Помоги проекту - поделись книгой:
Фарида накинула на голову большой шелковый платок с бахромой и хотела уже идти, но вдруг оробела — ноги налились свинцом, губы задрожали.
— Фарида! — Открыв дверь, Салуа увидела нарядную, взволнованную дочь и зашептала: — Не надо, девочка, не плачь. Ты. так хороша… — Но у нее у самой дрогнул голос, и обе, обнявшись, тихо заплакали.
Салуа вспомнила далекую юность. Двенадцатилетнюю девочку родители когда-то разлучили с подружками, отдали за вдовца, не зная даже толком, кто он и откуда. Пришел как-то даляль, уплатил шарту (сумма, видно, была немалая, а родители жили в нищете), взял невесту за руку и увел. Вот и вся свадьба. Дочь Омара от первой жены тогда была вдвое старше Салуа.
Омару стало неловко, что он взял в жены маленькую девочку. В мечети он то и дело говорил: «Жду, когда подрастет. Мала еще», сам же, разумеется, и не думал ждать. Зачем? Шарту уплатил, кади скрепил брак — все по закону…
Салуа стала безупречной женой, работящей, хозяйственной, не по возрасту рассудительной. Она безропотно подчинялась мужу, никогда не перечила ему и знала одно правило: муж говорит — жена молчит.
На эту нелегкую стезю вступала теперь Фарида. Одно утешение: она взрослая, ей пошел семнадцатый год, она красивая, грамотная. Недаром даляли, рыскавшие по деревням, заглядывали к ним во двор, чтобы хоть краем глаза посмотреть на Фариду. Впрочем, они понимали, что птичка эта не для одинокого дерева, ей нужен целый сад, чтобы вить гнезда и петь песни. Значит, и шарта за нее требуется немалая.
Фарида знала, что, как всякой девушке, рано или поздно ей придется покинуть родительский кров. Она ждала этого часа и думала про себя: пусть он будет небогат, незнатен, но будет молод и ласков, а богатство — что ж, богатство — дело наживное. И вот настал день — к ней сватается мужчина, и если он похож на своего брата, которого ей удалось рассмотреть в дверную щелочку, то, право, все не так плохо. С другой же стороны, Фариде не хотелось покидать отчий дом и вить гнездо в чужом саду…
— Вы что, заснули, что ли? — сердито зашипела Омар, приоткрыв дверь. — Гости давно ждут!
Фарида поправила волосы под платком и, грациозно покачиваясь на высоких каблучках, вышла в кухню, неся поднос с кофе и сладостями. Переступила порог гостиной. В нее мгновенно впились две пары глаз. Фарида кивнула головой в знак приветствия и слегка наклонилась, поднося старшему гостю кофе, потом повернулась к молодому.
— Моя дочь Фарида, — важно объявил Омар, словно гости могли предположить что-нибудь другое. — Грамотная, знает цифры, может вести счета. — Он отпил кофе и добавил: — Книжки читает, особенно стихи. Зачитывается!..
Омар не без умысла сказал о стихах. Но о Шаукате Фарида помнила и без этого. Если предсказание Шауката не сбылось и ей не суждено остаться старой девой, — что ж, тем лучше.
— Стихами зачитывается, а салят не пропускает? — поинтересовался шейх. — Добрый мусульманин пять раз в сутки становится на молитвенный коврик.
— Коран она наизусть знает! — похвастался Омар.
— Все шесть тысяч двести одиннадцать строк? — изумился младший гость, до того молча глядевший на Фариду с восхищением и думавший: «Мне бы такую невесту». Впрочем, он от души радовался за брата, у которого будет умная и красивая жена. Ему бы только добраться до дому, уж он расскажет о Фариде. Эта девушка легко затмит любую красотку с обложки западного журнала. Пусть шейх торгуется, выясняет, чем владеет будущий тесть, он же тем временем рассмотрит невесту как следует. Брату ведь небезразлично, на ком его женят…
Сам Омар знал совсем немного молитв, только те, что необходимы для совершения салята. Они обычно состоят из семи частей, четвертую молящийся произносит, подняв руки к небу: «Аллах слушает того, кто воздает ему хвалу». Эту фразу Омар произносил всегда громко и внятно, будто аллах каждый раз действительно стоял у него за спиной и внимательно слушал своего слугу.
— Знать священное писание — великое счастье, — говорил Омар с ученым видом, будто сам разбирался в тонкостях божественных книг.
— Да будет угодно аллаху, чтобы Фарида пошла путем тех, кого облагодетельствовал всевышний. — Шейх нетерпеливо поглядывал в сторону кухни, откуда доносился острый запах турши — гарнира к мясу, состоящего из соленой репы, мосульского чеснока, лука, стручкового перца и свежей редиски.
Фарида выскользнула из комнаты и побежала к матери, хлопотавшей у печки. Салуа обняла дочь, не выпуская из рук луковицу и нож.
— Прилетела и к тебе птица. Да не обернется она птицей зла!
Фарида знала: если говорят — к нему прилетела птица, значит, пришла радость, но бывают и птицы несчастья, поэтому надо усердно воздавать хвалу аллаху, чтобы над домом кружили только добрые птицы. Ей вспомнилось, как в школе они хватали мальчишек за уши: «А ну-ка скажи, на чьей крыше сидит птица?»
Ответить — значило назвать дом девочки, которая тебе приглянулась. Мальчишки визжали, вырывались из рук, но девочки не отпускали их до тех пор, пока не будет произнесено чье-нибудь имя.
Не раз их разнимал Шаукат, но на Шауката подруги Фариды и сами поглядывали с интересом. Особенную популярность учитель приобрел после того, как стало известно, что его стихи напечатаны в газете. Подумать только: Шаукат — шагир. Вот бы ему надрать уши! Девочкам до смерти хотелось знать, какие стихи Шаукат пишет своей возлюбленной, хотя они не имели ни малейшего представления о том, есть ли у него вообще возлюбленная. Какая-нибудь старшеклассница, словно невзначай, сделает учителю глазки, а он только улыбнется и идет дальше. Мнения девочек разделились: одни уверяли, будто жена Шауката живет в городе, другие считали, что он холостяк. Фарида тоже думала, что учитель холост, но ей очень хотелось, чтобы у Шауката была возлюбленная и она могла бы посмотреть на нее хоть краешком глаза. Это должна быть девушка небесной красоты.
Среди одноклассниц Фарида была заводилой и выдумщицей, смешила ужимками, гримасами. Никто не мог соперничать с ней в этом. Мать даже как-то пригрозила: «Если еще раз увижу — прижгу язык каленым железом». Мать не выносила шалостей дочери, и особенно той, когда Фарида, распустив пышные волосы, вытягивала шейку и подбородок, надувала щеки, наставляла пальчиками рожки и под общий визг и смех одноклассниц облизывалась, как теленок, отнятый от матери. Ребят особенно смешило, когда она кончиком языка касалась носа. Как ни старались девочки, у них ничего подобного не получалось. Фарида прекратила свои проделки, как только в школе появился Шаукат.
Птица счастья, уже сидевшая на ладони Фариды, внезапно расправила крылья и взмыла в небо. Через минуту она скрылась в облаках. Когда Омар припомнил предостережения Шауката, было поздно. По всей деревне теперь только и говорили об их беде. Те, что завидовали Фариде и ее отцу, открыто злорадствовали.
До города дошел слух об уменьшении шарты. Хозяин кофейни рассудил здраво: зачем ему переплачивать за невесту, если он может за те же деньги женить не одного, а двух сыновей? Не долго думая, отправил он своего даляля в другой сариф и нашел другую невесту, подешевле.
Семья Фариды узнала об этом, как. водится, позже всех.
Соседка спросила:
— Правду ли говорят, Салу а, что ваш городской жених взял свое слово обратно?
У Салуа потемнело в глазах. Она не знала, что ответить, и нервно перебирала бахрому черного платка, будто там надеялась отыскать нужные слова.
Не прошло и двух дней после этого разговора, как жених прислал за перстнем, который он подарил Фариде при помолвке. Омар чуть рассудка не лишился, узнав, зачем снова пришел в их дом шейх, еще недавно обсуждавший с ним детали свадебного торжества. Шейху тоже было неловко, он даже не зашел во двор, топтался у ворот. Омар поначалу сделал вид, будто ничего не знает:
— Милости прошу, заждались мы. Слухи всякие ходят, но это, знаю я, завистники болтают. — Омар хотел даже зазвать гостя в дом, чтобы тот отведал свежей рыбы. Но шейх держался отчужденно:
— Я ненадолго. Поговорим Здесь. — Он прятал глаза, словно чувствовал вину.
Фарида кинулась в комнату. Сомнений нет, матери сказали правду. Фарида должна снять с пальца перстень с александритом и вернуть дарителю. Она взглянула на кольцо: драгоценный камень светился теперь зловещим кровавым светом.
— За подарком пришел, — задыхаясь, выговорила Салуа и, обессилев, прислонилась лбом к стене.
Фариде хотелось побежать к Рири, рассказать ей о своем горе, излить душу, высказать обиду, но ноги налились свинцом, руки опустились, всю ее трясло, словно вернулась лихорадка, от которой она еле избавилась.
Еще не веря в свою беду, она с надеждой прислушивалась к разговору родителей с шейхом.
— Что вы стоите, садитесь. Вы же не дерущихся пришли разнимать, — говорит с укором отец. Чуя недоброе, он ерзает, будто сидит не на табуретке, а на муравейнике.
— Зачем драка? С помощью аллаха мы разойдемся подобру-поздорову. Мы шарты не успели дать, невесты не увозили. Нам драться незачем. Что из того, что жених прислал ей перстень? Фарида вернет, только и всего. За этим я и пришел. Обида, конечно, но воля аллаха…
Салуа с трудом оторвалась от стены, кинулась к дочери. Дверь была заперта, дочь не отвечала на зов и стук. Мать рвалась к дочери не утешать, она сама больше нуждалась в утешении, а взять перстень и швырнуть его шейху в лицо. Зло она вымещала на двери, ударяя в нее плечом. Наконец крючок слетел, и Салуа тяжело перевалилась через порог. Поднимаясь, она еле проговорила:
— Перстень! Перстень где?
Фарида сорвала с пальца перстень, швырнула. Мать долго ползала, искала его на земляном полу.
«Вместо птицы счастья судьба старой девы — вот мой удел», — думала оскорбленная Фарида. Выпроводив мать из комнаты, она заперлась, никого не желая видеть. Фарида про себя упрекала родителей, не пожелавших подписать декларацию. Действительно, какой смысл ему переплачивать, размышляла она о хозяине кофейни, когда у него есть второй сын, его женитьба тоже не за горами.
Шейх ушел, и Омар впал в ярость.
— Разве мы не достойны его? — Омар опирался дрожащими руками на палку и, задыхаясь от гнева, выкрикивал проклятия обидчику. — Чем моя дочь не пара сыну хозяина кофейни? Бесчестный, неблагородный человек! «Аллаху было угодно, чтобы слово взяли обратно!» Видит аллах, мы не лезли к нему в родственники! Он сам сватался. Разве это порядочно? Он поплатится за это. Аллах все видит…
Омар распалился еще больше, вспомнив Шауката и его приятеля. Ему не хотелось в это верить, но парни оказались правы, предупреждая, что и его красавица дочь может быть опозорена расчетливым женихом. Он готов был убить Шауката. Это Шаукат накликал на них беду. Порази его, аллах, молнией, лиши языка, как ты лишил Рири зрения…
Неудачное замужество Фариды окончательно подкосило Омара. Он слег и уже не оправился. Смертельно больной Омар словно обезумел— сползал с постели, падал на пол, но вставал, цепляясь за кровать, и неотрывно помраченным взором смотрел в окно, надеясь увидеть, как возвращается с извинениями шейх — дядя богатого городского жениха.
Похоронили Омара, и в дверь постучалась нужда. Салуа согнулась, постарела. В поле поспевал рис, а собирать его было некому. У Салуа хватало сил лишь на то, чтобы печь халву из фиников. Бедная женщина говорила, что халва эта замешена на ее слезах…
Фарида решила вернуться в школу, однако, придя туда, она не нашла никого из прежних подруг. О Шаукате почти не помнили. «И школа опустела, — подумала она, — ушедшего счастья не вернешь…»
Но беда, как известно, никогда не приходит одна. Фарида совершила ошибку, когда ночью, вместо того чтобы возвратиться в деревню, свернула на дорогу, ведущую в город! Под материнским кровом все-таки было бы спокойнее.
ПАЛЕСТИНКА
Суд продолжался. Уверенный, что подсудимая совершила противозаконные действия, Исмаил не столько допрашивал ее, сколько добивался, чтобы она прониклась сознанием своей вины. Такую вину не искупишь даже самыми щедрыми пожертвованиями, как полагает хаджи. Суровая кара послужит этой девушке предостережением, если она вознамерится и впредь идти «дорогой блуждающих».
Фарида не пыталась защищаться. Она, видимо, чего-то недопонимала. Судья требует признаний, раскаяния, предупреждает: «Скажешь неправду — бог отвернется от тебя». А почему Исмаил сам не боится гнева аллаха, называя Фариду участницей «преступной группы»? Не было же такой группы. Если он имеет в виду юношей, которых приводил к себе Шаукат, так их сообщество распалось, едва учитель уехал из деревни.
Фарида снова унеслась в мыслях туда, где стоят глинобитные домики, не защищенные ни от палящего солнца, ни от ветра. Точно так же не защищены их обитатели от нищеты и болезней. Дома голы не только снаружи; лучшее украшение под плоской крышей — циновка, она же ночью стелется на земляной пол и служит постелью. Голодная коза на улице не найдет ни травинки. От недоедания и холода постоянно слезятся глаза у детей. Деревня стоит на каменистом плато, испещренном неглубокими впадинами; зимой впадины наполняются дождевой водой, а весной их на короткое время покрывает трава. Алеют на зеленом головки тюльпанов, по обе стороны тропок желтеет неприхотливая сурепка. Постепенно солнце накаляет каменистую землю так, что от зелени не остается и следа. Но самая большая опасность даже не ураганы, а людские раздоры. Споры крестьян, не поделивших клочки с чахлой травой, нередко кончаются кровопролитием.
Фарида не раз заезжала вместе с отцом в поселение для беженцев, где жили их земляки, отдавала им непроданные арбузы. Те со слезами благодарили ее и съедали подгнившие или расколотые арбузы подчистую, оставляя лишь тонкие корки.
… Поселение обнесено колючей проволокой. Вспыхнет эпидемия — у ворот ставят стражу, чтобы никто не смел перелезть за проволоку. Нельзя даже выйти из душной палатки, которая летом накаляется, будто чугунная печь, полыхающая огнем. Люди роют землю в надежде, что из ямок повеет прохладой. Но их надежды тщетны — только пыль поднимается и стоит стеной над поселением. Лихорадочный бред, стоны, плач — по ночам все это сливается в многоголосый вопль. Водопровода нет. Воду привозят в бачках из-под бензина. Повозка еще тащится вдали, а мальчишки ее уже заметили — бегут с чайниками, кофейниками, ведерками. Выстраивается очередь. Вода теплая, мутная, пахнет скверно, но ее пьют, варят пищу. Совершая омовение, верующие так экономят воду, что на один салят тратят всего пол кружки…
В поселении почти нет молодых мужчин. В поисках заработка они уходят, уезжают в другие страны. Многие вступили в отряды палестинского движения. Мальчишки спешат скорей стать взрослыми. Но они рвутся не к автомобилям, не к женитьбе, не к заработку. Они хотят вырасти и отомстить за унижения и беды палестинцев. Мальчишки шумной ватагой носятся по рвам, играют в войну, берут «заложников» и «пленных». Мучительный путь родного народа представляется им мостом через ад. Пройти этот мост не помогут никакие жертвы во славу аллаха. Тут нужны жертвы иные — нужны их собственные жизни.
Вечерами матери рассказывают детям о домах, садах и пашнях, оставленных в родных краях. Каждое слово печального материнского рассказа находит отклик в детских душах, падает в благодатную почву и дает ростки неистребимому чувству мести.
Салуа долго вспоминала жизнь в поселении. Когда им с Омаром удалось выбраться оттуда, Омар принес жертву аллаху и каждый раз во время салята, становясь на молитвенный коврик, воздавал хвалу господу богу за то, что ему с женой и дочерью удалось покинуть «земной ад».
Фарида взяла заботы о доме на себя. Надо же кому-то пахать, сеять, поливать. Салуа это уже не по силам. Да и сакия на пять хозяев; отдашь отпущенную тебе воду — погибнут посевы, а тогда вообще хоть ложись и умирай. Почувствовав себя лучше, Салуа шла в поле, оставляя на попечении дочери дом, но по большей части они все делали вместе. Фарида многое узнала о труде феллаха. Теперь она сама может обработать свой надел. Мать купила Фариде в подарок транзисторный приемник. Девушка была счастлива, услышав по радио, что состоялся вечер, посвященный творчеству Шауката. Как хотелось ей побывать на этом вечере!
Салуа не любила Шауката.
— Подумаешь, стихи пишет; увидишь — допишется, угодит за решетку. — Салуа была уверена, что Шаукат причастен к их беде.
Кто знает, может, мать и права. Не будь декларации судьба Фариды могла бы сложиться иначе. Ее сверстницы давно стали матерями семейств, а она все еще в девушках. Вспомнит слова Шауката — плакать хочется. Но что поделаешь, раз так угодно всевышнему…
В особенно тоскливую минуту Фарида бежала к подружке. Выговоришься, выплачешься — станет легче. Участливая Рири забывала о собственном горе, и Фарида возвращалась от нее ободренная и успокоенная.
Но однажды — словно яркие цветы распустились в бесплодных песках пустыни — Салуа показалось, будто милостивый и милосердный ласково посмотрел на них с Фаридой. Стояли дни полива. Прямо в поле к вдове прикатил на велосипеде незнакомый человек. Она сначала приняла его за бродячего факира и, узнав, кто пожаловал к ней, растерялась.
Велосипедист назвал себя Сахибом Нури — на европейский манер, хотя в нем не было ничего европейского, кроме велосипеда, на котором, кстати, он ездил не очень уверенно. Ему было далеко за сорок. Жидкая, седеющая борода, лоб испещрен глубокими морщинами, оттопыренные, мясистые губы… Из-под поношенной абаи виднелась застиранная и залатанная рубашка, из той же плотной серой ткани были сшиты брюки. На ногах — истоптанные сандалии… Это был даляль. Он искал Салуа, чтобы поговорить с ней о дочери.
Салу а воспрянула духом.
«Дошли мои молитвы до бога!» — воскликнула она про себя.
Ей хотелось казаться сдержанной и не уронить достоинства, но радость была столь велика, что скрыть ее она не могла. Салуа и не думала о себе, о своем одиночестве — она только жаждала видеть дочь счастливой, а уж вдову аллах как-нибудь защитит от бед.
Фарида поливала посевы. Это стало ее любимым занятием. Она подводила желобок от арыка к каждому растению и поила стебель, разрыхлив землю, чтобы почва пропиталась водой. Фарида и гадать не гадала, что над ней кружит новая птица счастья, неизвестно откуда прилетевшая.
Салуа пригласила гостя присесть на циновку в тени пальмы, росшей на берегу реки. Под шум водоподъемного колеса, за которым приходилось все время присматривать, шел важный разговор. Салуа предложила гостю белые лепешки, несколько кусочков шаурмы, мясо, которое она оставила себе на обед, и воды. Это было прекрасное угощение, но приезжий от него отказался. Вместо того чтобы поесть, он взялся за велосипедный насос и принялся подкачивать шины.
— У велосипеда должно быть два колеса, иначе на нем далеко не уедешь, — говорил он. — И семья тогда семья, когда в ней есть муж и жена. Разве я не прав? У меня одно колесо, ведущее, так сказать (Салуа не знала, что значит «ведущее», но все равно согласно кивала головой). У тебя — другое. Соединим их — получится велосипед, садись и продолжай путь. Так-то. Жених — наш, невеста — твоя, а вместе они — семья, продолжение рода.
— Инш-аллах! Инш-аллах! Да примет всевышний твои слова! — Сравнение семьи с велосипедом показалось Салуа в высшей степени убедительным. Одно колесо без другого почти что ничего не стоит, потому что на нем в путь не отправишься. Только не обманул бы этот велосипедист, как тот шейх…
— Знаю, ваш покойный муж не подписал декларации. Он, конечно, мог рассчитывать на большую шарту. Ваша дочь — правда, я ее не видел, — говорят, была красавицей, недаром к ней сватался сынок хозяина кофейни. Все знаю… Но, как говорят: вино застоится — мутнеет, девушка засидится…
Улыбка на лице Салуа таяла с каждым словом гостя — так постепенно сходит пушистый снежок, выпавший ночью, и обнажается серая, безжизненная пустыня, поросшая чахлым кустарником. Гость, разумеется, не без умысла произнес это словечко — «была». Что поделаешь, Фарида действительно сдала после смерти отца, когда нужда, беспощадно согнувшая плечи вдовы, убила надежду на счастье и в душе девушки.
— Не бойся. — Гость заметил, что мать огорчена. — Я не предложу меньше, чем записано в декларации. Сказано: до четырехсот бумажек — четыреста и получишь. Упаси бог вдову обидеть… — Гость справился наконец с велосипедом, приподнял машину и с силой опустил на землю. Велосипед подскочил, как мячик, — так туго были надуты шины. Гость снова сел, принялся за воду. На шаурму и не поглядел. — Почему уплатим сполна, спроси меня, — продолжал он. — Потому что жених-то наш не красавец. Хотя зачем мужчинам красота, сама понимаешь. Руки-ноги целы, и слава богу. Давно известно: большой арык — украшение поля, большой нос — украшение мужчины. — Гость рассмеялся собственным словам. У него и самого нос был как баклажан.
— Фарида не старая дева! — Салуа пыталась возражать, но не вступать в спор.
— Кто говорит! Была бы она старой девой, я разве стал бы тебя разыскивать в поле? Но зачем гневить аллаха — и не одиннадцать ей! По правде сказать, жених тоже не первой свежести, сорок лет. Но мужчина что надо. Только вот богу угодно было оспой повредить ему глаз. Но одним — левым он видит лучше, чем иной двумя глазами. Возьмется читать коран, так уж без запинки читает. Даже маленькие буквы видит, и очки не нужны.
— Одна одинешенька останусь, — сказала Салуа.
— Как одна? Не бери грех на душу: аллах с каждым из нас. Полюбите друг друга — кто знает, может, зять сам пригласит тебя под свою крышу нянчить детишек.
Салуа снова представила себя счастливой бабушкой. В тени тутового дерева (уж без тутового дерева двор зятя наверняка не обойдется) она качает малыша в люльке, поет ему песенки. Жизнь опять показалась ей полной смысла.
Салуа от души хотелось верить, что к Фариде прилетела птица счастья. Она взяла шарту, пересчитала деньги. Ровно четыреста бумажек. Не откладывая дело в долгий ящик, договорились и о дне свадьбы. Даляль торопил, уверяя, что железо надо ковать, пока горячо. Салуа сама не хотела оттягивать свадьбу, чтобы, не дай бог, не повторилось все сначала. За четыреста бумажек теперь все отдают дочерей. Деньги немалые, можно разделаться с долгами, а оставшиеся внести в общий пай для покупки насоса с движком. У буйвола что-то неладное с головой. Привык с первого года ходить по кругу, теперь по прямой идти не может, все заворачивает куда-то, даже пасется и то по кругу. К тому же и слаб стал, не под силу ему колесо — особенно в половодье.
Весть о замужестве Фарида встретила довольно равнодушно. Она уже ничему не верила и ни о чем не мечтала. Слишком горек был прошлый обман. С другой стороны, когда-нибудь же надо покидать родительское гнездо. В сарифе все давно повыходили замуж. Даже старые девы, которые уже ни на что не надеялись, и те, слава богу, устроили свою жизнь. Но кто же это, однако, сватается к ней? Вдовец, наверное. Редко бывает, чтобы мужчина до сорока лет не обзавелся семьей. А может быть, он настолько богат, что берет себе третью или четвертую жену?
Даляль оказался скуп на слова, рассказывал о женихе неохотно. У Салуа не хватило настойчивости выведать все, а может, она и не хотела. Ей, увы, не дано выбирать себе зятя — кого бог послал, того и надо принять.
Сахиб Нури укатил в деревню: он предпочел переночевать где-то у знакомых. Мать и дочь вернулись домой поздно и тут же легли в постель. После смерти отца они спали вместе. Обе долго не могли успокоиться. Разговор неожиданно вспыхивал, потом затухал, чтобы через несколько минут возобновиться. Порой мать и дочь переходили на шепот, словно их могли подслушать
— Останусь одна, как наше тутовое дерево, — все вздыхала Салуа,
Ей вспомнилась одинокая старуха, которую называли «Забытая богом и смертью». Старуха и сама не помнила, сколько прожила на белом свете. Возделывала крохотный участок земли, ни к кому в гости и на похороны не ходила, никто и к ней не заглядывал. Как-то в деревне заметили, что ячмень на ее поле давно созрел, зерно осыпается — через неделю от урожая не останется ничего. Зашли сказать об этом старухе, а она уже почернела…
— Почему одна? Настанет срок — придешь нянчить малыша…
Фарида прижалась к матери. Салуа чувствовала ее горячее дыхание. «Последняя ночь, — думала мать, — завтра звонкий голосок дочки уже не будет слышен в доме, опустеет все вокруг…»
Салуа снова вздохнула. Мать и дочь лежали молча, каждая думала о своем. Салуа вспомнила Омара — так и не дождался дня, когда к его дочери прилетит настоящая птица счастья. Как он мечтал об этом… Конечно, Омар взял бы гораздо большую шарту, но и свадьбу отпраздновали бы как надо, Салуа ухитрилась выведать у Сахиба Нури, что жених тяжело болел в детстве, Оспа обезобразила его лицо, потому-то он долго и не женился. Но о главном недостатке будущего мужа Фариды Салуа не имела представления. Зуфри вовсе не был ученым садоводом, как сказал даляль, он был просто работником в саду у шейха. Его обязанностью было содержать сад в порядке, окапывать, опрыскивать деревья, а главное — собирать дождевую воду в специальный амбар и в строго установленные сроки поливать ею все, что росло в саду, — деревья, виноград. В детстве Зуфри перенес еще и менингит, после которого его прозвали «Смешливым балбесом», — он по поводу и без повода глупо и неестественно громко смеялся.
Фарида заснула раньше, чем мать. Во сне Сахиб Нури. принес ей от жениха шабак — дорогой кулон, сиявший точно яркая звезда. Он положил его на ладонь, чтобы все видели, как ослепительно горит драгоценный камень в сказочной ажурной золотой оправе. «Цепочка коротковата», — говорила мать, и Фарида боялась, как бы она из-за этого не отослала подарок назад. Пришли какие-то родственницы жениха, стали уверять, что это украшение не входит в мукаддам — в ту сумму, которая дается на приобретение нарядов для молодоженов, Мать спросила: «А в муххарам?» Фарида рассердилась, не понимая, почему мать заговорила о деньгах, о которых договариваются на случай возможного развода. Вдруг явился Сахиб Нури, одетый в джалобу — темно-коричневую накидку с широкими рукавами.
Даляль, оказывается, играет уже роль кади — шариатского судьи и требует составления акта, скрепляющего брак. Рядом с ним люди в черном, среди них и отец Фариды. Потом в одной комнате расположились мужчины, в другой — Фарида с подружками. Разговаривают в обеих комнатах почему-то вполголоса…
Кади, судья, подошел к невесте: «Скажи: ты мой уакиль», — то есть человек, которому невеста доверяет говорить от ее имени. Эти слова Фарида должна произнести четырнадцать раз, лишь тогда судья получает право заключить брачный союз. А она словно лишилась дара речи — что-то отвечает судье, но голоса ее никто не слышит. Мать злится, щиплет дочь. Фарида старается говорить громче, но тщетно.
Вдруг в комнату, где набилось столько народу, протиснулся Шаукат с кипой тетрадей под мышкой. Он зовет Фариду в школу. Все видят, что учитель нарушил обычай, но никто его не гонит. Шаукат подходит к Фариде поближе. Оказывается, у него под мышкой не тетради, а глиняный кувшин: он предлагает ей взять его и вышвырнуть за дверь, — чтобы кувшин разлетелся вдребезги. Мать в ужасе, она силится отнять кувшин, а Шаукат не дает. Выбросить за дверь кувшин в ту минуту, когда к тебе обращается кади, — значит заявить об отказе выйти замуж. Фарида взяла кувшин, но бросить его за дверь не смогла, уронила, а кувшин почему-то не разбился…
Слышится тот же голос: «Согласна ли ты, чтобы я был твоим уакилем?» Фарида с мукой выговаривает наконец: «Да» — и хочет надеть на себя дорогой подарок. Она берет кулон и вдруг замечает, что цепочка оборвалась, а камень потускнел и перестал излучать волшебный свет. Это вообще не драгоценный камень, а стеклышко. От обиды Фарида плачет. Слезы, искрясь, падают на кулон, и камень снова загорается…
Фарида проснулась заплаканная.
Поделиться книгой: