Помоги проекту - поделись книгой:
Их утреннюю идиллию лишь иногда нарушала своим тарахтением какая-нибудь, не весть, откуда взявшаяся, «полуторка». Даже уличные собаки давно привыкли к подобному распорядку и мирно спали, как и не обремененные коровьими заботами, жильцы государственных двухэтажек, коих на улице и было то не больше десятка. К тому же час людей ещё не наступил.
По своему малолетству на коровью демонстрацию я чаще всего взирал с высоты второго этажа, уткнувшись носом в стекло наглухо закрытого окна. Каждое утро, едва заслышав знакомые, и ни с чем не сравнимые звуки, я, по мышиному тихо, выбирался из своей теплой постели и на цыпочках, чтобы не разбудить родителей, пробирался через огромную комнату к заветному окну. Даже людские шествия с изобилием портретов усатого вождя и монотонностью красных флагов, иногда проходившие по нашей улице в дни праздников, едва ли могли соперничать с этим мычащим «парадом» и всегда казались мне куда менее интересными.
Иногда, если конечно удавалось проскочить через «ночной дозор» моей всё видящей и всё слышащей бабушки, я мчался по крутой лестнице вниз на улицу, чтобы успеть, хотя бы помахать рукой вслед уходящему стаду. Уходящему со своим небритым «поводырем» куда-то туда, в далекий и по-детски таинственный для меня, свой коровий мир.
А вечером всё повторялось обратным порядком. Наполненных молоком «Машек» и «Дунек» с особым нетерпением ждали мы — дети из местных «высоток», во дворах которых самой крупной живностью были, пожалуй, лишь бодливые козы, да вечно путающиеся под ногами бегающей ребятни, куры. И вот уже в соседских дворах хозяйки гремели подойниками. На нашей улице начиналась вечерняя дойка.
И не удивительно, наверное, что самое яркое впечатление моего раннего детства это — парное молоко. Кажется, что вкус его я до сих пор ощущаю на губах. Вряд ли кто сегодня так часто пил его почти прямо «из-под коровы». Но, удовольствие это было, действительно, ни с чем несравнимое. А с выпитой кружкой молока завершался ещё один день в моей совсем ещё короткой жизни, чтобы завтра начать всё снова — с перезвона колокольчиков и мычания неспешно бредущего стада.
Глава третья. Кукурузники
И главный «хлебный» магазин города находился именно на Карла Маркса. Находился он в старом полукаменном двухэтажном здании, в двух шагах от площади Свободы, с незапамятных, видимо, времен и почти что до самого начала эпохи «рухнувшего социализма». Ещё совсем недавно здесь продавали детские игрушки. Но неуверен, что через год — другой его в очередной раз не переделают ещё во что-нибудь. Надеюсь, не менее полезное. На финише же уходящего советского времени это самое помещение кардинально менялось только раз — с буханок на бутылки, ибо и жидкий «хлеб» был в Тихвине тогда весьма востребован, как и по всей стране. И очереди здесь в дни горбачевской антиалкогольной кампании выглядели не менее внушительными, чем в период городского хлебного «кризиса» начала шестидесятых.
Вот тогда я впервые увидел, и усвоил своим детским умом, что такое хлебные карточки, потому что последние продовольственные талоны, отмененные в начале 50-х, в моей памяти не сохранились, тогда ведь я даже под стол пешком ещё не ходил.
И так. Была поздняя осень. В нашей гимназии (нынешний сервисный центр на углу улиц Маркса и Школьной) в тот год, нам, четвероклассникам, досталась вторая смена. Поэтому с раннего утра меня и пару моих друзей-соседей родители всегда командировали занимать хлебную очередь. Не помню как долго — две, три недели, месяц или больше нам доставалось это «удовольствие», но когда мы обычно добирались до магазина очередь, бывало, вытягивалась, чуть ли не до моста через Вязитский ручей. Правда, на другом его берегу, через дом, находился еще один магазин, где также торговали хлебом. Но то, что в «Лесном» (так его называли все, потому что он принадлежал какому-то лесному ведомству) можно было быстрее и надежнее отовариться, гарантии не было никакой. Как не было и очередей.
Но зато в нашей очереди обязательно можно было узнать что-нибудь интересное, о чем в школе почему-то не рассказывали. Именно здесь мы впервые узнали, что «Хлебный» старики называют ещё «Шиженским». Потому что хозяином этого дома до революции был богатый тихвинский купец Шиженский. Но даже если и не купец, то всё равно персона важная — не все тогда в Тихвине жили в каменных домах, да ещё почти в городском центре. А ещё по «большому секрету» мы узнали, что даже в царские времена хлебом из кукурузы народ не кормили. И всё равно, сейчас я эти кукурузные буханки вспоминаю с ностальгией. Настолько они были огромными и пышными, что с сегодняшними, и сравнивать нет смысла…
Потом всех нас, «марксистов», перевели в новую школу как раз на нашей улице. Она с годами, между прочим, ничуть не изменилась, если только кирпичные стены слегка потемнели, да разукрасились кое-где произведениями современных «графитчиков». Но зато пришкольная территория, выходящая как раз на Маркса, увы, навсегда потеряла свое кукурузное великолепие хрущевского периода борьбы за урожаи «зерновых». Ведь все мы тогда в прямом смысле превратились в «кукурузников». Видимо, Никите Сергеевичу тоже кукурузный хлеб очень нравился!
Сегодня, об этом можно вспоминать, пожалуй, только с улыбкой, но пару летних сезонов буквально все ученики были «мобилизованы» на выращивание «второго» хлеба. Даже к центральному входу в школу, особенно в первые сентябрьские дни, приходилось продираться, словно через джунгли. Такие вот были здесь двухметровые кукурузные заросли. Правда, наша «ботаничка» почему-то всё удивлялась, что ни одного початка так и не выросло — видимо, климат у нас не кукурузный. Конечно, где уж им быть! А мы на что были? Тем более и жили рядом. Вот только вкус свежих кукурузных початков того времени не помню…
Глава четвёртая. Балаболя
Но тогда я был всего лишь маленьким любопытным «исследователем» большого «зеленого» дома на улице Карла Маркса, не придавая при этом никакого значения, что где-то там, в одной из неизвестных мне квартир ещё задолго до моего рождения в 1918 году родился первый номер первой тихвинской газеты «Наш край». Да и откуда было знать, в том числе и мне, что постоянно шугавшие нас, мальчишек, из коридоров этого дома бабушки были родными сестрами Исаака Петровича Мордвинова — известного краеведа и первого тихвинского журналиста. Мы же тогда, не знаю даже почему, были увлечены не журналистикой (да и слова такого не знали), а самым настоящим театром…
Огромная, почти «парадная» лестница на второй этаж ребятне со всей округи заменяла самый настоящий театральный «зал», где внизу на «сцене» и происходило всё лицедейство. Лицедействовал, правда, всегда почему-то я один. За мои детские и непонятно откуда берущиеся импровизации, мне тогда даже кличку «секретную» дали, прочно закрепившуюся затем на многие годы — «балаболя». Тогда я не обижался, не обижаюсь и сейчас, тем более что отработал её в своей жизни сполна, пятнадцатью годами на местном и областном радиовещании.
А вот артистом так и не стал. Последнюю в своей жизни настоящую театральную роль — роль Загорецкого — картёжника, лгуна и вора исполнил в десятом классе. Тогда наш школьный театральный кружок поставил знаменитую грибоедовскую комедию «Горе от ума». И всё что осталось в памяти от той нереализованной мечты единственная фраза моего неположительного героя: «На завтрашний спектакль имеете билет?».
Ну а в перерывах между нашими детскими «представлениями» все мы — и зрители и «артист», совершали набеги на огромные коммунальные кухни. Тогда даже самый обычный керогаз, мигающий голубым огоньком, казался нам настоящим чудом техники. За наши похождения нас обычно не ругали, просто не видели. Ведь взрослые шесть дней в неделю были на работе, а малышня оставалась на попечении бабушек, которые тоже иногда с удовольствием слушали мою детскую болтовню или мирно посапывали дневным сном.
Но однажды дом открыл нам большую тайну. А тайна эта долгие годы тихо пылилась на темном чердаке, куда мы с моим другом Серёжей Кононовым (будущим тихвинским художником) иногда совершали свои «походы». Ради любопытства. И вот среди кип старых газет и журналов, ещё дореволюционных, нашли как-то с полдесятка красивых и очень тяжелых фолиантов на незнакомом для нас языке. Авторов и не спрашивай, не помню, но зато год издания врезался в память четко — 1791. Позже я узнал, что это год Великой французской революции. Как попали на чердак французские книги, кому принадлежали, теперь задавать вопросы бессмысленно. К сожалению, через год-другой после этой находки наш дом поставили на трехлетний капитальный ремонт, на эти три года уехал и я, а найденные раритеты бесследно исчезли.
И ещё немного о грустном. Время не сохранило дом №45, как и остальных по нашей улице. Дом заменили новостройки, его жильцы разъехались кто куда. Не сохранилось, к сожалению, и тех детских рисунков Серёжи Кононова, которые он мне дарил как другу. Даже моя детская кличка хранится теперь лишь где-то в потаённом уголке моей памяти.
Глава пятая. Красноармейский рубеж
Вот насколько широким был в то время наш Вязитский ручей! (шутка). Но то, что в этой шутке большая доля правды подтвердит любой старожил. Я же вспомнил об этом «строительстве» только потому, что именно Вязитский ручей делил нас мальчишек, живущих на главной улице города, на «своих» и «чужих», хотя в школу нам приходилось ходить именно на «чужую» сторону.
Зато на «нашей» стороне тоже было немало интересного. Взять хотя бы великолепную крутую горку как раз за мостом (почти на месте нынешнего Дворца Культуры). Такой горки, пожалуй, в городе больше и не было, если не считать Фишовицу. Но уж больно это было далеко от центра по нашим тогдашним детским меркам. Конечно, её крутизна в зимнее время радовала только нас детишек, когда при хорошем разгоне, пусть даже на собственном «мягком месте», легко можно было проскочить весь ручей, минуя «горбатый» мостик, прямо на Московскую улицу. Ни разбитые носы, ни прочие ушибы не могли лишить нас подобного удовольствия.
Рядом с горкой стоял большой двухэтажный каменный дом и такой же на противоположной стороне. Вот с этих двух каменных «гигантов» непонятного грязно-рыжего цвета и начиналась «наша» вотчина, где почти каждый дом — очередное воспоминание…
«Старая» улица, конечно, исчезала не сразу. Она ветшала и умирала постепенно и исчезала под неумолимым натиском новостроек. Особенно помню, расположившийся как раз на берегу ручья огромный «зеленый» (впрочем, почти все остальные «большие» дома на улице непременно почему-то также были зелеными!) двухэтажный дом, где жил старик-портной, «справивший» мне, между прочим, самое «эксклюзивное» в моей жизни зимнее пальто из невесть как сохранившейся ещё со времен первой мировой войны самой настоящей и очень прочной немецкой шинели. Правда, о немецком происхождении моей обновы меня тогда попросили помалкивать. Мало ли что могут подумать. Так до сегодняшнего дня я о ней и не вспоминал даже. Хотя пальто, честно скажу, было сшито замечательно! Такие вот были у нас старые мастера. Жаль только, что не помню ни имени его, ни фамилии…
Впрочем, было в этом «приграничном» углу моей улицы и нечто другое, что до сих пор вызывает противоречивые чувства. Кажется, стоит только закрыть глаза, как тут же вновь услышу нетрезвый гул голосов, доносящихся из подвала-кабака. Увижу, тоскливо ожидающих своих полупьяных кучеров, лошаденок, небрежно привязанных к огромному, предназначенному именно для этих целей бревну. А может быть, увижу и себя, отправленного матерью на поиски «загулявшего» отца, и терпеливо ожидающего его выхода из подземелья, часами рассматривая в тут же рядом примостившемся около огромной лужи ларьке, его скудный советский ассортимент.
Но чаще, конечно, я здесь бывал совсем по другому поводу. Это сегодня трудно представить, чтобы какая-нибудь совсем небольшая организация имела собственную библиотеку, причем, позволяла быть в ней читателями всем жителям округи. Но тогда было совсем другое время: читающее! Тяга к книгам всё-таки пересилила детский страх и однажды, набравшись смелости, мы с моим другом поднялись — таки по старой скрипучей лестнице дома, находившегося как раз рядом с хорошо известным мне кабаком, туда, где нас ожидала настоящая кладовая книжных сокровищ. В узком коридоре было много дверей с табличками: «директор Тихвинского лесхоза», «Бухгалтерия», «Библиотека профкома». Кто такой «профком» нас особо не интересовало. Главное, мы нашли то, что искали. Потом ещё лет десять я часто приходил сюда. Но это уже совсем другая история.
Глава шестая. Таборы
Нашим новым жилищем на всё это время стала неказистая избушка на улице Луговой. Как раз на стыке с Первомайской улицей. Не скажу, что этот район города был мне совершенно не знаком, ведь куда только не заносило нас с прежними друзьями в наших прогулках. Здесь же моим основным гидом стал мой ровесник Миша Логинов, приятель по школе и знающий как ни кто все «тайны» в округе.
Достопримечательностей вокруг, действительно, оказалось немало, как и приключений. До позднего вечера на высоком берегу Тихвинки, откуда совсем рядом чернел своими полусгоревшими куполами Успенский собор, мы часто играли с тамошними ребятами в «войнушку», любимую игру нашего поколения. Нередко находили гильзы, осколки снарядов, пробитые каски и даже самый настоящий немецкий «шмайсер». Почти всё сдавали в наш школьный музей боевой славы, который впоследствии станет основой возрождённого в те годы городского краеведческого музея.
В этом году, когда город отмечал 500-летие Успенского собора, я с особым душевным трепетом ещё раз прогулялся по территории обновлённого монастыря. А перед глазами вставали картины полузабытого детства. Помню, как мы часто лазали по полуразрушенному собору, тайно проникая внутрь, в почти полной темноте, то и дело натыкаясь на огромные надгробные плиты. Самые смелые из здешних мальчишек не раз пытались вскарабкаться на продуваемые всеми ветрами, продырявленные пулями и осколками, огромные соборные купола.
И всё же главным нашим увлечением с Мишкой стала рыбалка. Ведь кроме реки совсем под боком у нас было ещё три водоёма. Безымянный пруд, как раз за огородом моего друга, монастырское озерко и Таборы. После моего появления на Луговой, на реке, по которой ещё плавали баржи и сплавляли лес, разразилась самая настоящая катастрофа. Всю рыбу потравили где-то в верховье. Было страшно смотреть, как однажды вся река от берега до берега вдруг покрылась всплывшей на поверхность рыбой, и она всё плыла и плыла по ней несколько дней и ночей. С тех пор столько рыбы в Тихвинке уже никогда не было.
А моё тогдашнее пристрастие к рыбалке, пусть и не продолжительное, проявилось совершенно случайно. Однажды на мишкином огороде увидел я огромную металлическую бочку, в которой обычно держат про запас воду для полива грядок. А в ней, почти как в аквариуме, настоящих живых серебристых карпов. Ты можешь не верить мне, но эти карпы водились и в пруду и в монастырском озерце. Правда, скажу честно, сколько я их не ловил, так ни одного и не поймал. Даже лягушки смеялись надо мной.
Таборы, которые сегодня я бы назвал самым настоящим «сакральным» местом, казались тогда не совсем такими, как сейчас. Было в них, густо поросших тростником и осокой, что-то притягательное, манящее в путешествие в таинственный и неизведанный мир. Именно подобные чувства обуревали нас с Мишкой. И однажды мы решились. Соорудили плот и отправились. Окончилось всё очень печально — мы прочно застряли посередине озера в камышовых дебрях. Потом нас долго искали — родители, милиция, скорая помощь. Нашли лишь за полночь. Что было с нами дома, рассказывать не буду. И так, думаю, понятно. Впрочем, рассказ об этом путешествии был опубликован в конце 60-х годов на литературной странице в тихвинской газете "Трудовая слава", в бытность редактором газеты Николая Кирилловича Балясова. Именно эта публикация, как мне кажется, и стала, прежде всего, той отправной точкой моего вот уже более чем сорокалетнего пути в профессиональной журналистике.
Сегодня, когда мне приходится пройтись вдоль этих знакомых мест, увы, нынешние ухоженные и облагороженные Таборы, совсем не напоминают далёких картинок из детства. А лодочки, катающихся в тихую погоду горожан по глади озера, это уже из другой — более взрослой жизни.
Послесловие к первой части
Логика данного очерка подсказывает, что автору для его полноценного завершения не хватило лишь самой малости — второй части — «Город, который есть», чтобы ещё раз пройтись по местам своего детства и подвести, видимо, какой-то итог своей жизни? Не знаю, хватило бы ли у меня для этого времени и сил, но вряд ли мои наблюдения на тему современного города окажутся для читателей интересными…
Поэтому просто соберусь с мыслями, настрою память на соответствующую волну и продолжу, что уже начато. Тем более, что таких мест, о которых хотелось бы вспомнить, в нашем старом Тихвине было не мало, а значит продолжение следует…
P.S. Когда эта книга была уже подготовлена к публикации, пришло приятное известие, о том, что эти ностальгические заметки, были отмечены и оценены участниками и жюри, завершившегося в ноябре XIV Тихвинского литературного конкурса «Арсис» имени В. А. Рождественского. Очерку «Город, которого нет» присуждено первое место в номинации «Публицистика».
Взрослые сказки
Не зря в народе говорят: «Сказка ложь, да в ней намёк…». Тем более во взрослых сказках. Которые и не сказки вовсе, а как сегодня модно называть подобные произведения: «Альтернативная история». Ну что ж, пусть будет история. Точнее, две истории.
О лесничем и трёх сыновьях
Глава первая. Как сыновья профессию выбирали
В некотором царстве в тридесятом государстве среди лесов дремучих и болот необъятных жил-был Лесничий. И было у него три сына. Долго ли, коротко ли, но подошло время — выросли сыновья. Пора начинать жить самостоятельно. Зовёт их к себе отец и спрашивает:
— Ну, соколики мои, кто какую себе профессию выбрал?
— Хочу лесопромышленником быть, — говорит старший сын, — чтобы из леса продукцию полезную делать и тем капитал зарабатывать и себе и нашему царству-государству.
— Вот, дурак, а ещё старший! — возмутился средний сын, — С нашими-то налогами, да законами ты и без сегодняшних порток быстро останешься. А я тоже, пожалуй, лесом займусь. Только работать буду лишь на себя.
— И как это ты думаешь сделать? — спрашивает отец.
— Да проще некуда — найду барыг неприкаянных, дам им в руки пилы заморские, и пошли-поехали!
— А если поймают?
— Ты, отец, сам не знаешь, что ли? — отвечает средний сын — Те, кто поймают, тоже ведь люди, у них самих детки есть, которым кушать хочется. Да и жить по-царски сегодня никому не запретишь. Это только медведи лапу сосут, а им дашь на лапу и порядок!
— Так ведь это, сынок, не законно?
— Какой закон, батя, если леса вокруг столько! Пили — не перепилишь! Всем хватит, только вот с умом пилить надо: приехал, взял и ищи ветра в поле!
— Не хочу, тебя больше слушать, — возмутился отец. — Пошёл прочь с глаз моих.
Так он расстроился, что тут же решил царю телеграфировать. Так мол, и так, лес, у тебя, государь, под носом воруют, а слуги твои на нём ещё и жируют. Но вспомнил про третьего сына.
— Чем же ты, порадуешь меня, младший? Тоже, небось, лес воровать пойдёшь, ведь вон его вокруг — глаза смотреть устанут!
— Нет, батюшка — отвечает младший сын. — Я в лесничие пойду, чтобы лес и зверьё всякое беречь и охранять!
— Да не уж то? — удивился отец, — А твои братья, похоже, только и научились, что брать из леса.
На том и порешили. Разъехались братья из отцовского дома — кто куда. Младший в лесной колледж — уму разуму набираться, чтобы Иваном-дураком не зваться.
Старший — в места прибыльные — леса густые и могучие деньгу зашибать для своей и общей пользы.
Ну а средний как уехал, так и пропал с глаз долой, как отец того пожелал. Иногда, правда, слухи доходили, где сына среднего видели, там и лес пропадал — лишь пеньки одни оставались…
Глава вторая. Как сыновья уму-разуму набирались
Долго ли коротко ли, исполнилось отцу ровно шестьдесят лет. Серьёзный возраст, пенсионный. Решил он юбилей, значит, отпраздновать и определиться, кто из сыновей его лесным хозяйством управлять достоин. Гонцов разослал во все стороны с приказом сыновьям явиться. В указанный день и час явились сыновья — старший и младший.
Средний телеграмму прислал, с печатью. Мол, нахожусь в местах не столь отдалённых, лес валю во благо Отечества. Так что, батя, не обессудь, закончу эту лесную науку, явлюсь обязательно.
Братья по такому поводу горевать особо не стали и тут же поспешили на встречу с батюшкой.
— Ну, сказывайте — вопрошает отец, — где и как уму-разуму учились и как слово сыновье сдержали?
— Сдержали, отец — в один голос воскликнули сыновья.
— Я пилораму свою организовал, — гордо произнёс старший. — Лес пилю и продаю и «бабло» с него рублю. Вот и живу не хуже людей: дворец почти как на Рублёвке, тачка — покруче кареты царской будет, друзья — все из столичного бомонда…
— Да будет, тебе, хвастать — оборвал его отец. — А людям-то, какая польза от такого труда твоего, особо бедным и убогим?
Задумался старший сын. И, впрямь, об этом-то он как-то и не размышлял вовсе.
— Вижу, богатства ты накопил не мало — продолжил тем временем отец, — пора и людям послужить, да и ума-разума у них нажить. У тебя есть пиломатериал?
— Обижаешь, отец, конечно, есть. Кубометр сюда — кубометр туда, разве мне в убыток!
— А у меня — бабка знакомая одна живёт, в лесу. Избушка у неё на курьих ножках еле стоит, совсем ветхая стала. Самой ей с ремонтом никак не справиться, вот ты езжай, и пособи, раз такой знающий стал. Да, кстати, там, во дворе волк серый сидит, он тебя к ней без всяких твоих крутых тачек вмиг доставит…
— Ну а у тебя, сколько злата-серебра накоплено? — обратился отец к младшему сыну. — В каких хоромах живёшь? На каких каретах ездишь?
— Да нет у меня батюшка, ни злата, ни серебра, ни дворцов царских, одна карета старая — «Москвичом» зовётся, — понурив голову, ответил младший сын. — Марьюшка, жена моя, лягушонкой когда-то была, а живём мы у её родителей, у сырого болота.
— Случайно, не про дочку ли лесничего по прозвищу «Леший», ты говоришь? — поинтересовался отец. — Если так, больше спрашивать не буду — вижу, хороший из тебя семьянин и лесничий получился. Весь в меня — ни денег, ни привилегий, один лес кругом. Так что, с лёгким сердцем, оставляю тебе Иван всё своё хозяйство — распоряжайся и руководи. А мне батюшка-царь пенсию выделил, самую что ни на есть государственную — как всем!
На том и порешили. Иван с Марьюшкой день-деньской по лесу ходят, за порядком, природой установленным, приглядывают.
Старший сын как умчался на сером волке, так и след его простыл.
— Видимо, что-то с ремонтом не заладилось — всё чаще вздыхал престарелый отец. — Да и я уже совсем старый стал, чтобы в заповедную чащу на волке скакать. А Ивана от дел отрывать тоже не стоит — кто тогда за порядком в лесу следить будет?..
Глава третья. Явление Фомы народу
Так вот и шли дни за днями. Но однажды, когда уже совсем свечерело, в окошко постучали.
— И кто же это к нам пожаловал в столь поздний час — подумал отец, нехотя слезая с тёплой печи.
— Батя! — тут же послышалось из открытой двери.
Через миг в полной своей красе появился средний сын.
— Не узнали что ли? Это же я — Фома! — воскликнул он, по-хозяйски скидывая с плеч нечто среднее между казённым ватником и женским бельём «от-кутюр» из последнего оставшегося в государстве иноземного бутика. — Обещал — приехал. Не чужие всё-таки места. Да и леса стало много, есть где развернуться!
Делать нечего. Как ни как родной сын. Сели за стол. Выпили за встречу по обычаю русскому. Смотрит отец на своего среднего — не насмотрится. Не сын, а, ни дать, ни взять — полная энциклопедия фольклора — на руках наколки всякие и на груди и на… Тьфу, одним словом, стыдоба да и только!
— Я теперь, батя, вовсе не Фома — широко распахивая рубаху, неожиданно заявил слегка трезвым голосом нежданный сын. — Я теперь… Читай… Видишь, написано — «Кащей». Такая у меня вот кликуха!
— Это который, бессмертный что ли? — вдруг спросил, едва не потерявший дар речи, отец.
— Точно, бессмертный! — кивая головой, подтвердил Фома.
— А знаешь, почему? Там, где я был, верят не в сказки, а в безнаказанность. И пара потерянных лет лишь, так сказать, издержки нашей профессии. Вышел, «зелёных» срубил, сел, снова вышел. А лес он был, есть и всегда будет! Как всегда будем в нём и мы — «работники пилы и топора — разбойники с большой дороги». Ха-ха! — не без пафоса завершил он свою неожиданную тираду.
Поделиться книгой: