Похищенная, или Красавица для Чудовища [СИ]

Но вместо этого, не имея возможности воплотить в жизнь своё желание, Мишель с силой сжала кулаки и как можно более холодно сказала:

— И как ты меня накажешь?

Запах одеколона, прежде едва уловимый, теперь казался чересчур резким. То ли потому что Донеган находился к ней слишком близко. То ли потому что всё в нём вдруг стало ей противно.

— Не тебя, — дыхание скользнуло по щеке вместе с усмешкой. — Их.

Молодой человек, в отсутствии отца являвшийся полноправным хозяином поместья, хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге:

— Выведи во двор Шену и Анвиру.

— С ума сошёл?! — Мишель подскочила как подхлёстнутая. — За что их наказывать?!

— За то, что не выполнили приказ.

— Не они занимались моей причёской. Я сама!

— Предпочитаешь, чтобы вместо рабынь выпороли тебя? — Яд в голосе и насмешка во взгляде.

Окружающий мир исчез, растворившись в зловонном тумане, от которого рассудок мутился ещё больше. Теперь Мишель видела перед собой только опасно сузившиеся глаза, прожигавшие насквозь. Цвета стали, выплавленной в острый клинок, который медленно, один за другим, разрывал её натянутые до предела нервы.

— Хочешь, чтобы при черни с тебя содрали одежду? Всю, даже нижнюю сорочку, и исхлестали твою белую кожу? Сначала сзади. — Обойдя свою добычу по кругу, Донеган провёл ладонью по прямой, как стрела, спине, задержав руку на спрятанном под пышными юбками девичьем бедре. Зашептал пленнице на ухо, чтобы его слова расслышала только она: — А потом спереди. Только представь, как плеть, разрезая воздух, будет касаться твоих нежных, розовых сосков?

Тихие шаги, и вот он снова перед ней. В серой мгле хищных глаз полыхнуло пламя из последних сил сдерживаемого безумного желания. Гален даже зажмурился, рисуя в уме только что озвученную им картину.

А услышав восклицание:

— Конечно же, он тебя не выпорет! Этого ещё не хватало! Перестань дрожать, — резко обернулся к сестре.

— Ещё одно слово, Катрина, и твоя клетка сузится до размеров твоей комнаты.

— Но отец… — привстала было девушка и тут же, словно тело вдруг стало ей непослушно, безвольно опустилась обратно на сиденье.

— Отца здесь нет! — глухо прорычал Гален и повернулся к уже непомнящей себя от страха «гостье». — Ну так что, Мишель? Будешь до последнего стоять за рабынь?

Девушка в панике искала слова, способные вразумить безумца, но не находила. Как и смелости принять удар на себя. Это ведь она желала поступить назло Галену, ей и расплачиваться за своё упрямство. Но… смелость исчезла вместе с даром речи.

— Нет? — Лицо наследника исказилось усмешкой. — Так я и думал… Ну тогда пойдём. От наглядных уроков толку больше, чем от скучной теории.

Мишель даже пискнуть не успела, как её рука оказалась в плену горячих пальцев. Дёрнулась, мечтая вырваться из цепкого захвата, но Гален лишь сильнее сжал узкую ладошку и потащил девушку по коридору. Толкнув плечом дверь, через просторную прачечную, в которой в огромных котлах кипятилась одежда слуг, занятых на полевых работах, повёл пленницу дальше. У Мишель глаза заслезились от удушливого пара; от него на коже оседала влага и в носу зудело от едкого запаха мыла.

Катрина и Айлин не последовали за братом и его «гостьей», предпочтя публичному наказанию трапезу в тишине и спокойствии.

Внутренний двор встречал хозяина поместья тревожным гулом голосов. Возле выбеленных извёсткой стен ютились грубо сколоченные скамьи без спинок. Обычно здесь отдыхала в перерывах между работой домашняя прислуга. Днём, если появлялась свободная минута, они рассаживались на скамьях, радуясь наступлению тёплых погожих деньков и жмурясь от яркого южного солнца. Вечерами, наоборот, наслаждались прохладой, подставляя лица прикосновениям шального весеннего ветра. Сейчас на лавках не было свободного места. Слугам было велено явиться во внутренний двор, для, как любил повторять управляющий Бартел, назидания и напоминания. Напоминания о том, что наказать могут каждого, за любую провинность, в любой момент.

Молчаливые, понурые, рабы сидели, прижимаясь плечами друг к другу, и их потухшие взгляды были обращены на высившиеся в центре двора деревянные столбы.

Мишель до боли закусила губу, силясь подавить готовый прорваться наружу крик. Её несчастных камеристок уже успели вывести и привязать к этим жутким столбам, стянув задранные над головами запястья широкими верёвками. Обе девушки были низкорослыми и едва доставали до земли, неуклюже переминаясь на кончиках пальцев. Шена и Анвира негромко стонали, и в этих стонах Мишель слышались мольбы о пощаде. Невнятные звуки, что соскальзывали с искусанных в кровь губ, разрывали сердце девушки на части.

У них в Лафлёре один такой столб тоже имелся, с проржавевшими браслетами, которыми провинившимся фиксировали руки. Вот только столб этот уже давно превратился в коновязь, а о его изначальном предназначении благополучно позабыли.

Хозяева Лафлёра были добры к слугам, и те отвечали им взаимностью. Флоранс, быть может, была бы и рада использовать столб по назначению, но отец не позволял ей распускать руки. Ворчание же Мишель, её пустые угрозы в адрес не всегда прилежных рабов и вовсе не воспринимали всерьёз. Все знали, что пусть у средней Беланже и буйный нрав и голова горячая, но сердце доброе. Мишель первой посылала за доктором, мистером о’Доннеллом, в Нью-Фэйтон, если кто-нибудь из слуг заболевал или получал увечья. А иной раз и сама могла помчаться в город как угорелая, потому что, как часто говорила, не доверяла «этим ленивым улиткам, которые до ночи будут непонятно где шляться».

— Гален, не делай этого, — прошептала девушка, отводя взгляд от места наказания, и добавила, чувствуя, как её захлёстывает отчаянье: — Прошу…

Оказалось, что молить о чём-то садиста непросто. Язык не слушался, губы не желали шевелиться, и всё внутри Мишель противилось этому проявлению покорности.

И тем не менее, собрав в кулак всю силу воли и придушив на время гордость, девушка выдавила из себя:

— Пожалуйста, не наказывай их. Они же ни в чём не виноваты.

— Ещё не поздно занять их место, — холодная улыбка Донегана дала понять, что он остался равнодушным к её мольбам.

Роль палача досталась управляющему. Его Мишель уже успела возненавидеть почти так же сильно, как Галена, которого ещё совсем недавно истово любила. Девушка ненавидела омерзительную ухмылку Бартела, просвечивавшую сквозь смоляные усы, которые он по-франтовски закручивал кверху. Ненавидела звучание его низкого, надтреснутого голоса, охрипшего от табака. Проклинала за пренебрежение, что начинало сквозить во взгляде всякий раз, когда он на неё смотрел. Как будто дочь Вальбера Беланже была не свободной аристократкой, а купленной на торгах рабыней. Бессловесной куклой, доставленной в Блэкстоун для забавы испорченного мальчишки.

Впрочем — девушка горько усмехнулась — она действительно превратилась в бесправное, беззащитное существо. И благодарить за это следовало саму себя и мерзавку Мари Лафо!

А ещё Донегана. Приворот приворотом, но никакие чары не способны за столь короткий срок превратить обходительного, всегда такого улыбчивого молодого человека, эталон хороших манер и пример для подражания многим джентльменам, в чудовище. Значит, чудовищем он был и раньше.

Просто она, Мишель, об этом не знала.

— Начинай! — бесстрастно скомандовал Гален, обращаясь к управляющему.

Ответив на приказ хозяина кривой ухмылкой, исказившей его и без того отнюдь не привлекательное лицо, мужчина безжалостно сдёрнул с рабынь льняные сорочки. Сначала с одной, обнажая перед притихшими «зрителями» тёмную, покрытую испариной кожу. Пышную, напряжённо вздымающуюся грудь и округлый крепкий живот. Задержав на дрожащей девушке взгляд — жадный, голодный, опасный — Бартел шагнул ко второй служанке и то же самое проделал с её одеждой. Светлые лоскуты, в которые превратилось нательное бельё, опали на широкие бёдра несчастных.

Шена зажмурилась, Анвира заплакала, в ужасе глядя на управляющего. Широко распахнув глаза, следила она за тем, как мужчина смачивает сыромятную плеть в солёной воде, плещущейся в глубокой лохани у его припыленных сапог. Как стряхивает плеть, заставляя ту извиваться чёрной гадюкой, а потом не спеша обходит своих жертв по кругу, размышляя, с кого начинать и куда наносить первый удар.

— Надеюсь, радость моя, этот урок пойдёт тебе на пользу, — совсем близко, задевая дыханием мочку уха, послышался шёпот Чудовища.

Это было ещё одно прозвище, которым Мишель за минувшее утро удостоила в сердцах, и не один раз, своего тюремщика.

— Вижу, ты делаешь всё для того, чтобы я ещё больше тебя возненавидела, — огрызнулась девушка. Помешкав, бросила с вызовом: — Хочешь, чтобы проклинала тебя каждую минуту, во сне и наяву?!

Молодой человек безразлично пожал плечами.

— Чтобы сделать тебя своей, любовь мне ни к чему. Наоборот, в ненависти ты особенно для меня желанна. Непокорность, милая, тебе к лицу. — Чуть наклонившись, коснулся губами кончиков дрогнувших пальцев. Мишель отшатнулась от жениха сестры и поспешила скрестить на груди руки, отгораживаясь от него. — Ты становишься похожей на маленькую дикую кошечку, и, уж поверь, со временем я сумею превратить тебя в ласкового и покорного котёнка. А пока что ты мне нравишься такой, какая есть.

Небрежный взмах руки, и Мишель почудилось, будто воздух зазвенел, разлетаясь осколками, от истошного пронзительного крика рабыни. Багровая полоса отпечаталась на тёмной, блестящей коже, влажной от пота, крови и солёной воды.

— Прекрати! Сейчас же прекрати! — закричала Беланже не своим голосом. Дрожащими пальцами принялась вытягивать из тугого пучка, стянутого на затылке, шпильки, бросая их в потоптанную множеством ног траву и позволяя каштановой копне свободно лечь на плечи. — Доволен? Я сделала так, как ты хотел. Считай, что урок усвоен!

Усмехнувшись, Гален покачал головой:

— Видеть тебя с распущенными волосами мне хотелось раньше. А сейчас меня больше забавляет и привлекает это душещипательное зрелище. Продолжай! — холодно велел управляющему.

За приказом хозяина Блэкстоуна последовало громкое, отчаянное восклицание:

— Даже не вздумай!

Мишель больше не способна была видеть страдания девушек. Но и малодушно убежать, спрятаться за толстыми стенами дома, лишь бы не слышать полных боли и страха криков, тоже была не в силах. Да и не отпустил бы её Донеган, заставил бы смотреть до конца.

Казалось, рыдания Шены и слабые стоны Анвиры вырывались из глубин её естества. Будто плакали не рабыни, поплатившиеся за горячность и гордыню пленницы.

Плакала её душа.

Бартел не обратил внимания на приказ девушки, которую воспринимал не иначе как временное развлечение для наследника, и плеть, просвистев в воздухе, обожгла, точно ядовитый укус змеи, спину второй рабыни.

Кровь ударила в виски. Мишель вдруг подумалось, что окажись она на месте служанок, так бы сейчас не переживала. И раскаянье не терзало её изнутри. Багровая вуаль злости опустилась на глаза. До боли закусив губу, чтобы не начать кричать вместе с рабынями, девушка потянулась к шнуровке платья и стала быстро, насколько позволяли непослушные пальцы, её ослаблять.

Слуги, жавшиеся по-над стенами, зашептались, округлившимися от удивления глазами глядя на гостью своего хозяина.

— Ты что это делаешь? — нахмурился Донеган, покосившись на девушку и увидев, как Мишель быстро избавляется от одежды.

— Раздеваюсь. Разве не видно? — Беланже нервно дёрнула за рукава платья. Со всей силы, на какую только была способна.

Ткань жалобно затрещала, нехотя поддаваясь, сползая с тонкого хрупкого стана. Плечи и грудь девушки, едва прикрытая лёгкой полупрозрачной сорочкой, обнажились, вызвав среди слуг ещё более жаркие обсуждения происходящего.

— Ты ведь предлагал занять их место? Так вот, я согласна! — Заметив, как по лицу Донегана промелькнула тень недовольства и раздражения, Мишель с ещё большим жаром продолжила: — А твои рабы и твой управляющий будут на меня пялиться. Все, все! На меня… голую.

Тяжёлая ткань платья осела к ногам пленницы чернильной кляксой, через которую Мишель переступила, высоко подняв голову, и, сохраняя видимость бесстрашия, в одних панталонах, нижней сорочке и корсете шагнула к Галену.

— То, чем ты так жаждешь обладать, сейчас увидят все. Каждый твой раб. Вся твоя чернь. Может, прикажешь кому-нибудь из них помочь мне раздеться? Разрешишь им трогать меня своими грубыми руками, лапать мозолистыми пальцами. Даруешь своему верному псу надо мной власть, позволяя ему меня истязать. Что скажешь, Гален?

Плеть, зажатая в кулаке управляющего, поникла. Беря пример с остальных, Бартел заинтересованно смотрел на девушку, ожидая дальнейшего развития событий.

Донеган схватил бунтарку за локоть, больно впившись в нежную кожу пальцами, и яростно зашипел Мишель на ухо:

— Ты что это вытворяешь? Совсем умом тронулась?!

— Умом из нас двоих здесь тронулся ты! Из-за… — окончание фразы застряло в горле. Злые чары нью-фэйтонской колдуньи намертво запечатали девушке рот.

Мишель едва ногами не затопала от досады. Впрочем, о Мари Лафо думала она недолго; Гален снова, полностью и без остатка, завладел её мыслями. Куда сильнее флюидов гнева, что посылала Мишель ненавистной чародейке, были те, что исходили сейчас от её тюремщика.

Хищно сверкнув глазами, молодой человек ещё сильнее стиснул на нежном локотке свои пальцы и потащил девушку к входу в дом, цедя сквозь зубы:

— Сумасшедшая девчонка…

— Не пойду! — изо всех сил упиралась пленница. — Сначала вели их освободить!

— Я не торгуюсь со своей собственностью, — на миг остановившись, недобро сощурился наследник Блэкстоуна. — Не в том ты положении, милая, чтобы ставить мне условия.

Мишель вспыхнула. Собственностью? Никогда, никогда она не свыкнется с этой ужасающей, постыдной мыслью! Свободной от крепкого захвата рукой Беланже попыталась залепить негодяю пощёчину. Гален перехватил занесённую в воздухе ладонь и крепко, будто вплавляя в себя, прижал её к своему сердцу. Чёрному-пречёрному в представлении Мишель, насквозь прогнившему.

— Играешь с огнём, котёнок, — хриплый, опаляющий кожу и мысли шёпот. — Может, я и кажусь тебе дьяволом, но дьявольским терпением высшие силы меня не наградили. Продолжай в том же духе и уже этой ночью окажешься в моей постели.

От яркого, порочно-откровенного видения, мелькнувшего перед глазами, щёки у девушки заалели, сорочка прилипла к спине, напитавшись влагой, а в груди сумасшедше застучало сердце, разгоняя по телу кровь.

И тем не менее, подстёгиваемой адреналином, точно той самой плетью, Мишель ринулась в наступление:

— Я буду кричать, вопить, рыдать и в голос тебя проклинать! До последнего своего вздоха! — Чувствуя, как растворяется в серых, словно грозовое небо, глазах, сглотнула шумно. Пламя ярости, полыхавшее в сердце, гасло, подчиняясь магии Чудовища. Мишель с силой тряхнула головой, пытаясь прогнать хмарь, заполнившую сознание, и, беря пример с Донегана, прошипела: — И прекрати подавлять меня своими гнусными чарами! Слышишь?! Не то я… я…

Пленница судорожно размышляла, гадая, что бы такое сказать, чтобы выйти из этой схватки победительницей. И служанок спасти: ни на одной, ни на другой от страха уже лица не было. А скоро и на телах не останется живого места, если Гален сейчас её уведёт, и рабыни останутся на растерзание второму демону — мерзкому Бартелу.

Глубоко вздохнув, Мишель прикрыла глаза и тихо, но твёрдо произнесла:

— Прикажи их освободить, иначе, клянусь, я заморю себя голодом. И тебе ничего не останется, кроме как довольствоваться моим жалким привидением.

Несколько мучительных, одуряющих секунд тишины, на протяжении которых Мишель слышала, как под её ладонью исступлённо бьётся сердце зверя.

И слова, что сорвались с губ Донегана, больше походили на глухой звериный рык:

— Отвяжите их! А ты, — тьма в глазах затопила светлую радужку, — пойдёшь со мной.

Рывок, и он потащил девушку, будто тряпичную куклу, за собой. Еле переставляя ногами, Мишель следовала за одержимым — одержимым ею — чувствуя себя полностью опустошённой. Будто только что пережила не несколько, пусть и ужасающих, но коротких минут, а полжизни провела на поле боя.

Сквозь туман, наползающий на глаза, различила служебные помещения, мимо которых они проходили. Потом — широкую лестницу, по которой, кажется, поднималась не она, а её ослабевшая оболочка. Истерзанная же потрясениями душа предпочла покинуть эту клетку — столь желанное для Галена тело.

Шаг, за ним другой, сделанный из последних сил. Скрип двери, противно ударивший по ноющим от боли вискам. Ласковые объятия одеяла и спасительная тишина, наступившая после того, как хлопнула дверь и в коридоре стихли шаги Донегана.

ГЛАВА 3

Он ушёл, оставив её одну. Сбежал. Не от девчонки, один вид которой сводил с ума. От себя. От тёмных желаний, что она в нём пробуждала. Мог бы, уже давно мог бы взять её силой, приглушив сопротивление чарами. Но это была бы слишком лёгкая победа. Не упоительно-сладкая, которой он привык добиваться.

Лишь жалкая её иллюзия. С горьким, не менее жалким привкусом поражения.

Гален остановился посреди коридора, борясь с самим собой и с острым, почти болезненным желанием повернуть обратно. Оказаться с ней рядом. В глазах темнело от ярости. Ярости к самому себе, к строптивой девчонке — сумасбродной красавице, отчаянно не желавшей ему покоряться. Ко всему белому свету и ко тьме, что властвовала в его сознании.

Он и раньше засматривался на дочь Вальбера Беланже. Пока исполнял роль заботливого жениха, беспросветно влюблённого в эту дылду, её сестру. Злился, когда Мишель кокетничала с другими мужчинами. Соблазнительно улыбаясь, строила им глазки. Она была ему интересна, он хотел её, и тем не менее Гален Донеган привык и умел держать собственные чувства в узде.

Раньше.

А теперь вдруг стал одержим. Одержим этой маленькой девочкой.

Пальцы сами собой сжались в кулаки, кровь в висках стучала набатом. Сиюминутное затмение перед глазами, и вот уже трещины змеями расползаются по стене, от багрового потёка, отпечатавшегося на узоре обоев.

Гален Донеган не чувствовал боли. Собственной. В такие дни, как этот, ему нужна была чужая боль. Его переполняла сила, магия. Жажда. Людских страданий, слепого отчаянья. Нравилось вбирать в себя страх и множить его, распаляясь от этого приторно-сладкого, дурманящего чувства.

В такие дни, как сегодня, стирались любые грани. И, наверное, будет лучше пока что держаться от Мишель подальше. Он и так рядом с ней становится сумасшедшим. Ещё и безумие, что одолевало его раз в месяц, незаметно подкрадывалось, намереваясь наброситься на наследника Блэкстоуна хищным зверем.

Превратить его в такого зверя.

Нет, лучше пока не приближаться к Беланже. Иначе он может просто не заметить, когда девчонка из желанной любовницы превратится в ещё более желанную добычу.

Его очередную жертву.

— Кстати, о добыче. — Донеган извлёк из нагрудного кармана жилета, расчерченного светлой клеткой, платок и стёр с разбитых костяшек сочащуюся из ссадин кровь. Запихнув платок обратно, быстро сбежал по лестнице и крикнул управляющего. — Нашли идиота?

— Ищем, сэр, — выступив из полумрака коридора в пронизанный полуденным солнцем холл, напряжённо ответил Бартел.