Помоги проекту - поделись книгой:
Блонди Елена
ВОТ РОЗА…
Посвящается Игру
«— Ой!
— Что с тобой?
— Влюблена!
— В кого?
— …»
«Делатели воспоминаний — особая порода людей, остро ощущающих гармонию мироздания и имеющих смелость внести тот самый, единственно верный штрих — поступок, творение, слово, определение места предметов — который необходим для того, чтоб музыка сфер зазвучала, снова и снова. Жить по-другому они не умеют, храни их Господь»
Лоре всегда хотелось розового варенья. Она читала о таком в старой книге персидских сказок и мысленно видела его — прозрачные розовые лепестки в светлом сиропе, тают на языке, оставляя во рту яркий аромат, который сильнее нежного лепесткового цвета.
Первое «не так» появилось, когда Инна показала в маленьком дворе темный куст, усыпанный желтыми с лихорадочным румянцем крупными розами:
— Это чайная роза. Ну, из которой розовое варенье. У меня бабушка варит.
Лора потрогала растрепанный цветок, теплые лепестки вяло посыпались, застревая на жестком зеленом глянце. Убрала руку — из-под рыхлого кочанчика сбежал, повисая на паутинке, прозрачный паучок.
— Вкусное? — спросила с надеждой, примеряя внезапный бледно-желтый к тому, нежному розовому, придуманному.
Инна пожала худыми плечиками, с одного падала на локоть широкая лямка черного передника.
— Да не очень.
И вдруг сморщила короткий ровный нос, тряхнула каштановыми волосами.
— Ба!
Когда, после пятого урока, она потащила Лору к себе, попить вишневого компота, то, как делала всегда, стащила с конского хвоста тугую резинку и, поставив на траву дипломат, аккуратно взбила волосы попышнее, протягивая их по плечам и груди длинными пальцами музыкантши.
Лора снова удивилась. Как это — розовое варенье «не очень». Так не бывает. Это все равно что сказать — мне не нравится радуга. Или — белоснежные крутые облака.
— Ба! — кричала Инна, широко и оттого некрасиво шагая, так что коричневый подол натягивался, и коленки становились похожими на кузнечиковые, — ба! А дай нам с Ларисой варенья, а? Ты где?
Лора послушно влеклась следом, не успевая смотреть под ноги. Во дворе Инны было всегда интересно, может быть, потому что сама она жила в квартире, а там что — двери да окна, коридорчик в обоях. А тут — плитчатый двор под виноградом, будка со спящим в ней лохматым Пиратиком, гнутый смешной кран рядом с кустом крыжовника, каменные ступени, серые, к деревянной двери в облупленной синей краске. И пристроенная к беленому дому веранда, сплошь забранная ромбиками и квадратами стекол. Лоре всегда казалось, там, за этими ромбиками должно быть сплошное волшебство. Но там была длинная пустота, с одной стороны ею владел стол под линялой клеенкой, а на нем — батареи банок и бутылок. И на пол кинут половичок из косматых тряпичных лент.
— С розы! — продолжала взывать Инна, исчезая за побеленным углом, где начиналось царство бабушки Гали: приземистая летняя кухня-времянка, за ней — проволочный забор с калиткой в огород.
Огород Лора не любила, в нем уж точно никакого волшебства — картошка и морковка, линии проволоки, за которыми пустырь, потом школьный стадион, и на нем — все еще пацаны со своим футболом.
— Из розы, — по серым ступеням спускалась, поправляя цветные воланы на вырезе блузки, мама Инны, тетя Ирина. Стройная, темноглазая, с круглыми щеками, чересчур, по мнению Лоры, румяными, и глаза такие — вечно немного красные, будто плакала только что.
— Вернее, из роз, варенье — из роз. Мы же не говорим, из яблока. Или — с яблока. Да, Лорочка?
Лора была благодарна тете Ирине за то, что не Лариса (пацаны не уставали, орали с первого класса «Крыса-Лариса») и потому улыбнулась, кивнула, соглашаясь. Хотя, как это — из роз. Какой-то получается извоз, изроз.
— А лучше всего сказать — розовое варенье, — будто услышала ее мысли тетя Ирина, осторожно поправила темные волосы, взбитые кудрями, и пошла к воротам, четко ступая лаковыми белыми лодочками.
— Бабушка сказала, на столе, где все, — Инна снова выскочила, с парой яблок в руке, показала яблоками на облезлый стул у виноградной извилистой лозы.
— Кидай сумку, пошли на веранду. И чай там сделаем.
Лора послушно сунула мягкую сумку на стул, усадила, как плюшевого медведя — та все время заваливалась набок. Бархатный стул во дворе — это тоже было смешно и немножко волшебно. Будто он убежал. Или прогнали. Когда она в первый раз пришла к Инне в гости, то потом представляла себе всю-всю домашнюю мебель в непривычных местах, под небом, а не под потолком. Кресло, укрытое ковриком с помпошками — на перекрестке со светофором. Телевизор на песке рядом с морским прибоем. Или идешь-идешь в лесу, и вдруг — диван. С подушками. Девочка, а девочка, посиди на мне, устала, наверное… Тут просилась на язык обычная детская страшилка, только вместо черной руки или красных кровавых туфелек был диван, и наверное, придется рассказывать, как он душит подушками опрометчивых девочек. Но диван среди орешника становилось Лоре жалко, тем более, ни разу не рассказав, она понимала, ее понесет, — расскажет, уж так расскажет. Сама напугается. Обратно дороги не будет, придется дивану жить в страшной рассказке.
— Инночка, чашки вымоешь, и чайник потом на место, — калитка в воротах открылась, закрылась, мелькнули над беленым забором темные кудри, — добрый день, Светлана Петровна, вы в магазин? А я вот…
На длинной веранде Лора, как делала всегда, прошла мимо стола в самый конец, разглядывая ромбики и квадраты, и теперь через них казалось — волшебство там, во дворе под виноградом. Инна перебирала пыльные банки, наклоняя их и рассматривая темные бочки. Вишневое, алыча, яблочное.
— А. Вот. А я буду с вишни, оно кисленькое такое.
На плитке с лохматым пестрым шнуром заскрежетал донышком чайник. Лора приняла в руки тяжелую литровую банку, разглядывая коричневую муть, что слоилась прозрачными неприятными плоскостями. Инна, отбрасывая на спину длинные волосы, отобрала банку, подцепила край жестяной крышки консервным ключом.
— Ложки там, в столе. Надо руки помыть, смотри, пыли сколько. А Руся мне сегодня плевал на парту бумажки, придурок такой. Я его линейкой по башке, а он еще харканул на пол, гад, ну, я бросила сверху промокашку, а Наденька орет, Шепелева, сейчас убирать будешь. Как он мне надоел, чучело противное. Мама мне, ах, Инночка, он, наверное, в тебя влюблен, конечно, влюблен… какие-то они, взрослые, ничего не понимают, пойдем, вот полотенце.
Чай встал в широких чашках янтарными озерцами, парящими в солнечном свете. Инна села, согнула ногу, упирая ее ступней в перекладину табурета. Нагибая банку, вывалила в глубокое блюдце, которое называла странно — пиалушкой, изрядную горку коричневого месива. Сунула туда Лорину ложку.
— Давай. Пробуй. И желание загадай.
Лора подцепила комок, он разваливался на прозрачные мокрые лепестки неприятного цвета, что-то они напоминали, такое, не сильно хорошее.
Инна сбоку смотрела, глаза у нее были темные, влажные, как у Бемби, пухлые губы сложились в лукавой усмешке.
— Эдька наш знаешь, как его называет? Варенье из тараканьих жопок. Ой. Ты меня только не убей!
— Инка! — закричала Лора, с трудом проглотив уже отправленный в горло приторный комок, — да ну тебя! Фу!
И с облегчением бросила чайную ложку на стол, чтоб не мешала смеяться.
Варенье, и правда, было так себе. И хорошо, что Инна ляпнула про слова брата, теперь можно им не давиться, а спокойно поесть вкуснейшего вишневого, раскусывая упругие кисленькие ягоды, которыми набит рубиновый прозрачный сироп.
А то, придуманное, было, конечно, ужасно жалко, и, допивая чай, такой горячий, что верхняя губа покрылась щекотными капельками пота, Лора решила, пусть в сказках все же будет другое, без всяких вареных рыжих тараканов.
Вымыв чашки, Инна смотрела на круглые часы, что висели над входом в комнаты, и задумываясь, считала в голове. Потом спрашивала, толкая Лору по тряпочному половичку в прохладу гостиной:
— Мне в музыкалку через час. Подождешь?
Лора кивала, усаживаясь в старое кресло, накрытое полосатым колючим паласиком.
— Только мне нужно гаммы, — предупреждала Инна, уже садясь на блестящий табурет, крутилась, встряхивая каштановыми локонами. И не дожидаясь ответа, раскидывала длинные руки, ставя пальцы. Клавиши отзывались послушно и скучно, повторяя одно и то же, будто бежали по ступенькам, и каждая имела свой звук.
— До… до-до-до, — вдруг останавливалась на лесенке Инна, стукая непослушную ноту сильным пальцем, — до-о-о…
За уличным окном мелькали воробьи, Лора переводила глаза на внутреннее окошко, что выходило на веранду, через его стекло снова видела квадраты и ромбики, и за ними — тоже маленькие серые тени, быстрые, невнятные. Казалось, это удирают в гущу винограда всякие «до» и «ми», утомившись отзываться на стук строгой хозяйки клавиш.
Время шло, гаммы то ускорялись, то плыли медленно, Лора сидела прямо, потом боком, потом поджав ноги и скинув самодельные шлепанцы на войлочной подошве. На веранде ходила бабушка Галя, маленькая, в яркой косынке на седой голове, старалась потише, звякала и внезапно гремела чем-то жестяным, испуганно замирала: не спугнуть горошины нот, что сыпались и сыпались с глянца клавиш.
Лора сидела и думала. О том, что мама станет ругаться, — пока пили чай и болтали о варенье, пока гаммы, а потом еще Инна станет бегать собирать большую папку с нотами, и расчесывать волосы, ну, и домой же еще идти полчаса не меньше, получается, когда мама придет с работы, у Лоры все еще не сделаны уроки. А еще о том, что Инна младше одноклассниц, так странно, родители сами решили отдать в школу на год раньше, и теперь ее подначивают девчонки, потому что — длинная дылда, худая, выше всех, а глаза раскроет и всему удивляется. Всему, о чем шепчутся на переменках. Про поцелуи, и кто из девятого кому дает. Насчет «дает» Лора и сама толком не понимала, как это. Но про поцелуи над Инной посмеивалась вместе со всеми. Хотя сама ни разу еще, ни с кем. Только влюблена была в Олежку Рубанова, и то совсем коротко, это Виолка вдруг стала на него смотреть, на физкультуре, и глаза закатывать, ой девки, ой не могу, смарите, какие мускулы у Олежека… Лора особенных мускулов не заметила, мускулы — это вот, как в мульфильме про Маугли, а еще Олежка совсем белобрысый, даже можно сказать, рыжий. Почти. Но если опытная Виолка сказала, понимала Лора, значит, так и есть. Так что — влюбилась. И теперь стучала сердцем, когда он заходил в класс, и даже иногда-иногда, совсем редко, вдруг говорил ей (ей!) «Лорка, дай физику скатать». Ну, вернее, один раз сказал «Лорка», честно поправила она себя, обнимая затекшие коленки под синим подолом школьной юбки, а два раза — Демченко. Но все равно прекрасно, не стал орать, как другие — эй, Крыска-Лариска!
— Фу, — Инна крутнулась на табурете, поджимая коленки, чтоб не удариться о пианино, — я все. Надоела эта музыкалка! Хорошо, в мае уже выпуск.
Вытянула ногу к полу, останавливая вращение.
— А сыграй что-нибудь? — попросила Лора, тоже опуская ноги в шлепанцы, — настоящее, чтоб не гаммы.
Инна кивнула. И, снова разводя руки, раскрыла пальцы, топыря мизинцы, будто хотела достать ими беленые стены, увешанные чеканками. Волосы свесились, закрывая лицо.
— Тада-дада-дада-дада-дам, тада-дадам, тадададам…
Ноты перестали быть горошинами и воробьями, теперь они, как те розовые лепестки, думала Лора, слушая знакомую, выученную вместе с Инной мелодию, будто пришел ветерок, снимает их по одному с большой растрепанной розы, вытягивает нежным шарфом и уносит вверх, закручивая спиралями.
— Тададам-тада-да-дам, — с силой негромко командовала пальцами Инна, и, тряхнув головой, как всегда, объяснила, — «К Элизе», Бетховен.
Когда они уходили, бабушка Галя, поворчав, что не стали борщ, свежий, только сварила вот, торжественно вручила Лоре поллитровую банку, укрытую пергаментом, туго завязанным тряпочной полоской. Инна фыркнула и захохотала, тесня смущенную Лору к ее сумке.
В банке было розовое варенье. То самое, из тараканьих жопок.
А в конце мая, когда седьмой класс сдал экзамены, классная собрала всех, уже нетерпеливо глядящих в широкие окна, на долгожданную летнюю свободу — ветер в серебряных листьях тополей, и мягкий пух, летающий ватными комками, сказала, оглядывая толпу:
— В этом году летние отработки будут не в школе. Сонин, вытащи линейку изо рта. Зубы сломаешь. Всем классом едем в раздольненский район. На десять дней.
— На картошку! — заорал Сашка Перебейнос, ногой толкая портфель Ольки Осиповой.
— Пошел вон! — та наклонилась, подхватывая с пола книжки.
— На розу, — скучно поправила классная, — да тише! А то двоек сейчас по поведению. Шепелева! Не посмотрю, что отличница!
— У меня экзамен, Надежда Петровна, — расстроенно отозвалась Инна, — в музыкальной.
— А у меня освобождение! — толстая Виолка застегнула на импортной рубашке карман с клапанчиком, собирая шею тремя подбородками, оглядела пышную грудь.
Классная закатила глаза, поправила кудри жесткого парика. Побарабанила пальцами по красной обложке журнала.
— Ну, конечно, сейчас начнете мне справки свои сувать. А работать кто будет? Пушкин? Ты, Шепелева…
— Я хочу, — возразила Инна, накручивая на палец конец хвоста, — я как раз хочу поехать, Надежда Петровна. Экзамен этот.
— А у меня освобождение, — снова напомнила Виолка.
— С Ченгулека справка, — подсказал с задней парты маленький Сиротенко, скаля кривые зубы, — с дурдома!
— Когда там твой экзамен, — устало-презрительно спросила классная, рукой отметая шум, — двадцать седьмого? Ну и успокойся, Шепелева, композитор ты наш, едем двадцать девятого, успеешь.
Лора сидела рядом с Инной, глядела на квадратное лицо под нейлоновыми кудрями. Ждала, боясь пропустить. Она сказала — на розу? Старшеклассники ездили, каждый год. На картошку, да. Еще на овощебазу — капусту перебирать. И на буряки их забирали даже из школы, осенью. На целую неделю, куда-то кажется, в Багерово. А тут — роза. Как это? И чего они шумят, ведь Наденька сейчас расскажет, как это все будет. Что нужно делать — с розой. В деревне раздольненского района.
— Двадцать девятого! Двад-цать! Де-вя-то-го! Все у школы! В девять утра! С собой взять личные вещи, белье!
— Репетузы и лифоны…
— Перебейнос! Неси дневник!
— Надежда Петровна, я больше не буду! — Сашка выпрямился, преданно глядя на классную серыми глазами в густых ресницах.
— У кого причины, останьтесь, подходите, я запишу. А не так, чтоб перед автобусом я бегала, искала, куда делись. Вам ясно? С вами еду я, и еще Галина Максимовна. Ах, да. Личные вещи, белье, курточки и кофты, кеды, а то я тебя знаю, Осипова, припрешься на каблуках. Зубную щетку, пасту… На столе список, кто тупой, потом перепишете. Так, Осипова и Птичкина! Никаких помад. Никаких мазилок там. Пудр всяких. Ты что киваешь, Птичкина? Чему улыбаешься? Я тебе устрою косметику!
Она снова махнула рукой, придвигая к себе раскрытую тетрадь.
— Кто без справок, свободны. Утром, в девять, чтоб тут.
Лора застегнула сумку, вешая ее на плечо. В голове кружились, сплетаясь рассыпчатыми розовыми точками, нежные лепестки. Целых десять дней. На розе. Цветы кругом. Как хорошо, что Инна тоже поедет. Плохо, что едет Сашка, достанет там всех. И Руся Коротов. Этот будет Инну дразнить. Ну и конечно, прицепится со своей Крысой-Ларисой.
— Подождешь? — Инна щелкала замками потрепанного дипломата, который достался ей от старшего брата, — я скажу, про экзамен, на всякий случай. Пусть запишет.
Лора кивнула. И перестала улыбаться. У стола Наденьки наклонил большую голову, что-то вполголоса диктуя, Олежка Рубанов, солнце вспыхивало на стриженой макушке. Классная, кивая, быстро записывала слова.
Олежка поднял голову, и Лора отвернулась, краснея. Вышла из высоких дверей и встала, ковыряя ногтем наплывы краски на белом подоконнике. А вдруг он не поедет? Целых десять дней. Она ведь сразу подумала, десять дней они будут рядом совсем. Как в лагере. И там наверняка какие-то танцы. В клубе. Сашка рассказывал. У него брат десятый закончил, потому Сашка про старших всегда все знал. И про танцы деревенские рассказывал. Лора старалась не слушать. Потому что пацаны ржали, а Сашка показывал на старшеклассниц, шептал что-то, дергал бедрами и еще рукой, пальцы сложит, будто что-то трет ими. И все начинают ржать снова. Но наплевать, про что они там, главное же — танцы, музыка. И может быть, Олежка ее пригласит. А если нет, то есть белый танец, каждый вечер, обязательно. И за десять дней Лоре вдруг получится…
Из двери выскочила Инна, тут же стащила с волос резинку, встряхнула кудрями.
— Фу-у-у… Как здорово, что едем, да? Пошли?
— Сейчас…
Лора помедлила. Вдруг он сейчас выйдет. Но из кабинета доносился голос Олега, невнятные ответы классной. Инна топталась рядом, смотрела удивленно.
— Пойдем, да.
Запах. Вот это было настоящей сказкой. Огромные, насквозь дневные поля, уложенные рядами кустов с яркими розовыми пятнышками, светлое небо, пылящий по грунтовке старый автобус, полный шума и криков, лязга и рычания мотора. И в открытые окна — сильный, как уверенная рука, цветочный аромат. Совсем не такой, как из-под стеклянного колпачка маминых духов, духи лезли в нос, будто невидимая хитрая иголочка. А тут — казалось, ничего нет вокруг, кроме огромного запаха роз, такого странного среди пыли, жары и света.
Большой, думала Лора, подпрыгивая на бугристом сиденье. Держа на коленях тяжелую сумку, набитую вещами, хмурилась напряженно, подбирая слово, и не могла, снова повторяла про себя — он большой. Во весь мир.
За пыльными стеклами плыли и плыли ряды кустов, мириады розовых на них пятен. Рядом с шофером качалась женская фигура с неразличимым против света лицом, торчали хвостики косынки.
— Это посадки дамасской розы, — пробовала перекричать шум, — у нас тут…
Дальше цифры, гектары и тонны съедались смехом, криками и снова смехом. Женщина замолчала, наклонилась к шоферу и стала о чем-то своем с ним говорить. Лоре были видны два профиля, мужской и женский, кивали друг другу, клюя носами, потом снова мужской затылок, полустертый стеклом, которое отгораживало кабину.
Дома в книжном шкафу стояли вишневые тома энциклопедии, так что Лора прочитала все, что относилось к розам, на букву «Р» и на букву «Э», как подсказала мама, про эфирные масла, а еще на «П», где парфюмерная промышленность. Заодно и про комбинат «Крымская роза», где делали розовое масло. В голове осталось самое впечатляющее, про пять килограмм лепестков, из которых — всего один грамм драгоценного масла. Тот самый грамм, в прозрачной узкой колбочке с белой пробкой, которую мама откручивала и, вынимая, осторожно ставила точки тонкой пластмассовой палочкой, мокрой от масла. На висках. И на шее под волосами. Лепестки — они же такие легкие, думала Лора, пока Инна, прыгая на сиденье рядом, тыкалась в ухо губами, рассказывая всякие пустяки.
Вместе с запахом в опущенные стекла лезла, пыхая облачками, серая мука дорожной пыли. И вскоре девочки дружно, вслед за Настей, первой красавицей класса, затрясли головами, морщась и закрывая рукой носы.
— Фу-у-у! Пылища!
Поделиться книгой: