Помоги проекту - поделись книгой:
— Сяду, судья хороший, да взглянет на тебя аллах ласковыми глазами. С ложью можно пообедать, но до ужина дело не дойдет. — Саида была уверена, что шариатский судья советуется с самим богом. Перечить ему — великий грех…
Заметив, что в зал входят новые люди, Фарида заволновалась: вдруг появится Зуфри и потребует жену обратно. О, если бы он узнал, какую клевету возвели на Фариду полицейские! Зуфри первым стал бы швырять комья грязи в законную супругу.
Бедная Саида… Она страшно изменилась за время болезни, исхудала, пожелтела. Фарида не знала, что Саида пыталась занять денег на адвоката. Ей удалось лишь передать дело из гражданского суда в шариатский. Откуда в ней столько силы и сообразительности! Родной отец мог бы так болеть душой за дочь… Фарида вспомнила, как однажды, когда она заболела, отец в отчаянии собирался продать единственного ишака и заплатить за лечение. Это было в пору полива, и он уже бросился за ишаком, однако едва добрался до злополучного рисового поля и там от слабости и переживаний упал и потерял сознание…
Судья Исмаил, мудрый и опытный вершитель человеческих судеб, неизменно руководствовался удобным правилом: согрешил — покорно прими наказание, иначе станешь дровами для ада, обречешь себя на страшные муки и аллах навсегда отвратит от тебя лик свой. Не повернув головы, что надменно торчала на худой шее, судья произнес:
— Дочь феллаха Омара аль-Баяти, именуемая Фаридой, чье местожительство и род занятий неизвестны! Ты стоишь сейчас перед справедливейшим судом. Всеслышащий бог внимает нам. Скажешь неправду — он отвернется от тебя. Говори только правду…
В зале воцарилась тишина. Фариду словно молнией ударило при звуках грозного предостережения, хоть она и не собиралась лгать.
Судья читал состряпанное полицией дело. Челюсть его оставалась неподвижной, лишь губы тяжело шевелились. Указательный палец правой руки Исмаил угрожающе вытянул в сторону подсудимой.
Фарида никак не могла сосредоточиться. Мысли ее блуждали. Почему она одна перед судом? Почему не сидит здесь «ведьма» с накрашенными губами — Главная виновница ее несчастья? Сумеет ли Саида защитить ее, прикрыть заботливой ладонью?
Бедная мать могла сказать дочери в эту минуту: «Уберегла я тебя от огня и болезней, а от суда не уберегла» Лучше было бы Фариде и вправду сгореть в огне, чем вот так опозорить мать, себя, память отца. Кто знает, может, и хорошо, что отец ушел в лучший из миров, не узнав, что дочь его сидит на скамье позора… Ни одного слова не сказал судья о встрече Фариды с ночной «ведьмой». Почему? Может быть, судья хочет, чтобы о ней рассказала сама Фарида?
— Фарида аль-Баяти, — продолжал Исмаил, — член преступной группы, собиравшейся в доме некоего Шауката. Это все люди, презревшие родительские наставления, забывшие заповедь священного писания. Сбившись с пути, они сбивают и других по наущению ивлиса — черного дьявола. Их главарь начитался зловредных книг — совсем не тех, что ниспосланы аллахом, Я прямо заявляю: Шаукат — выкормыш нечестивцев.
В зале поднялся шум. В Фариду впились осуждающие взгляды. Присутствующие думали, что будут судить просто падшую женщину, а тут, оказывается, схвачена птица куда поважней. Ведомая ивлисом, она, представьте себе, пошла против корана!
Фарида не могла понять, откуда взялось такое нелепое обвинение. С Шаукатом они давным-давно не виделись. Фарида не знала, что после ее ареста полицейские обыскали дом Саиды и нашли вещи, принадлежащие Шаукату. Фарида, не подозревая об этом сама, стирала и гладила одежду Шауката, которую у него, как и У других одиноких мужчин, брала Саида. В кармане отутюженной пижамы полицейские обнаружили ком раскисшей при стирке, но высохшей потом бумаги. Она оказалась декларацией о шарте; парни во главе с Шаукатом ходили по городу и собирали под ней подписи. Декларация наделала немало шума. Даже газета «Аль-Камарун» писала о столкновениях между сторонниками декларации и ее противниками. Теперь Шаукат расплачивается, в тюрьме за свою дерзкую выходку.
ДЕКЛАРАЦИЯ
Исмаил соображал, по какой статье лучше судить девушку, дабы не вызвать сомнений в справедливости его решения, но что-то толком ничего не мог придумать. Он поглядывал на краснобородого хаджи, ожидая от него совета, но тот безмолвствовал. Судья продолжал жевать кат, надеясь на внезапное озарение. Он знал, что кат взбадривает его, просветляет ум: из глубины сознания в эти минуты выплывает давняя мечта — совершить паломничество в благословенную Мекку, в лучезарную Медину. Сегодня утром слуга Мади снова обронил: «Саиб, до великого гида осталось совсем немного». Бедный старик думает, что Исмаил возьмет его с собой. Каждый год Исмаил говорит: «В следующий год обязательно». Праздник придет — у судьи куча дел, хочешь не хочешь, а приходится откладывать поездку. И на этот раз Исмаилу вряд ли удастся отправиться в Мекку: опять гора дел.
Внезапно Фарида заметила, что в зале около самой двери сидит мужчина. Где она его видела? Ах, это же доктор, к которому они ходили с покойным отцом, когда ее мучила малярия… Отец отвечал на вопросы, будто болеет не дочь, а он. Иногда отец говорил совсем не то, что следовало, но Фарида молчала, сидела с опущенной головой, с тревогой ждала: вот-вот начнется приступ — и она свалится. С такой же тревогой она ждала и сейчас решения судьи.
Кат подействовал на Исмаила нужным образом. Судья полностью ощутил теперь, что он вершитель судеб, конечная истина в его руках, как и набор способов загнать подсудимого в тупик, в ловушку, сделать так, чтобы он запутался в собственных показаниях и сам же возвел на себя поклеп.
Исмаил, бросив взгляд на Фариду, вспомнил смешной случай, когда недавно он был приглашен на свадьбу скреплять брачный союз. Американец решил жениться на мусульманке, которая, кстати, была похожа на подсудимую. Жених не знал, что в таких случаях надо принять ислам, перейти в веру своей невесты. Исмаил не мог не напомнить жениху об этом, что вызвало у присутствующих веселое оживление. Американцу было не до шуток. Он бледнел, потел, дергался, не знал, как быть.
Исмаилу жалко стало его: «Чего испугались? Это же не кровопускание». — «Я понимаю, но перед самой свадьбой…» Американец бросал по сторонам тревожные взгляды, искал поддержки, глазами просил выручить его из беды, поручиться за него, убедить судью, что он потом примет ислам, будет исправным мусульманином, хотя и атеист. Но только не сейчас.
Опытный Исмаил понял причину испуга жениха, решившего, что его немедленно подвергнут обряду обрезания, как это принято у мусульман, и поспешил сказать: «Перейти в мусульманскую веру проще простого. У христиан требуют рекомендации от двух верующих, а у нас скажи фразу на арабском языке: «Нету бога, кроме аллаха, и Мухаммед — посланник аллаха», — и все. Ты мусульманин. Разве это трудно?»
Друзья жениха и он сам с облегчением вздохнули и засмеялись, а еще больше они смеялись над усилиями американца, когда тот с трудом одолевал арабскую фонетику, хотя в фразе почти нет трудных звуков. Случай развеселил гостей. И сейчас судья чуть не засмеялся.
Если тогда Исмаилу удалось уладить дело с омусульманиванием американца, то сегодняшнюю «птичку» заманить в силки ничего не стоит: бросить несколько зерен — и готово, а из ловушки дорога одна — в тюрьму.
Фарида помнит, словно это было вчера, день, когда мать ушла к соседке толочь в ступе просо и прибежала домой, задыхаясь, чуть не потеряв по дороге кувшин с зерном.
— Фарида, скорей иди сюда! Подопри ворота палкой, да понадежней! — За матерью будто гналась свора псов.
Фарида обежала весь двор, нашла палку и отдала ее матери. В ту же минуту во дворе показались Шаукат и Абд Ур-Разак. Салуа воинственно приподняла увесистую палку, но грозный вид ее был смешон: разве Шауката запугаешь палкой! Златоуст, он словами обезоружит даже мужчину, вооруженного джамбией — кривым кинжалом, с которым не расстаются аскеры. Фарида, увидев парней, мигом исчезла, будто ее и не было во дворе.
— Ассаламу алейкум, Салуа! — Шаукат, улыбаясь, шагнул к хозяйке. — О, я вижу, ты с палкой. Не полуденный ли сон своего благоверного охраняешь? Смотрите, какая жена! А? Тот, кто первым сказал: «Погляди на мать, прежде чем жениться на дочери», — клянусь, сказал мудро.
Салуа покраснела, ей стало немного стыдно, и она не знала, куда теперь деть эту злополучную палку.
— Проходите в тень. — Она не узнала собственного голоса, так он смягчился. — Сегодня Жара неслыханная, положи в песок яйца — испекутся. А тут от собак спасения нет, забредут — все из кухни вытащат. Имеешь собаку — корми, но многие забыли эту заповедь аллаха… — Салуа старалась отвести от себя подозрения.
Молодые люди сделали вид, что поверили.
— Сахиб не проснулся? — почтительно поинтересовался Шаукат.
Салуа не успела ответить, потому что на пороге появился сам Омар и уставился на парней удивленными заспанными глазами, словно видел их впервые. Шаукат, однако, бывал в его доме прежде: он заходил, если Фарида пропускала занятия, выяснял, в чем дело, просил, чтобы девочку не так часто отрывали от учебы домашней работой.
— Отстанет — трудно будет догнать класс, хоть она и очень понятливая.
Омар ссылался тогда на свою болезнь, на занятость жены и обещал, что дочь будет исправно ходить в школу. Выходило, что учитель был больше заинтересован в судьбе ученицы, чем ее родители.
— Аа-а, вот и он. Ассаламу алейкум, Омар. Извини, потревожили тебя. У нас дело. Приходится ходить в жару по дворам. — Шаукат хотел добавить: «по тем, где есть девушка на выданье», но промолчал, как бы оставляя эти слова своему товарищу, стоявшему позади. Тот, однако, не решался заговорить, видя насупленные брови хозяина.
— Валукум салам. Гость — посланник неба, а если есть дело, с помощью аллаха договоримся.
— Долго ли поставить подпись! — улыбнулся наконец Абд Ур-Разак.
— Что-то я не заметила, чтобы они быстро договорились в соседнем дворе. Там хозяйка на них чуть не выплеснула помои из ведра, — промолвила Салуа, опередив мужа и как выдавая ему знать, что парни пришли не с добром.
— Замолчи ты, — отмахнулся Омар от жены. Покряхтев, он заковылял к скамейке и сел, пригласив гостей сделать то же самое.
Омар тяжело дышал, видно было, что каждый шаг дается ему нелегко.
— В деревне всякие люди живут. У иных от жары мозги закипают — шапка на голове ходуном ходит, как крышка чайника. С такими не договоришься. А тут, собственно, и говорить вроде не о чем. Все написано крупно и разборчиво. Вот читай. — Шаукат развернул бумагу так, чтобы Омар видел и текст и подписи.
Омар решил, что ему принесли какое-нибудь воззвание, обращенное к палестинцам. Но Салуа не уходила в дом, хотя знала, что ее присутствие нарушает обычай. Она решила помешать мужу, если он вздумает подписать бумагу.
У Абд Ур-Разака были свои причины возненавидеть шарту. Он был третьим сыном в семье. Чтобы женить старшего, отцу пришлось распрощаться с двумя десятками овец, составлявшими все богатство феллаха. Потом отец отдал в батраки на три года обоих неженатых сыновей. Кое-как наскребли денег на свадьбу среднему брату. Между тем и Абд Ур-Разаку тоже хотелось обзавестись, семьей и пробивать дорогу в жизни самостоятельно.
Не видя иной возможности заработать себе на шарту, Абд Ур-Разак пошел каменщиком на строительство госпиталя, освоил ремесло и жил впроголодь, стараясь не тратить лишней копейки. Утром довольствовался чашкой гишр (навар из кофейной шелухи) и просяной лепешкой. Вечером ел почти всегда одно и то же: хельбу — похлебку из трав и муки, заправленную яйцом. Обедать он вообще не обедал, Начав зарабатывать получше, Абд Ур-Разак по праздникам позволял себе купить кат и жевал его — по большей части на людях, чтобы все видели, что он не бедняк.
За несколько лет Абд Ур-Разаку удалось скопить приличную сумму. Теперь, пожалуй, можно было рассчитывать на невесту по собственному выбору. Парню приглянулась молоденькая дочь одного феллаха. Набравшись храбрости, он послал к ее родителям своего даляля, желая прощупать почву. Вроде все ладилось. Абд Ур-Разак стал серьезно готовиться к свадьбе, присмотрел даже подарки родственникам, недорогие украшения для невесты. И тут ему перешел дорогу молодой дукянщик из города, уплативший родителям девушки шарту, какой никогда не вытянуть было Абд Ур-Разаку. Тем все и кончилось. С тех пор Абд Ур-Разак слышать не мог о шарте; узнав, что молодой учитель затевает с шартой войну, он, не раздумывая, примкнул к Шаукату и стал его ярым сторонником.
Никто не замечал притаившуюся за окном Фариду, с трепетом ловившую каждое слово беседовавших. Сначала она подумала, будто Шаукат привел с собой представителя властей, чтобы заставить Омара вернуть дочь в школу: пусть, мол, получит образование, а потом выходит замуж. Но оказалось, парни пришли по другому поводу. Гостей не позвали в дом. Отец не велит Фариде принести сладости и чай. Мать злобно молчит, даже забыла о пшене, приготовленном было для каши.
— Здесь учтены интересы не только женихов, но и самих девушек и их родителей, — внушительно произнес Шаукат, глядя, как Омар, шевеля губами, пробегает строчки декларации, как хмурятся его брови, как мрачнеет лицо и раздуваются ноздри.
— Ничего не выйдет. — Омар засопел, пряча глаза.
— Сначала выслушай нас, сахиб, — жалобно заговорил Абд Ур-Разак…
Омар не дал ему говорить.
— Слыханное ли дело, чтобы молодые люди требовали уменьшить шарту! — Омар возвысил голос: — Это горшечники снижают цены на свой товар. И то, если их горшки никто не берет и они седьмым слоем пыли покрываются. А тут о девушках речь, не о залежалом товаре… Спрос на них всегда был и будет. Как же иначе!
— Спрос будет, а если невеста жениху не по карману? — У Абд Ур-Разака вспыхнули огоньки в глазах, тонкие губы побледнели. — Пусть, значит, парни ходят бобылями или ждут, когда их невесты покроются седьмым слоем пыли! Так, что ли?
— Пусть пылью покроются — стряхнем, покроются позором — ничем не смыть, — нашлась Салуа. Она бы сказала и больше, если б ее не смущало присутствие супруга и повелителя.
— Не ваша дочь пылью покрывается… Да будет угодно аллаху, чтобы она встретила свое счастье, — Шаукат пытался смягчить хозяйку, — под седьмым слоем пыли оказался обычай брать калым за невесту.
— А ты, стало быть, желаешь, чтобы невест даром отдавали? Но ведь с тем, что даром дается, и расстаться легко. Шарта, если хочешь знать, — узда для молодых людей. Не взнуздай вас шартой, неизвестно, сколько судеб вы загубите!
— Но посуди сама, Салуа: зачем грабить семью, а потом в нее отдавать свою дочь? Мы, конечно, тоже за то, чтобы девушка не засиживалась…
Омар решил положить конец спору:
— Моя дочь не засидится. Жених не сегодня-завтра пришлет посредников. И о шарте сговорились. Слава богу, торговаться не пришлось — сколько назвал, столько и дает.
Салуа заволновалась еще сильнее и решила помочь мужу поставить молодых нахалов на место, Она затараторила:
— Это моя-то дочь покроется семью слоями пыли? Уберегла я ее от кипятка, от огня и увечья — уберегу и от пыли. Ладонь любимого снимет с ее лица… — Салуа запнулась, не зная, что именно должен снять любимый с лица Фариды…
Шаукат воспользовался минутным молчанием:
— Родители дорогие, никто не отнимает у вас вашей Фариды. Но посмотрите вокруг. Вы же лучше нас знаете, у кого в деревне дочери, у кого сыновья. Пересчитайте…
Абд Ур-Разак вежливо перебил его:
— Шаукат, не надо всех. Подсчитайте, сколько старых дев в деревне. Им давно пора иметь свою семью, а они все ждут, глаза проглядели. Разве не было у них женихов? Были! Шарта сделала свое черное дело, ибо не каждому она под силу. Так эти девушки и остались одинокими. Теперь их даром не возьмут: прошла их молодость, увяла красота.
— Вот именно, — продолжал Шаукат. — Посмотрите на тутовые ягоды. Созреют — и падают, тут их уже только куры подбирают. Вовремя надо снимать плоды с дерева.
— По-вашему, значит, моя дочь, как тутовая ягода, лежит на земле? — Салуа зашлась от гнева: — Как вы смеете так говорить о моем цветочке! От его благоухания пчелки потеряли покой…
— Оставьте нас. Я больной человек. — Омар закашлял, держась за бок. Он был бледен, худ и в самом деле говорил с трудом. — Что с того, что в деревне полно старых дев? Так угодно аллаху. А палестинским девушкам хуже всех. Они не мужей — родины своей лишены, Мы-то здесь чужие, наши земли прибрали к рукам оккупанты, да отсохнут у них эти руки!
Видя, что его слова произвели впечатление на парней, Омар решительно заявил:
— Не подпишу я никакой декларации. Не под-пи-шу! И позвольте мне жить по законам моих предков!
Шаукат встал, собираясь уходить.
— Мне жаль Фариду. Красивая, умная девушка. Она была одной из лучших моих учениц, — тихо сказал он, не подозревая, что ученица напряженно внимает его словам.
— Почему жаль? Она что — обделена судьбой, нехороша, больная какая-нибудь? — Салуа готова была теперь вцепиться в горло Шаукату.
— Никто на ней не женится, — со свойственной ему прямотой отрезал Абд Ур-Разак. — Богачей не так-то много. — Он сказал это громко, чтобы слышала Фарида, которая конечно же сидит, где-то поблизости, ловит каждое их слово. — Вам будет приятно, если она останется старой девой?.
— Старой девой? Фарида? — Салуа не помнила себя. — Вы ж слышали — городской жених к ней сватается. Из хорошей семьи. С достатком. Знаете пословицу — кто пчел разводит, у того пальцы в меду?
— Знаем. Сыт ли, однако, будешь, облизав чужие пальцы? — Абд Ур-Разак хотел по-больней уязвить женщину.
Пока во дворе бранились, Фарида в ужасе успела припомнить несколько старых дев в деревне. Иные когда-то слыли красавицами. Приезжали посредники из других деревень, шел слух: сговорились, назначена свадьба; потом узнавали, что дело расстроилось. Снова по сарифу ходили толки — уже о другом женихе, потом о третьем… И все потому, что не сошлись в цене.
— Может, и не состоится ее свадьба! — спокойно сказал Шаукат, будто провидел судьбу Фариды. — Вот. Читай третий пункт декларации: «Если родители будут требовать свыше четырехсот бумажек шарты, ни один парень, будь он из бедной или богатой семьи, не должен просить руки их дочери».
— И не надо! У вас зять из других мест! Он вашу декларацию и читать не станет, — с достоинством ответил было Омар и выпрямился, но вдруг почувствовал, как стрельнуло в пояснице, и согнулся от боли.
Салуа поняла, что пора ей наконец обуздать обнаглевших парней.
— Не думайте, что в город переедет только дочь. И нам там место найдется. Зять, пошли аллах ему процветания, не оставит нас без заботы.
— Да, да. Сдадим в аренду землю, сакию, дом — и в город.
Шаукат посмотрел на друга: хватит, мол, в ступе воду толочь. Тот молчал. Ему не хотелось покидать этот двор ни с чем. Не подпишет Омар декларации — об этом сегодня же узнают все. «Омар не подписал — не подпишу и я», — станут отвечать один за другим….
Фарида, притаившаяся за окном, перебрала в уме всех бобылок в сарифе. Вдруг и ее жених передумает? Что тогда? Узнает, что шарта в их местах доведена до четырехсот бумажек, и пришлет сказать: решили, мол, искать невесту у тех, кто подписал декларацию. Тогда все рухнет. Отец и мать станут кусать себе локти, да поздно. Фарида покроется пылью, как горшок, если городской жених возьмет свое слово назад, а деревенские не пожелают к ней свататься… Представив себе все это, она решительно вышла во двор, где жаркий спор уже угасал — словно горячие угли покрывались белым, ломким пеплом.
Салуа сделала большие глаза, увидев дочь, но Фарида направилась прямо к Шаукату и, выхватив из его рук уже свернутую в трубку бумагу, протянула ее отцу:
— Подпиши, папа! — Она сказала это твердо и категорично.
— Фарида… — Отец вскинул голову, словно его ужалила змея, и устремил полный изумления взгляд на свою дочь, ни разу не замеченную в непослушании или в неуважении к родителям. — Как ты смеешь!
— Подпиши, — волнуясь, повторила девушка.
Фарида не смотрела на Шауката, а тот, напротив, не сводил с нее восхищенных глаз. В Фариде, он видел, проснулась гордость, желание постоять за себя.
— О, разгневался на нас аллах! Она заодно с ними! — Салуа всплеснула руками, хотела схватить дочь, увести в дом и уж там задать ей перцу. — Фарида! Твой отец знает сам, что ему по воле аллаха подписать, а что отвергнуть. Иди! Не девичье это дело! Аллах свидетель, проучу я тебя…
— Я уже ученая! Хватит, не маленькая! — Фарида резко отстранила свободной рукой разъяренную мать. — Не подпишешь — я уйду из дому.,
— Куда? — уже со страхом спросила Салуа. У нее подкашивались ноги. — Куда, я спрашиваю, негодница? — Вместо «негодница» она хотела вымолвить куда более обидное слово, но постеснялась посторонних.
— Куда? — переспросила Фарида, сверкнув глазами. — Пойду вместе с ними. Позову с собой одиноких женщин, пусть тоже отправятся по дворам с этой бумагой, пусть скажут: горька наша доля, не надо, чтобы и другим она досталась. Может, сговорчивей станут родители…
— Тебя попутал шайтан, твоими устами говорит ивлис! — задыхаясь, твердил Омар. — Скажи: «Ла-ил-лах, иль-аллах», — и черный дух оставит тебя. Этих слов он боится как огня. Скажи слова из корана…
— Не буду! Не ивлис говорит моими устами. Говорю я сама.
— Не ивлис! — воспрял духом Абд Ур-Разак и обрел дар речи. — Ее устами говорят все обездоленные женщины… И мои мысли в ее словах. Посмотрите, сколько подписей мы собрали. Глядите — все, у кого есть дочери, подписывают декларацию.
— А я не подпишу! Пусть моя дочь поднимет старых дев не только в нашем сарифе — во всей округе, во всем нахияте. Идти против воли родителей — идти против аллаха. Если женщина не стала матерью, это ее аллах наказал. Если кто-то не нашел своего счастья, значит, так было угодно аллаху.
Салуа уже жалобно причитала, раскачиваясь из стороны в сторону, но, собравшись с силами, вдруг громко крикнула:
— За неповиновение аллах наказывает!
Поделиться книгой: