Помоги проекту - поделись книгой:
— Аллах почему-то наказывает только тех, у кого нет денег на шарту, — вставил Шаукат бесстрастно..
— Богоотступник! Аллах знает, кого наказывать! — закричал и Омар, стуча палкой о землю. — И тебя аллах накажет, — обернулся он к дочери. — Аллах милосерден, но не прощает тем, кто идет против родной матери, родного отца. Не гневи аллаха, дочь моя, покайся.
— На мне нет вины.
Омар затрясся от злости.
— Значит, ждать позора на весь сариф? О аллах, веди нас путем тех, которых ты облагодетельствовал, не тех, которые под гневом, не тех, которые блуждают. Нет, я не хочу оказаться под гневом…
— Ты уже среди блуждающих. А мы идем путем праведным; мы за то, чтобы аллах облагодетельствовал каждого парня и сделал его отцом, чтобы каждая девушка стала матерью! — с жаром воскликнул Абд Ур-Разак. — Подпиши, Омар. Последний раз просим.
Омар воинственно подбоченился.
— Не для того я постиг письменные знаки, ниспосланные самим аллахом. — Он опять схватился за правый бок. Посиневшие губы дрожали, глаза сузились от боли. — Вижу, настал судный день: дочь пошла против отца.
— Ты прав, Омар, настал. Но не тот судный день, о котором ты думаешь. — Шаукат забрал у Фариды декларацию и принялся сворачивать ее в трубку, собираясь уходить. Он не повышал голоса, хотя спокойствие, видимо, давалось ему нелегко. — Настал день, когда люди должны стать хозяевами собственной судьбы, осудить все, что мешает им жить. Пора посмотреть, как живут люди в других странах, и перенять у них все лучшее. Недаром народная мудрость гласит: потерял дорогу в пустыне — поднимись на холм, погляди, куда идут люди, и ступай за ними.
— Осудить все, что мешает жить, — с усмешкой повторил Омар слова Шауката, все еще держась за бок. — Свободной жизни захотел, хорош учитель, которому не нравятся заповеди корана! Видать, начитался про этих… как их, красных парней в странах гяуров.
— Комсомольцев?
— Да. Не хочу и произносить это слово. — Омар силился подняться, чтобы уйти.
Шаукат заметил цепочку муравьев, торопившихся к углублению под деревом. Муравьи бежали, приветствуя встречных собратьев взмахами усиков. Проведи палкой поперек дорожки, укатанной муравьями, и те остановятся по обе стороны препятствия, начнут метаться в поисках выхода. «Декларация, подумал учитель, — оказалась неодолимым препятствием на привычном пути феллахов, вот и Омар мечется, не может свернуть с дороги, укатанной предками».
— Разве мы — блуждающие в пустыне? Такие блуждающие — дальше некуда. — Абд Ур-Разак продолжал мысль Шауката, делал круги руками, ходил взволнованно вокруг тутового дерева. — Все ходим и ходим по кругу, как верблюд, впряженный в сакию. Не видим ни людей, ни холма. На глазах шоры. Верблюду глаза прикрывают шорами, чтобы не закружилась у него голова. «А для чего нам шоры? Почему мы сами себе закрываем глаза? Надо осуждать все, что мешает жить.
— У них, у красных, я слышала, и жены-то общие. Зачем тратиться на шарту, если сосед женат… — Салуа решила продемонстрировать свои познания, почерпнутые из радиопередач. — Не приведи господь нам идти дорогой блуждающих. Пусть короткая земная жизнь покажется грешникам сладкой, ибо за гробом их ждут вечные муки.
— Омар, попомнишь мои слова, да поздно будет, — тихо, но внятно сказал Шаукат, не подозревая, как он близок к истине. Голос его, однако, дошел до ушей Фариды.
Драматическая сцена завершилась неожиданным финалом. Во двор с ругательствами, смысл которых уловить было трудно, ворвалась старуха, таща за руку простоволосую плачущую девушку. Оглядевшись, она завопила.
— Где эти богохульники, отвергающие шарту?
— Заходи, Умма-Джамилия. Вот они, перед тобой. — Салуа была рада внезапной союзнице, уж старуха-то задаст жару парням, недаром она держит в страхе всю округу.
— По домам ходят, а ко мне не зашли… Что у меня — двор кишит змеями? Я первая готова подписать вашу пакостную бумагу. Хотите иметь даровых невест? Берите вот эту! Отдаю без шарты. Бараньего копыта… за нее не возьму. Берите! Разве не красавица? Только что слепа. Ну, и что с того? Берите, никто за нее не заступится. — Старуха вытолкнула плачущую Рири вперед и отступила. Девочка замерла, боясь тронуться с места.
Шаукат взглянул на Рири. Еще на вечере поэзии ему бросились в глаза ее гордая осанка, поразительно красивое лицо и странный, застывший взгляд. Униженная и беззащитная, сейчас она стояла, поникнув головой, захлебываясь слезами.
— Бедный ребенок… Фарида, уведи отсюда Рири. — От ярости Салуа и следа не осталось. Она знала, что ее соседка жестока и своенравна, но такого не ждала. — Ступайте в дом, успокой подружку. Видишь, обида разрывает ей сердце.
Фарида взяла плачущую Рири под руку, увлекла к крыльцу. Умма-Джамилия тем временем разошлась так, что не могла успокоиться.
— Аллах видит, я исполнила долг перед племянницей. Больше года кормлю ее, по зернышку отовсюду таскаю, но силы мои на исходе. Не сегодня-завтра всевышний пришлет по мою душу. Останется Рири в пустом доме. Что тогда? Кто ее возьмет за руку, кто поведет… — Старуха, известная своим бессердечием, закрыла лицо костлявой, темной рукой и зарыдала. Затряслись худые плечи, прикрытые дырявой абаей.
Салуа подошла к ней.
— Не плачь, Умма-Джамилия, успокойся. Аллах воздаст всем по заслугам, за слепоту Рири пошлет убийцам вечные адские муки. Зло — что камень: река его не уносит. В судный день вспомнится оно тем, кто его творил.
— Видите, что вы наделали? — обратился Омар к парням. Он приподнялся, опираясь на палку и воспаленными глазами глядя на растерявшегося Шауката. — А ты: «Омар, попомнишь мои слова…» Твоих слов никто не забудет, твои слова все равно что муравейник вместо подушки. Сколько ни лежи, не заснешь. До чего людей довели!..
Первым пришел в себя Абд Ур-Разак.
— Чем мы обидели Умму-Джамилию? Верно, мы не заходили к ней. Мы и не думаем, что у нее двор кишит змеями, но двери-то снаружи не открываются, словно на семь замков заперты.
— А вы хотите, чтобы мои двери и ночью и днем были раскрыты настежь? — Умма-Джамилия уже справилась со слезами; вытерев концом платка глаза и шумно высморкавшись, она заговорила спокойнее: — Двери на семи замках не от боязни за богатство, а от страха: забредут ненароком парни да и потешатся над слепой девочкой. Походили бы в моей шкуре хоть день… Я слышала о вас. Вы хотите облегчить людям жизнь, избавить их от шарты. Дай бог вам удачи. Помогите и мне, пристройте куда-нибудь несчастную Рири, чтобы я могла спокойно умереть. Она как одинокая камышинка, что выросла на болотной кочке…
— Это совсем другой разговор, Умма-Джамилия. Мы рады быть полезными. Надо подумать.
— Может быть, найдется и жених для Рири. — Абд Ур-Разак подумал о молодых людях, которые до старости осуждены батрачить у богачей в надежде заработать на шарту. Он-то знал таких «женихов» немало. — Не показывали ее докторам? — участливо спросил парень.
— Каких только докторов не было! Не помогло. Что аллах решил, доктору не перерешить. О, если бы в день великого гида имам взглянул в ее очи — она бы прозрела, я уверена. На животе бы поползла я в долину Муздалиф, повела бы Рири на священную гору Арафа, да ноги отнимаются. Вот если с ногами станет полегче, отправимся мы с ней в Мекку. Добрые люди помогут.
— Поможем, Умма-Джамилия, парни сложатся, вот и хватит на дорогу.
— Слава богу, хоть надежда есть. С надеждой в душе легче жить. Аллах как сказал? Не теряй надежды на лучшее, и я помогу тебе дойти до цели. — Умма-Джамилия говорила теперь тихо и устало. — Рири! Иди, родная, домой. Иди.
— Вот и подпись под вашей бумагой. — Омар решил поставить точки над «и».
— Ошибаешься, Омар, подписей много. Сам надумаешь подписать — не найдешь нас, — не сдавался Абд Ур-Разак.
— Не надумаю, можешь не сомневаться.
В доме чуть слышно всхлипывала Рири.
Фарида ее утешала ласковыми словами. Но слепая девочка никак не могла успокоиться: слишком велика была обида. Так велика, что неугасимым огнем жгла и жгла душу. Рири помнила, как врач строго произнес: «Ей нужен покой…» Какой тут покой, когда не проходит дня, чтобы тетка не попрекнула ее слепотой и своими больными ногами. Рири никогда не видела Уммы-Джамилии, в ее представлении старуха была чем-то средним между чертом, коброй и обезьяной.
Шаукат и Абд Ур-Разак решили, что у Омара им делать больше нечего.
Знает ли судья о декларации? Если бы знал, наверняка с нее бы и начал. Фарида обо всем рассказывала только Саиде и поэтому здесь решила молчать.
Исмаил, потеряв самообладание, завопил:
— В третий раз спрашиваю: признаешь себя виновной?
Фарида подняла голову, посмотрела непонимающе.
— В чем? — еле слышно переспросила она.
— Совсем бестолковая!
ДАЛЯЛЬ — ЭТО ПОСРЕДНИК
«Вот так, быть может, пригвождали вопросами к позорной скамье и Шауката», — подумала Фарида, и сознание того, что она повторяет тернистый путь учителя, придало девушке сил. Декларацию придумал и сочинил сам Шаукат. Он называл ее «моя лучшая поэма», — он был уверен, что она расшевелит умы молодежи. Он не ошибся: декларация не только расшевелила умы; но растревожила улей так, что все пришло в смятение. Шауката вызвал к себе глава сарифа, мудиир, и потребовал, чтобы учитель прекратил «подбивать молодежь на безнравственные выступления», иначе, дескать, ему несдобровать. Он стучал по столу кулаком:
— Приехал ребят учить уму-разуму: читать, писать, а учишь чему? Идти против родителей? Хороша наука! Гнать подальше надо такого учителя. Разве шарта лишила тебя крова? Мы знаем, откуда дует ветер… Самум, оттуда. — Мудиир показал на северо-восток, хотя имел в виду другую, почти противоположную сторону. Шаукат это отлично понял и с явным почтением к уму начальника согласился: «Да-да, именно с северо-востока и дуют ветры».
Не слишком грамотный мудиир завертелся в кресле, мучительно соображая, где запад. Он вспомнил, что о тупице в народе говорят: «Поставь его на крышу, он не сможет определить, откуда дует ветер», — и еще больше разозлился. Мудиира отчислили из медресе еще на третьем году обучения как начисто неспособного. Перед тем его били по голым пяткам, скручивали кончик языка, обернув язык платком, — хотели пробудить в будущем руководителе склонность к наукам. Не помогло.
— Ты думаешь, я не соображаю, где Москва? Ты один, что ли, хорошо знаешь географию?
— Где же? — Ироническая улыбка на лице Шауката, видимо, раздражала хозяина кабинета.
— Москва там, куда обращено твое лицо. — Начальник хитрил. — У правоверных мусульман лицо обращено в сторону Мекки. Мечети тоже глядят туда, где гроб пророка. Мы с молитвенных ковриков смотрим в ту сторону пять раз в сутки во время намаза. А у тебя душа стремится к Москве. Хочешь перенять нравы московские? Учти: Мекка и Москва на букву «м», но это не одно и то же — Мекка не примет московских порядков. Я разделаюсь с тобой, так же как когда-то курды разделывались с лишними ртами в семье. Понял?
— Понял. — Шаукат знал, что в старину курды закапывали в песок новорожденных девочек, дабы в семье не появился лишний едок. Шаукат не боялся, что глава сарифа зароет его в песок. Его приглашали на работу в город, в городе он будет недосягаем для таких, как этот неуч районного масштаба.
Встреча с мудииром ускорила отъезд Шауката.
Молодые люди в деревне смотрели на учителя не как на «лишний рот», а как на пророка, указывающего верный путь всем, «кто блуждает в пустыне», как на богатыря, бесстрашно бросившего вызов обветшалым законам. Шаукат говорил: вода из реки пригодна для питья, пока река течет; застоится — превратится в болото. На пальмах засыхают нижние, одряхлевшие листья, чуть повыше появляются новые, над ними вырастут другие — это жизнь, без обновления она мертва.
Фариде рассказали и биографию Шауката.
Он — кто бы мог подумать — в самом деле, как когда-то пророк, батрачил у богатого аптекаря, торговавшего не только готовыми лекарствами, но и снадобьями собственного изготовления— из травы, листьев, кореньев (в аптеке также продавались посуда, часы, радиоприемники, фотоаппараты). Если звали к больному доктора, аптекарь без опасений лечил его сам. Бывало, прямо стоя за прилавком, он делал пациентам подкожные инъекции. Искусству изготовлять лекарства аптекарь хотел научить и своего батрака Шауката, чтобы самому сосредоточиться на врачевании, ибо он воображал себя профессиональным доктором.
У аптекаря был сирдаб — глубокая яма, где летом он спал один, без жены. Сирдаб, в который вели сто с лишним ступенек, содержался в порядке исключительно благодаря заботам Шауката. Случалось, ночью придет кто-нибудь от больного, попросит помощи, а «эскулап» почивает в сирдабе. Приходилось поднимать его. Постепенно удалось усовершенствовать спуск и наладить подъемное приспособление. Аптекарь был мастак на выдумки, в которые с восторгом посвящал клиентов и жену. Аптекарша не решалась спускаться в сирдаб по раскрошившимся ступенькам, поэтому муж раздобыл длинный канатный трап, снятый со старого парусника. По длине лестница оказалась в самый раз, даже оставалось метра два, чтобы один конец надежно укрепить наверху, а другой опустить в яму и тоже, укрепить. Все равно жена отказывалась сходить «в преисподнюю». Злые языки говорили, будто жена аптекаря только делает вид, что боится спускаться в сирдаб, на самом деле, мол, происходит то же самое, что происходило когда-то между женой купца Абу Талиба — Хадижой и ее молодым слугой Мухаммедом, ставшим впоследствии пророком. Только неизвестно, родится у них своя Фатима, которой, как дочери пророка, суждено было стать родоначальницей потомков хасанидских шерифов.
Итак, однажды в отсутствие мужа-аптекаря в злополучную яму проникла жена, когда ей срочно понадобились деньги. Она решила, что муж и деньги хранит в сирдабе, как и лекарства. Может быть, там даже есть тайник. Шауката не было дома. Из сыроватой мглы сверкал, как верблюжий глаз, колодец со дна сирдаба. Жена аптекаря на ощупь осмотрела все, перебрала пучки лекарственных растений, развешанные на стенах, заглянула во все щели — нигде ничего. Посмотрела вверх — ей почудилось, будто вход в сирдаб сужается, и ее обуял страх. И надо было, чтобы в этот момент взревел ишак, «двигатель лифта», за которым ходил за околицу Шаукат. Испугавшись до смерти, жена аптекаря завизжала, стала на четвереньках карабкаться наверх. Шаукат, услышав ее голос, мигом спустился вниз и помог хозяйке выбраться из сирдаба.
Жена аптекаря рассказала о случившемся одной пациентке, и этого было достаточно, чтобы родилась сплетня, о которой ни аптекарь, ни тем более батрак Шаукат ничего не подозревали.
Аптекарь скрывался в сирдаб и в тех случаях, когда изготовлял лекарства по собственным рецептам. Там он колдовал над кореньями и листьями. Удобно, да и никто не подсмотрит, не выведает секретов.
Своему батраку аптекарь раз и навсегда наказал:
— Услышишь голос из «преисподней» — живо подавай «лифт».
Шаукат, не мешкая, запрягал в трап ишака — надевал на него широкую лямку из буйволовой кожи, заменявшую хомут, и корабельный трап превращался в бесшумный «лифт».
Аптекарь был счастлив:
— Ночью я в раю, днем служу людям.
Однажды в душную летнюю ночь пришел человек с больным мальчиком на руках. При лунном свете ребенок казался покойником, лишь слегка шевелились его бледные губы. Нужно было что-то срочно делать. Неподвижное смуглое лицо отца мальчика как бы слилось с ночной мглой, но по тусклому мерцанию его глаз можно было понять, в каком отчаянии пребывает этот несчастный. Шаукат же как на грех еще вечером отвел «двигатель» для «заправки» к развалинам крепости, чтобы животное попаслось как следует. Аптекарь из сирдаба крикнул:
— Лифт! Скорее!
Что делать? Шаукат накинул на себя лямку; отец больного помогал ему, положив сына на циновку. Упершись пятками в землю, они вдвоем потянули трап. Тащить было тяжело, приходилось напрягаться изо всех сил. Аптекарь был человек довольно грузный, он один мог стащить их обоих вниз, в сирдаб. Вдруг Шаукат и ночной посетитель ощутили непонятную легкость, словно за трап никто не держался.
Изумленный Шаукат, склонившись над ямой, принялся звать хозяина. Ему отвечало лишь глухое эхо. Тогда — делать нечего — он съехал по щербатым ступенькам и обнаружил аптекаря, ничком, без признаков жизни лежащего на дне колодца. Видимо, сорвавшись с трапа, хозяин упал вниз головой и разбился. Шаукат попытался приподнять его, тот, не двигаясь, словно в шоке, повторял одно и то же:
— Поверни лицо, поверни… Шаукат хотел положить его на спину, и тут оказалось, что голова хозяина странно свернута набок. Аптекарь словно прислушивался к чему-то, приложив ухо к земле. Он, должно быть, и сам понимал, что произошло непоправимое, что при падении он сломал шейные позвонки. Шаукат попросил мужчину, оставшегося наверху, помочь ему вынести аптекаря. В кромешной мгле все трое с великим трудом выкарабкались из сирдаба.
Аптекаря уложили на кровать. Жена, плача, искала в темноте шприц и ампулу, чтобы сделать мужу укол.
Аптекарь скончался утром, так и не придя в сознание. Шаукату грозила тюрьма, но помог свидетель. В конце концов суд счел смерть аптекаря несчастным случаем. Аллах, видя колдовские проделки аптекаря, решил, дескать, наказать его за то, что, будучи обыкновенным смертным, он задумал соперничать с высшими силами.
Молодая вдова и при жизни мужа иногда заглядывалась на симпатичного батрака. Шаукат, разумеется, замечал ее взгляды, но у него хватало воли не поддаваться искушению. Сразу после похорон аптекаря Шауката и след простыл. По сарифу пошла молва, будто батрак нарочно отпустил конец трапа, желая убить хозяина и завладеть его богатством и женой. Шаукат предвидел эти слухи, боялся их. Он так переживал случившееся, что даже не взял у вдовы расчета. В чем был, в том и ушел неизвестно куда.
Гибель аптекаря вернула Шауката в закоулки Шуюху — пристанище таких же бездомных, как он сам. Но за время его отсутствия там появилось множество незнакомых и малоприятных, судя по их повадкам, типов. Шаукат не раз жалел, что ушел из дома покойного, вспоминал вдову, ее добрые, ждущие глаза. Иногда он даже был близок к тому, чтобы вернуться.
Неожиданно Шаукату повезло. Он познакомился с человеком, который набирал желающих поехать на учебу то ли в Прагу, то ли еще куда-то. Для Шауката в тот момент важнее всего было узнать о том, что его обеспечат стипендией. Уговаривать Шауката не пришлось. Он готов был хоть пешком идти до Праги или Берлина, человек он был свободный — ни семьи, ни родных, иди куда глаза глядят.
Четыре года пролетели как четыре дня. Шаукат вернулся с университетским дипломом. Правда, на родине к диплому этому отнеслись скептически и работы в городе для него, филолога, не нашлось. Но Шаукат выхлопотал все-таки направление в деревню. Преподавательская работа не была его призванием, но что поделать, если выбирать не из чего. Общительный, веселый, образованный, Шаукат сразу заслужил любовь деревенской молодежи. Он много рассказывал о жизни парней и девушек в социалистических странах. Знакомство с учителем каждый почитал для себя честью. Шаукат не скрывал своего увлечения поэзией, повсюду ходил с книжкой арабских стихов…
— Пошли куда-нибудь свои стихи, — не раз советовали Шаукату друзья.
Однажды он действительно отправил в газету «Аль-Камарун» несколько стихотворений. Они понравились и были опубликованы. Более того, из редакции пришло предложение написать репортаж. Шаукат успешно справился с заданием. Джагфар, издатель газеты, придерживался прогрессивных взглядов. Шаукат это быстро почувствовал и, получив приглашение стать штатным сотрудником редакции, не без сожаления, но сразу же решился переехать в город.
Деревня словно осиротела. Фарида, узнав об отъезде Шауката, несколько дней не могла успокоиться — все плакала, листая тетрадь с пометками любимого учителя.
Явились наконец долгожданные даляли. Один — высокий, худощавый, с большими, жилистыми руками, казалось, приехал покупать дом. Его маленькие глазки шныряли по всем углам, не пропуская ни одной мелочи. Второй, молоденький, ничем особенным не отличался. Омар, выйдя гостям навстречу, с неестественным оживлением принялся расписывать свой достаток. Поддерживая беседу о скоте и земельном наделе, пожилой даляль обшаривал взглядом все закоулки. О невесте даляли поначалу даже не спросили, только молодой украдкой косился на дверь, за которой поспешно скрылась Фарида.
При виде гостей Омар повеселел необыкновенно, двигался легко, смотрел довольно, словно это не он час назад стонал от боли. «Болтун ваш Шаукат, — говорили его сияющие глаза — Вот они сваты. Пчела знает, где раскрылся цветок». Салуа, в свою очередь, носилась по дому, не чуя ног…
Фарида, прильнув, глазом к дверной щели, рассматривала гостей. На старшем даляле европейский костюм, поверх которого, правда, надета черная, довольно потрепанная абая. Младший в свитере, хотя на улице жарко, и обут в башмаки, к которым явно не привыкли его ноги.
Старший, представляясь, назвался шейхом. Жениху он приходился дядей и передал хозяевам от своего племянника салам, который Омар принял торжественно, словно ценный дар. Шейх выразил радость оттого, что племянник берет в жены девушку не только пригожую, но и благовоспитанную, богобоязненную. Омар многое отдал бы, чтобы эти слова услышали Шаукат и его дружки. Впрочем, он не забыл намекнуть гостям, что им уже давно следовало переступить порог его дома.
— Каждому овощу свое время, — вежливо отвечал шейх.
Омар расспрашивал гостей о торговле в городе, о знакомых купцах, желая произвести впечатление человека со связями.
— Сколько тебе лет? — обратился он к юноше, оказавшемуся младшим братом жениха.
— Ему четырнадцать, — сказал шейх. — Он на восемь лет моложе брата.
Омару не сиделось на месте. Оставив на минуту гостей, он вышел в кухню и там нетерпеливыми жестами объяснял жене и дочери, что пора женщинам принарядиться и подавать чай со сладостями. Омар страшно волновался: сбывались надежды семьи, жизнь обещала измениться к лучшему.
— С поливом аллах помог, — доносился до Фариды голос отца. — Воды хватает, даже часть соседям отдаю. Есть дождь, нет дождя — все равно два-три урожая в амбаре. На рис перешел, подумываю и насчет хлопка.
Фарида, занявшись своим туалетом, перестала слушать, о чем толкуют гости. Она достала самые лучшие свои серьги, подвела и без того сверкавшие огнем глаза, потерла щеки, чтобы выступил румянец, наложила тонкий слой мази на высокий, красивый лоб, подчернила ровные брови. Потом она расчесала волосы и тщательно уложила их. Черные локоны обрамляли смуглое взволнованное личико, от которого веяло свежестью и целомудрием. Длинное шелковое платье приятно шуршало, и Фарида успокоилась, почувствовав, что гостям она понравится.
— Ну, скоро ты? — раздался из кухни нетерпеливый возглас.
Поделиться книгой: