька гонит, как цыплят. Тоже мне, трактористка Паша Ангелина, устала, ой кошмар, уж так устала, поленилась переодеться, пошла в старых вельветовых штанах и батнике.

— Вон клуб, — сказала Инна, замахала рукой в густых уже сумерках, пронизанных гудением комаров, — вон, сбоку. Надежда Петровна, а там пианино есть?

— Что Шепелева, соскучилась по своим тра-ля-ля? — классную почти не было видно, белела рубашка и светлела серая широкая юбка. Рука поднималась, отмахивая комаров сорванной веткой.

Инна пожала плечами, задирая Лорин локоть. Засмеялась смущенно.

— Никак не привыкну, что уже не надо гаммы там. Везде, куда попадаю с мамой — а где тут пианино у вас?

— Завтра общая политинформация, — милостиво сообщила классная, — как раз в клубе, все и увидите.

* * *

В спальне, когда все по очереди находились в туалетную будочку за домом, и к фыркающему крану, неся перед собой зубную щетку с колбаской пасты и полотенце на локте, и теперь укладывались, делая каждая из своей постели воображаемый домик, личное место, Настя сказала, сидя с поджатой ногой и расчесывая густые рыжеватые волосы:

— Теперь будут придумывать каждый вечер херню. То лекции, то политинформашки. Лишь бы мы не побежали подолами махать.

Лора, развешивая на спинке кровати полотенце, удивилась. Ей и в голову это не пришло. Что специально. Чтоб все время занять. Получается, не будет им никаких танцев. Если в среду, а потом в субботу, то два раза, а потом они уезжают. Вот черт.

Классная встала в дверях, оглядела сонных зевающих девочек. Сказала с подчеркнутой усталостью в голосе:

— Осипова! Несчастье ты. Немедленно сними эти свои. Папильошки.

— Надежда Петровна, — заканючила длинная Оля, закрывая руками мелкие бигуди по всей башке, — ну, Надежда Петро-овна… я высплюсь, честно-честно.

Лора ужасно хотела Инне сказать на ухо, не папильошки, а папильотки, были такие бумажки и тряпочки, мама как-то в кроссворде это слово нашла, и они потом смеялись, обзывая так мамины бигуди. Но Инна, оказывается, уже спала, запрокинув профиль и раскидав тонкие руки.

— Ладно, Осипова, — классная вдруг заторопилась, поглядывая на часики, — смотри у меня, если завтра, на работе. Так, всем спать, никуда не выходить. Я с Галиной Максимовной буду… буду. Мы будем с ней на крыльце. Снаружи.

Она еще постояла, держа руку на выключателе, отмахнулась другой от комара и свет в прихожей погасила. Комнату с кроватями сразу заполнила луна. Лора сидела, уже почти спящая, но было здорово смотреть на черные перекрестья теней и квадраты белого света. А еще она тайно ждала, когда все заснут, и тогда уже заснет она сама, чтоб, если вдруг захрапит или рот раззявит, никто не увидел.

Мимо прошла тень, Лора вздрогнула, поспешно сминая подушку, чтоб Настя, у которой белело кремом лицо, видела — она делом занята, а не просто сидит, как пень, непонятно зачем.

Настя выглянула в окно у двери, прислушалась. Возвращаясь, встала рядом с Лорой, запахивая ситцевый халатик.

— Снаружи, — усмехнулась шепотом, — кто б говорил, умелась Наденька, к Галине, так что никого там снаружи.

Лора кивнула, поправляя у ног сумку, запихивая ее поглубже под кровать. Не ложиться же, пока Настя стоит рядом. А то решит, что Лора не хочет с ней говорить.

Но Настя не уходила. Стояла на квадратиках лунного света, сунув руку в кармашек халата. Оглядывала спальню, уже полную ночных звуков — кто-то бормотал, кто-то тихо посвистывал носом, кто-то зачмокал губами, совсем как младенец. Будто чего-то ждала.

— А ты чего не ложишься? — спросила, сторожа глазом блестящее невидимым стеклом окошко.

— Я… я в туалет еще, — соврала Лора, нашаривая ногой тапочки.

— Отлично. Вместе пойдем. Я перекурю.

Она потянулась, взяла лорино полотенце и вытерла с лица крем, бросила обратно, размазывая остатки пальцами. И вдруг, насторожившись, схватила ее одеяло, сложенное в ногах кровати.

— Пошли. Быстрее!

— Я… — Лора поспешно встала, застегивая на бедрах пуговку такого же легкого ситцевого халатика, — да, иду.

Они проскочили темную прихожую, в сенях Настя зашуршала, шепотом ругаясь и расшвыривая тапочком стаю кед и мокасинов. В раскрытые двери глянул голубоватый лунный свет.

Лора встала на крыльце, непонимающе протягивая руки, в которые Настя сунула край одеяла.

Вдвоем, стоя на ступеньках, трясли одеяло. А снаружи, за каменным, в дырках, забором послышались вдруг голоса. Кто-то засмеялся, умолк выжидательно. Зашептались. Над белёной закраиной показалась черная голова.

— О. Девчонки. Приветики.

Рядом замаячила еще одна, порастрепаннее.

Настя свернула одеяло, сунула его Лоре. Та приняла, прижимая к халату.

— Чего надо?

— Так просто. А что, бухнуть не хотите?

— А у вас, что ли, есть? — Настя усмехнулась, поправляя густые волосы. Луна блестела в глазах и на зубах.

Черная голова покачалась, и вдруг после короткой возни на заборе сразу — согнутая фигура, черная, с руками на белом краю. И нога спущена уже сюда, к нам, испуганно поняла Лора, переминаясь, с дурацким одеялом у груди.

Парень звучно хлопнул себя по локтю.

— Ебаные комары, достали, — пожаловался светски, — а то, есть, конечно. Самограй есть. Еще бормотуха.

— Херни не пьем, — отрывисто сказала Настя. И величественно кивнула Лоре, — пошли.

— Мускат будет. Завтра если, — не сдавался вдогонку неразличимый ухажер, — та не уходите, девочки. Вас как зовут?

— Настя, — королева уже стояла в дверях, подталкивая Лору внутрь.

— А подружку как? Ну чо, мы завтра придем, да? Две бутылки. Мускат.

Лора молча остановилась, потому что Настя держала ее за халат, не рваться же, выдирая пуговицы. Но зачем ей эти непонятные, деревенские. Если Олежка же. Он сегодня точно хотел заговорить. А получается, завтра ночью нужно выйти и пить мускат с этими, которые матерятся на заборе? Вдруг он узнает?