Похищенная, или Красавица для Чудовища [СИ]

Следовало держаться от неё подальше.

Лучше б и правда Гален увёз её в забытый богами и демонами Фальстон. Да пусть хоть в болоте её утопит! Плевать! Его это не должно волновать!

Но одна только мысль, что брат упрячет Мишель в какую-нибудь глухомань, где будет проделывать с ней все те вещи, которыми Кейран и сам был не прочь заняться с пленницей, заставляла молодого человека не просто злиться и нервничать. От осознания того, какое будущее уготовил Гален юной бунтарке, у Кейрана чесались руки отправить брата на свидание с аллигаторами.

— А что здесь такого? — Наследник равнодушно пожал плечами. — Многие джентльмены имеют содержанок.

— Ты, кажется, перепутал Беланже с квартеронкой. Такие, как Мишель, не становятся постельным развлечением.

— Что ты сделал с моим братом? — Донеган закинул ногу на ногу и сказал иронично, подначивая: — Прежний Кейран мне нравился больше.

— Никаких домов и никаких содержанок, — осадил вновь распаляющихся братьев Сагерт. — Пока что Мишель останется здесь. Я сам со всем разберусь. А вы… Особенно ты, Гален! Только попробуй её куда-нибудь увезти. Я не допущу, чтобы моя дочь погибла из-за твоего каприза. Уж лучше тогда мне, — в глазах хозяина Блэкстоуна отразилась холодная решимость, — лишиться сына.

Гален нервно усмехнулся в ответ, задаваясь вопросом, говорит ли отец серьёзно или просто сыплет пустыми угрозами. Впрочем, Сагерт Донеган слов на ветер не бросал и жестоко наказывал за ослушание не только рабов, но и собственную плоть и кровь.

Жестокость — она была неотъемлемой чертой характера всех Донеганов.

— Что значит, ты со всем разберёшься? — зацепился Кейран за неприятно резанувшую слух фразу.

— То и значит, что разберусь. А сейчас расходитесь по комнатам. Своим, — добавил с нажимом, после чего велел потеплевшим голосом: — И позовите Катрину. Скажите, я хочу её видеть.

Вот кто никогда его не разочаровывал, не доставлял ему хлопот. Катрина — его маленькая девочка, теперь, когда выросла, ещё больше походившая на свою мать. В чертах дочери Сагерту Донегану виделась покойная супруга, которую он так и не сумел спасти.

Хоронил Шерлет вместе с матерью Аэлин.

Но провожать в могилу своего ребёнка он точно не станет. И если для спасения Катрины придётся избавиться от досадной неприятности в лице Мишель Беланже, что ж, так и сделает.

Он, Сагерт Донеган, слишком многим пожертвовал в этой жизни.

Жертвой больше, жертвой меньше — уже не имело значения.

Сморённая усталостью и волнениями минувшего вечера, Мишель не заметила, как задремала. Проснулась от ощущения чьего-то присутствия и почувствовала, как от ледяной дрожи, прокатившейся от затылка до самых ступней, становится невыносимо холодно. В памяти воскресли угрозы управляющего и все те гадкие словечки-обещания, приводившие её в ужас.

— Я буду сидеть вот здесь, мисс. Под этой самой дверью. И, если услышу хотя бы писк, сделаю всё, что потребуется, чтобы закрыть ваш хорошенький ротик.

От похабных намёков и омерзительных липких ухмылочек, которыми её одаривали, у Мишель темнело в глазах одновременно и от страха, и от ярости. Хотелось выцарапать управляющему глаза, вырвать его гнилой язык. Но будучи с Бартелом один на один, она даже не могла поставить его на место. Весь вечер мышкой просидела на чердаке, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам. Каждой клеточкой своего тела ощущая присутствие за дверью ненавистного ей человека и считая секунды до того момента, когда Сагерт Донеган пришлёт за ней.

Но в тот вечер никто на чердак так и не явился.

Незаметно для себя самой Мишель погрузилась в тревожный сон и теперь, вынырнув из кошмара, созданного её подсознанием, окунулась в кошмар реальный. Первой мыслью было: кто это рядом? Чёрным призраком склоняется над кроватью. Одурманенный чарами Гален или треклятый управляющий, которого в иные моменты ненавидела сильнее всех Донеганов вместе взятых. А может, Кейран… Он в представлении Мишель был наименьшим злом, и, если бы сейчас ей предоставили выбор, предпочла бы из демонической троицы увидеть именно его.

Страх сдавил горло, отчего с губ сорвался только невнятный всхлип.

— Да тише ты! Это же я, — послышалось раздражённое шипение.

Мишель подняла на незваного гостя глаза и облегчённо выдохнула. Перед ней возвышалась Катрина, в своём тёмном платье на кринолинах и правда напоминавшая облачённое в траур привидение. На радостях, что к ней заявилась сестра Донеганов, а не один из братьев, Мишель готова была обнять ночную визитёршу. Но Катрина, резко выпрямившись, отстранилась.

— Отец просил тебе передать, — протянула «гостье» сложенный вдвое лист бумаги. — Ему снова пришлось уехать, но он обещал скоро вернуться.

— Даже не поговорил со мной…

Катрина неловко кашлянула.

— Я лучше пойду. Доброй ночи, Мишель. — Прошуршали юбки, а спустя мгновенье дверь за мисс Донеган с тихим скрежетом затворилась.

Мишель села на кровати, непослушными пальцами раскрыла листок, чувствуя, как в груди кровавыми слезами начинает рыдать её истерзанное потрясениями, страхами, разочарованием сердце. Предательская влага слепила и глаза. Девушка сморгнула слёзы, зажгла керосиновую лампу и, придвинув её к самому краю стола, жадно впилась взглядом в несколько коротких фраз, написанных крупным размашистым почерком.

В своём послании Сагерт Донеган извинялся за то, что был вынужден покинуть поместье, так с ней и не встретившись. Просил Мишель ни о чём не тревожиться, набраться терпения и ждать, когда он вернётся. Заверял, что обязательно придумает, как им выбраться из щекотливой ситуации, в которую поставил всех опрометчивый поступок Галена. А в завершении советовал держаться Кейрана, уверяя, что средний сын сумеет о ней позаботиться и в случае чего защитит от старшего.

Оставалось загадкой, кто защитит её от самого Кейрана.

Если Сагерт Донеган надеялся своим письмом успокоить девушку, то не очень-то в этом преуспел. Пробежавшись несколько раз по листку взглядом, Мишель взволнованно поднялась. Принялась расхаживать из угла в угол, чувствуя себя мечущейся по клетке канарейкой. Которой в любой момент могли свернуть её тонкую шейку.

Снова и снова опускала глаза на отпечатавшиеся на листке слова, ощущая, как из глубин души поднимается паника. Животный страх, какой возникает, когда оказываешься в безвыходной ситуации.

Размытые пространственные фразы, пронизанные фальшью…

— И как же он собрался выбираться из «этой щекотливой ситуации»?! — в отчаянье воскликнула Мишель, разгоняя густившуюся вокруг тишину.

Принялась спешно зажигать все имевшиеся на чердаке свечи, чтобы то же самое проделать с обступившей её со всех сторон темнотой. Девушка жалела о том, что так же просто нельзя прогнать тьму, властвовавшую в сердцах Донеганов.

Мишель не покидало ощущение, что хозяин Блэкстоуна просто тянет время, чтобы… На ум приходило немало предположений, которые могли бы последовать за этим роковым «чтобы», и одно пугало сильнее другого.

Мишель в отчаянье закусила губу. Кейран её обманул. Впрочем, ничего другого от этого вертопраха ожидать не стоило. Катрина ей не сообщница, Аэлин — так тем более. Если и дальше будет продолжать надеяться на здравомыслие мистера Донегана — окажется последней дурой. А дурой чувствовать себя Мишель Беланже не привыкла и не любила. После поспешного бегства хозяина Блэкстоуна девушка поняла, что тому чуждо сострадание, и он будет действовать только в интересах семьи. Наверняка уже мчится к какому-нибудь вуду-колдуну, чтобы устранить последствия глупости сына.

Её устранить…

Мишель содрогнулась.

— Я должна с ней поговорить! — яростно комкая листок с лживыми заверениями, что в скором времени всё у неё будет расчудесно, запальчиво сказала девушка. — Она побоялась рассказать, что не так с этой сумасшедшей семейкой, но, может, согласится передать весточку в Лафлёр? Через кого-то, хоть кого-нибудь!

Рабыня, которую когда-то давно выкупили у её родителей Донеганы, сейчас виделась Мишель последней надеждой и шансом на спасение.

— Может, в память о доброте моего отца согласится оказать мне услугу. Ах, если бы!..

Пленница потерянно оглядывалась по сторонам, замечая растёкшиеся по полу и стенам тени. Бесформенные, непонятные, уродливые. Такой теперь была её ещё совсем недавно чудесная, идеальная жизнь — уродливым отражением прекрасного прошлого.

Переодевшись в ночную сорочку, Мишель юркнула под одеяло, но сон, как назло, не шёл. Девушку терзал один и тот же вопрос: вдруг прямо сейчас какой-нибудь колдун или колдунья создаёт вольт, чтобы наслать на неё порчу? Болезнь. Смертельно опасную, вроде жёлтой лихорадки, от которой она сгорит в считанные дни. Или, может, что-то ещё более изощрённое. А она торчит тут, жалкая и беспомощная, и ничего не может сделать, чтобы помешать злодейским планам своих тюремщиков.

— Хотя зачем ему колдуны, если мог бы просто застрелить меня и утопить в болоте? И никакой мороки.

От последней мысли легче не стало. И Гален, слепо влюблённый Гален, надумай мистер Сагерт от неё избавиться, не поможет и не защитит. Это Мишель, к своему ужасу, понимала.

Проворочавшись в кровати до глубокой ночи, но так и не сумев уснуть, девушка достала из-под матраса дневник. Раскрыла на странице, уголок которой был загнут, и пожелала себе терпения, уговаривая себя не злиться на дурочку Каролину, самой страшной ошибкой которой стала свадьба с Дагеном Донеганом. Перед глазами мелькали строки — каждая горчила сильнее дрянного пойла из батата и кукурузы, которое местная беднота принимала за кофе и которое Мишель имела неосторожность один раз попробовать. Девушка впитывала в себя слова, пила их, всё больше мрачнея и из последних сил сдерживая искушение разорвать дневник в клочья. Хотя с куда большим удовольствием разорвала бы сейчас на клочки, будь он жив, Дагена Донегана.

Злость на Каролину, в которой видела саму себя, постепенно утихла. Осталась ненависть. Ненависть и презрение к первому хозяину этого поместья. А также боль — отголоски той, которой сочилась, будто кровь из раны, каждая строчка…

…Я часто вспоминаю наше с мужем свадебное путешествие в Дальвинию. Время, когда я была счастлива. Желанна и любима. По крайней мере, мне тогда так казалось… В то светлое время я даже представить себе не могла, что когда-нибудь всё станет по-другому. С возвращением домой Даген изменился. Стал другим.

Иногда мне кажется, что мой жених и мой муж — два совершенно разных человека. Я пытаюсь отыскать в чертах Дагена Донегана мужчину, которого полюбила, а вижу животное.

В Блэкстоуне он совсем другой. Жесток со слугами, чёрств со мной. Я боюсь наших моментов близости — каждый раз он причиняет мне боль. И ругает за то, что никак не могу зачать ребёнка.

Не знаю, от страха или от отчаянья, а может, просто чтобы ненадолго сбежать из дома, где мне всё чуждо, я стала тайком посещать живущую на болотах целительницу. Ниэби. Лугару. Даген ненавидит волков. Всех без исключения. И если узнает, что я обратилась за помощью к оборотню… Но, если я не подарю ему наследника, меня он возненавидит сильнее любого волка.

Он ранит меня изменами. Берёт рабынь, где и когда ему вздумается. Недавно я застала его со своей служанкой в своей собственной спальне. Не сдержалась — упрекнула. Ещё долго щека потом ныла от пощёчины, а сердце — от злых слов и оскорблений. Он считает, я сама виновата в том, что он вынужден искать удовольствия на стороне.

В последнее время он обвиняет меня во всём, в своих проблемах и поражениях.

Мне кажется, я его больше не люблю. А иногда — что ненавижу. Разве можно любить чудовище? Даген убил во мне это чувство. И каждый день убивает меня, превращая в покорную, безвольную куклу.

Я начинаю терять себя…

Он делает из своей жены ещё одну для себя рабыню.

Теперь понимаю, что женился он на мне только из корысти. Из-за моего наследства. Жаль, прозренье это пришло слишком поздно.

Единственный, кто понимает меня, чувствует мою боль и помогает унять её хотя бы ненадолго — это Мару. Пусть он лугару, ненавистный для Донегана и многих других плантаторов. Но только не для меня. Сегодня я снова убегу к Ниэби и буду умолять Всевышнего… снова увидеться с Мару…

ГЛАВА 11

Колдун Тафари вёл жизнь отшельника, избрав для своего уединения болотистые окрестности «Белой магнолии». Артур Рутледж, владелец обширной сахарной плантации, а также гордый хозяин роскошного, обсаженного магнолиями особняка, и рад был бы избавиться от такого соседа, но опасался связываться с бокором* и повторять ошибки отца. Тот в своё время приложил немало усилий, чтобы выжить из этих заболоченных краёв колдуна, но сошёл с ума и застрелился прямо на глазах у своего малолетнего сына.

*Б о к о р — жрец вуду.

Та же участь постигла и бывшего хозяина Тафари: старик лишился рассудка и добровольно (якобы) распрощался с жизнью, прежде даровав молодому рабу из Каррики свободу. С тех пор прошло немало лет, но о «внушающем безумие» — вот что значило имя бокора в переводе с его родного языка — до сих пор вспоминали с трепетом и тут же спешили осенить себя священным знамением.

Сам колдун сторонился людей и был не рад, когда кто-нибудь из местных просил его о помощи. Впрочем, Тафари не на что было жаловаться — гости к нему наведывались нечасто. Юные девицы предпочитали обращаться со своими проблемами к Мари Лафо. Набожные матроны приходили в ужас от одной только мысли воспользоваться магией вуду и во всех своих несчастьях предпочитали полагаться на милость Всевышнего. Ну а джентльменам гордость претила марать подошвы о пол убогой лачуги, которую окружали чёрные зеркала болот.

Сагерт Донеган не считал себя гордецом и уже давно понял, что колдуны Нью-Фэйтона и его окрестностей могут быть очень полезны. Надо только уметь находить с ними общий язык. Быть учтивым, а главное, щедрым. Тафари, поначалу относившийся к Королю хлопка с настороженностью и даже враждебно, со временем привык к его визитам и благосклонно принимал подношения Донегана.

Добраться до жилища колдуна можно было только на лодке. Погружённый в тревожные размышления, Сагерт рассеянно вслушивался в плеск воды, зловонными брызгами рассыпавшейся от взмахов вёсел Дугала, его верного слуги.

Болота призраков… Мужчина усмехнулся своим мыслям. Лучшего названия для этих мест сложно было придумать. За минувшие века эта сине-чёрная вода приняла в себя столько душ: лугару, рабов и даже белых, что он бы не удивился, если бы из зарослей осоки вдруг начало пробиваться потустороннее свечение, и размытая белёсая фигура медленно поплыла бы к ним.

Однако единственные, кто сейчас был не прочь к ним подплыть, а если повезёт, то и закусить полуночными путниками — были аллигаторы. Вот только их что-то останавливало. Быть может, отпугивало трепещущее над древками факелов пламя, от которого по тёмной глади болота стелились мутно-жёлтые дорожки. Или же присутствие в лодке хищника пугало… В Сагерте Донегане хозяева болот чувствовали существо ещё более опасное, жестокое и кровожадное, чем они сами, а потому благоразумно отплывали от лодки подальше. Прятались за торчащими из воды корягами, укрывались за выступавшими над блестящей кромкой корнями старых кипарисов, с ветвей которых неряшливо свисали седые бороды ирсайского мха.

Люди старались избегать этих гнилых топей, кишащих аллигаторами, ядовитыми змеями и комарьём. Именно потому болота так полюбились Тафари и именно потому из всех колдунов графства Сагерт Донеган выбрал его. Будучи уверенным, что каждая их встреча сохранится в тайне. Отшельнику попросту не с кем было здесь сплетничать.

А ещё потому, что в сложившихся обстоятельствах Тафари был для него предпочтительнее всех. Сагерту нужен был колдун, способный влиять на человеческий разум и перекраивать тот по своему желанию.

В окнах хижины мелькали отблески света. Когда лодка причалила к илистому берегу, дверь в жилище жреца вуду распахнулась, и в тусклом проёме показалась высокая худосочная фигура.

Сагерт велел слуге дожидаться его на берегу, а сам последовал за Тафари в хижину. Убогую снаружи, скудно обставленную внутри. Колдун был под стать своему жилищу: некогда синяя рубаха, в вырезе которой позвякивали амулеты, полиняла и выгорела на солнце. Брюки были залатаны, а обуви не имелось вовсе. Единственное, что достойно было в облике бокора внимания — это его посох. Увенчанный чёрным черепом, из трещин которого торчали крашеные перья, а из глазниц, казалось, выбивалось демоническое свечение — он одновременно и пугал, и притягивал к себе взгляд. Тафари шёл, прихрамывая, тяжело опираясь на шест, и с явным наслаждением опустился в видавшее виды кресло, противно под ним заскрипевшее.

Сагерт расстегнул сюртук, запустил пальцы за ворот рубашки и дёрнул гадюкой овивший шею галстук. В хижине было жарко. Из-за огня, ярившегося в очаге, из-за свечных огарков, медленно таявших на полу под лепестками пламени. Оно выхватывало из полумрака символы веве, начертанные смесью из кукурузной муки и древесной золы. По-видимому, гость застал бокора за проведением какого-то ритуала или же прервал общение с лоа.

Даже сырость, которой тянуло с болот, не спасала от удушливого жара. Но Тафари не было жарко. Его кожа, угольно-чёрная, оставалась матовой. В то время как Сагерт весь покрывался испариной.

— Давненько ты сюда не захаживал, — проворчал пожилой колдун, опираясь обеими руками на посох. — Я уж решил, ты забыл дорогу к старому Тафари, Донеган.

Не желая ходить вокруг да около, мужчина сказал:

— Тафари, у меня возникла проблема. Мой сын увлёкся девушкой… А ты ведь знаешь, он скоро женится.

Жрец вуду пренебрежительно фыркнул, всем своим видом давая понять, что это вовсе не проблема и что Сагерт Донеган его не уважает, если обращается к нему с такими пустяками.

— Ну так продай рабыню. Или избавься от неё другим, более надёжным способом, — хищно сверкнули глаза колдуна, казалось, вобравшие в себя всю тьму безлунной ночи. Волосы его, седые и короткие — белёсым пухом укрывали голову. — Болота с радостью примут ещё одну душу.

— Она не рабыня, а сестра невесты. Он похитил её!

Колдун задумчиво усмехнулся:

— Понимаю… Девчонка не может так просто исчезнуть.

— Последнее, что мне сейчас нужно — это чтобы Беланже подняли на ноги всё графство. Нельзя, чтобы отложили свадьбу! — Сагерт Донеган распалялся. — Мишель должна вернуться к родственникам, у которых сейчас якобы находится. И как можно скорее!

— Но при этом ты хочешь, чтобы она хранила молчание.

Сагерт устало кивнул:

— Разумеется. Если бы дело не было серьёзным, я бы не стал тебя беспокоить. Ты умеешь мастерски играть с человеческим сознанием, заменяя реальное нереальным. Нужно уничтожить её воспоминания и отправить к демоновым родственникам!

— Если в плену девушка испытала сильные потрясения, вычистить их из памяти будет непросто. Понадобится время и благоволение духов. Она будет мучиться. Страдать. От такого колдовства сходили с ума и сильные духом. А уж какая-то девчонка… Чары покалечат её рассудок. Лучше пристрели девчонку, не гневи лоа.

— Повторяю, мне не нужно, чтобы она пропала и началось расследование. Мне не нужен траур. Мне нужна свадьба! Я знаю, что последствия неизбежны. Свихнётся — значит, на то воля твоих лоа. Тафари, я щедро заплачу за помощь.

Некоторое время колдун молчал, и тишину, заполнившую старую лачугу, нарушали лишь далёкие завывания одинокого зверя да тяжёлое, напряжённое дыхание гостя.

— Хорошо, я обращусь к лоа, — наконец проговорил отшельник, тихо повторив: — Но нужно время.

— Сколько?

— Две недели. Ей будет плохо. Придётся следить за ней. Приведёшь ко мне через тринадцать ночей — я войду в её разум и создам там новые воспоминания.

— Я принёс кое-что из её вещей. — С этими словами хозяин Блэкстоуна достал из кармана сюртука завёрнутый в холщовую ткань локон, который Катрина срезала у спящей пленницы. Найденную среди вещей Беланже камею, что, по словам дочери, она недавно надевала. И ночную сорочку, в которой спала последние ночи.

— Тринадцать дней, Сагерт, и забудешь о своей проблеме. Как она забудет о вас.

Всю обратную дорогу мужчина убеждал себя, что проблема и впрямь будет скоро решена. Даже если Мишель сойдёт с ума, к тому времени, как Беланже начнут замечать странности в поведении средней дочери, старшая уже будет замужем за Галеном Донеганом. Катрина и Аэлин обретут свободу.

Они все станут свободными.

Той ночью Сагерт так и не вернулся домой, решив заночевать в своём особняке на окраине Нью-Фэйтона. Ему было тошно от собственного малодушия, но сил посмотреть в глаза девочке, которая, возможно, в скором времени его стараниями обезумеет, он в себе так и не нашёл.