Помоги проекту - поделись книгой:
В конце августа Франсуаза закончила печатать на машинке свою рукопись, написанную за шесть недель в кафе Латинского квартала «Кюйас». Она заставила трепетать свою героиню под впечатлением от Пруста, Оскара Уайльда, Ницше[120] и статей «Сине-ревю». Из беззаботного холостяка-коллекционера юных девичьих сердец отец Сесиль превратился в результате во вполне весомого литературного персонажа.
«Кажется, “мадемуазель Никто” написала роман. Если бы ты смогла это посмотреть, это было бы мило с твоей стороны». Жаклин обратилась, естественно, к своей сестре Колетт, чтобы с ее помощью рукопись дошла до издателя. Одри, которую привлекала незаурядная личность Франсуазы, старалась помочь ей открыть новые горизонты. Она даже подумывала, не сделать ли ее своим секретарем, но из-за нерешительности родителей протеже этот проект не осуществился.
Колетт Одри прочла рукопись и была приятно удивлена: «Меня восхитила удивительная элегантность ее письма. Она уже была оригинальна, в тексте не было тяжести и самолюбования. Было изящество, свидетельствовавшее о глубокой ясности мысли». Она являлась членом редакторского совета «Тан модерн» и хорошо знала Рене Жюйара, издававшего журнал Жан-Поля Сартра: «Мне казалось, что он интересуется жизнью молодежи. У него Франсуаза имела наибольшие шансы не остаться незамеченной. Но я указала ей также точный адрес издательства “Плон”».
В «Бар-бак» на улице Бак, открытом до зари, где часто собирались писатели Антуан Блондэн[121], Альбер Видали, Луи Сапэн, Поль Гимар, Колетт Одри назначила встречу мадемуазель Куарэ: «Я прочла ваш роман. Он не слишком большой, но я думаю, что он хорош. Только я бы изменила конец». По ее мнению, после разрыва с отцом Сесили следовало бы, чтобы Анна погибла в автокатастрофе, но обстоятельства катастрофы не надо было бы описывать.
«Конец должен быть сильным, — советует Колетт Одри. — Драма Анны — драма сорокалетней женщины, которая вдруг начинает в себе сомневаться. Это подходящая жертва. Зачем делать из нее эту равнодушную красавицу, которую Сесиль и ее отец встретят однажды случайно в ночном клубе? Ее краткое приветствие — совсем не то, что от нее можно ожидать после коварных попыток Сесили от нее избавиться». Она решила отправить своего донжуана-отца в объятия Эльзы, только что покинутой им любовницы, и таким образом не позволить когда-то соблазненной им Анне, склонной к морализаторству и утонченному пониманию жизни, стать в их кругу третьей лишней.
В самом деле, свадебные проекты носятся в воздухе. Сесиль с ужасом предвидит конец своего главенствующего положения в доме и своей чудесной свободы. «Мы не впадаем в восторг по поводу этой разрушительной ранней зрелости Сесили; во все времена молодые девушки могли отличаться талантами», — пишет Марсель Тибо по поводу «Здравствуй, грусть!»[122]. Возможно, он думал о семнадцатилетней Розали де Ваттевиль, героине романа Оноре де Бальзака[123], «в которую вселился Вельзевул», когда она вернула письма Альберта Саваруса, подделала его почерк и разлучила его с графиней, в которую он был страстно влюблен, что его заставило стать картезианским монахом.
Франсуаза Саган, которая тогда не слишком много читала Бальзака, ничего не знала об этой вероломной Розали из «Альберта Саваруса», романа, опубликованного в 1842 году. Она удивляла своих приятелей, когда скромно сообщала, что читала Стендаля, Жида и Пруста, весело добавляя, что Саган и Стендаль[124] — два соседних селения Восточной Пруссии. Несмотря на свой страх перед журналистами, «которые заставляют говорить неизвестно что», Франсуаза не уклонялась от разговора. Она говорила очень быстро, глотая слова. Ее ответы, которые нужно было ловить на лету, всегда были по существу. Она казалась защищенной своим умом, вглядываясь в других, как и в себя, с исключительной проницательностью.
В богатой буржуазной гостиной своих родителей она была сначала маленькой благовоспитанной девочкой, заботившейся о том, чтобы гости чувствовали себя хорошо: «Где вы хотите присесть?.. Вам будет удобнее в кресле… Хотите что-нибудь? Может быть, сигарету?.. Вот пепельница…» Дениза Бурдэ, пришедшая на бульвар Малешерб брать интервью, так описывает молодую романистку: «Она, словно кошка, бесшумно перемещается в пространстве, где доминируют желтый на сатиновой обивке и цвет воды, и наконец устраивается на красном велюре дивана. Она восхитительна, когда выжидательно смотрит на собеседника, с иронией, которая задевает даже тогда, когда она умеряет свою улыбчивую снисходительность. В выражении ее глаз читается меланхолия мудрой проницательности, будто данной богатой событиями долгой жизнью. Этот взгляд необыкновенно глубок, а еще мягкие черты лица носят отпечаток детства»[125].
«Когда я начала свою книгу, мне было очень тоскливо, — рассказывает Франсуаза. — Я не осмеливалась перечитать на следующий день то, что написала накануне, так я боялась почувствовать себя униженной, если это оказалось бы плохо. Я говорила себе, что могла бы, конечно, лучше, и старалась использовать все возможности».
Записывая в школьную тетрадку наклонным почерком, почти без помарок, она расскажет историю Сесили и ее отца: «Первое, что я делаю, это пишу начальную фразу книги», — произнесет она немного напыщенно.
Роман был завершен в два с половиной месяца. Чтобы отпраздновать это событие, она кидает в огонь свой дневник. Эти страницы, писавшиеся изо дня в день на протяжении трех лет, не соответствуют больше наступающей эре. Превращение Франсуазы Куарэ во Франсуазу Саган произошло незаметно. В семье никто не выказывал удивления, видя ее за работой. Ее брат и сестра тоже пытались писать, но застревали на первой главе.
«Мои родители, к счастью, никогда мне не задавали вопросов по поводу того, что я делаю…» — говорит Франсуаза. Дискуссии по поводу «Здравствуй, грусть!», казалось, оставили их совершенно безучастными. Во всяком случае, они не хотели вмешиваться публично во все это, и их отношения с Кики были прежними. Так сказать, скандальный чудо-ребенок в фетровых тапочках, чтобы не испачкать паркет. У Куарэ каждый старался проявить уважение к окружающим, но высказывать свою точку зрения не запрещалось. Критическое сознание Франсуазы сформировалось в эпоху, когда традиционные ценности были поставлены под сомнение, и это, конечно, проявилось в семье. Речи, которые она произносила по поводу крушения общества благосостояния, пекшегося о своей материальной защищенности, не могли оставить равнодушным ее отца.
Он считал интересным это новое понимание жизни. Человек с апломбом, привыкший смотреть фактам в лицо, он не считал нужным чему-либо удивляться. Он принимал вещи такими, какие они есть, и воспринимал свою дочь соответственно. «Кстати, и небесполезно это подчеркнуть, он не ощущал себя как отец писательницы и автора “Здравствуй, грусть!”, хотя часто утверждалось обратное», — пишет американская журналистка Курт Риесс в главе своей книги «Рождение бестселлеров», посвященной Франсуазе Саган.
О родителях, которых безгранично обожает, Франсуаза всегда говорит с почтением: «Мы болтаем, будто мне столько же, сколько им, я часто зову отца Пьером, а маму всегда Мари. Почему? Потому что она очень рассеянная. Если я говорю “мама”, она не отвечает. Но, когда я обращаюсь к ней по имени, отзывается всегда». Пьер Куарэ и Мари Лобард поженились в Кажарке 3 апреля 1923 года, а познакомились у общих друзей в Сен-Жермен-ан-Лайе, «маленьком гарнизонном городе, чьи зажиточные жители придерживались старых порядков». Эта первая встреча была для них как удар молнии, и молодые люди с тех пор всегда были вместе.
Как в «Гостье» Симоны де Бовуар, здесь пришлось избавляться от соперницы. Анна, возлюбленная ее отца, погибнет по дороге в Эстерель. Несчастный случай или самоубийство? Последние строки книги не прольют свет на эту загадку:
«Но иногда на рассвете, когда я еще лежу в постели, а на улицах Парижа слышен только шум машин, моя память вдруг подводит меня: передо мной встают лето и все связанные с ним воспоминания. Анна, Анна! Тихо-тихо и долгодолго я повторяю в темноте это имя! И тогда что-то захлестывает меня, и, закрыв глаза, я окликаю это что-то по имени: “Здравствуй, грусть!”»[126].
Выход романа «Здравствуй, грусть!» пришелся на время, когда молодежь нуждалась в раскрепощении, в том, чтобы ощущать себя наравне со взрослыми. Молодые обретали свободу. Раньше все было иначе, и поэтому история Сесили многих шокировала. Семнадцатилетняя девушка, которая занимается любовью ради удовольствия, а не ради рождения ребенка, — это было неслыханно. Франсуазе было приблизительно столько же, и она, конечно, вызывала любопытство.
В год, когда был написан роман «Здравствуй, грусть!», она уверенно сказала Флоранс Мальро:
«Я заработаю этой книгой много денег и куплю “ягуар”!»
Обескураженная такой уверенностью Фло ждет не дождется, когда можно будет увидеть рукопись и убедиться в таланте Франсетты, которую она зовет «маленькой испанкой», потому что та посещает лекции в Институте испановедения, на улице Гэй-Люссак. Но однажды у нее в руках окажется первая версия романа. «Я прочла его ночью и была ошарашена», — рассказывает она. В шесть часов утра Флоранс Мальро в восторге позвонила подруге, чтобы поговорить о Сесили. «Ты — писательница», — сказала она. Реакция Вероники Кампьон была такой же, она посоветовала Франсуазе пойти к ясновидящей на улицу Аббэ-Грульт.
Благоприятна ли ее судьба? Взглянув на ее руку, гадалка сразу провозгласила: «Вокруг вас сияет слава…» Франсуаза не выказывает никакого удивления и ждет пояснений.
«Я никак не отреагировала даже тогда, когда она мне сообщила, что я только что написала книгу. Я даже подумала, что она могла об этом догадаться при помощи телепатии. Но когда она сказала мне, что мой роман пересечет океан, я почувствовала себя преисполненной амбиций».
Франсуаза сразу решает перепечатать рукопись начисто:
«Это стоило мне двести франков, которые я заняла у Вероники. Но результатом я осталась довольна: аккуратные листы и, сверх того, удовольствие слышать признание, что роман привел в восторг даму, которой была поручена работа».
Оставалось только найти издателя, чтобы чудо осуществилось. А пока рукопись, напечатанная в трех экземплярах, лежала в ящике. И вновь началась свободная жизнь. Дружба Франсуазы и Флоранс, подпитываемая бесконечными совместными чтениями, сделала их неразлучными. Они так хорошо понимали друг друга, что их единство, казалось, было единством близнецов. Кстати, они были похожи друг на друга внешне, их в самом деле можно было принять за близнецов.
Они учились вместе в «Кур Гаттемер» и, в год сдачи экзамена по филологии встретившись вновь во время записи на пропедевтику, инстинктивно почувствовали, что необходимы друг другу, чтобы, ни о чем не сожалея, вкусить полноту жизни. Вместе было веселее. В этом настроении они продолжали свое обучение в Сорбонне, среди шумливых прыщеватых сокурсников, принимавших себя чересчур всерьез.
«Она была такая естественная, горячая, свободная, она покорила меня своим потрясающим обаянием», — говорит Флоранс Мальро, которая захотела представить ее своему отцу. Он принял подругу дочери в большой белой гостиной, где было всегда много света от огромных окон, в своем доме на Булонь-сюр-Сэн, в нескольких сотнях метров от Парк дэ Пранс. Она была очень смущена и не могла поначалу вымолвить ни слова. Андре Мальро с нежностью улыбался собеседнице, внимательно слушавшей его. «В ней есть шарм, есть изюминка», — произнес он, когда дочь спросила его, какое впечатление произвела на него Франсуаза.
В разговорах девушек часто звучала тема Ло. Флоранс провела несколько месяцев в оккупации в Лозес-Сабаделе, рядом с Грама, где попал в переделку «полковник Берже», как звали Мальро товарищи по Сопротивлению (он был ранен и взят в плен 2 августа 1944 года, а затем препровожден в тюрьму Сен-Мишель в Тулузе). Франсуаза вспоминает Мадлену Лобард и общение с братьями Жюлем и Эдуардом. Они делили семейное гнездо в Кажарке, два дома, объединенные переходом, обнесенные оградой с их инициалами из кованого железа на воротах.
В апреле 1956 года Франсуаза Саган, погруженная в безмолвное горе, будет присутствовать на погребении бабушки. Церемония состоялась на маленьком кладбище в Созаке. Семейный склеп семьи Лобард под кипарисами соседствует со склепом семьи Дюфор, к которой принадлежала усопшая. Для Кики это испытание совпало с празднествами по поводу свадьбы принца Монако, на которых она присутствовала из любопытства вместе с Еленой Гордон-Лазаревой, директором «Эль», пришедшей вместе с представителями «Франс-суар», газетой ее мужа.
Из Сен-Тропе Франсуаза приехала к Елене, поселившейся в «Отель де Пари» в Монте-Карло. Прибытие Грейс Келли на борту «Конститюсьон», который пришвартовался недалеко от вновь перекрашенного розового дворца Гримальди; гидросамолет Онассиса, осыпающий молодоженов дождем из красных и белых гвоздик — официальных цветов княжества; праздничная толпа, — Кики так хотелось забыть о ней в тот момент, когда там, перед разверстой могилой, ее охватило ощущение безысходности.
За рулем своего черного «ягуара» она отпускала педаль акселератора только в случае крайней необходимости, она мчалась как метеор, чтобы заглушить скоростью печаль. Что она скажет родителям там, за городом, где смерть собрала всю родню. Думала ли она тогда о том, что напишет в своем единственном полицейском романе?
«Как мы все-таки жестоки к нашим мертвым! Стоит человеку умереть, как его торопятся упрятать в черный ящик, поплотнее закрыть тяжелой крышкой и зарыть в землю»[127].
И Франсуаза Саган, которую мысль о смерти побуждает ценить прелесть жизни и ее удовольствия, однажды воскликнет:
«Умереть, да, но уткнувшись кому-нибудь в грудь, когда земля дрожит под ногами или вовсе теряет свою прелесть. Мне кажется, что я чувствовала бы гордость, безумие, поэзию… это последняя и единственная возможность узнать, что у меня есть решимость, что я могу бросить вызов, что я дорога своим близким, что меня любят, и что угодно еще, и что Бог ничего с этим не может поделать…»
Однажды романистка развлекалась сочинением собственной эпитафии. Рембо, который, лежа на кровати в марсельском госпитале, сказал с яростью в голосе своей сестре: «Я околею, а ты будешь ходить под солнцем», — мог бы принять ее на свой счет. Судите сами:
Первые интервью
«Почему вы пишете?» На вопрос, заданный «Либерасьон» четыремстам писателям, Франсуаза Саган ответила: «Потому что я это обожаю». Почти тридцать лет спустя ее о том же спросил «Экспресс»[128], и она почти так же коротко ответила: «Потому что я это люблю, мне это нравится». Ее просили также назвать любимых ею современных писателей. Она сразу произнесла имена Сартра и Мальро и не упомянула сотрудничавшего в журнале Франсуа Мориака, который со своей стороны проявил заинтересованность в молодой романистке в своем «Блокноте», появившемся на неделе.
Прочитав ее второй роман, он вступил в полемику с теми, кто считал, что «нет ничего более юного, чем эта разочаровывающая книга…». Лауреат Нобелевской премии на это отвечал, что, напротив, второй роман Франсуазы Саган представляет истинную жизнь молодежи. «Что еще говорит о себе молодежь, как не то, что написала Франсуаза Саган? А старость? — спросите вы. Ну что ж. Это в первую очередь то, что отделяет безнадежность от грусти. В конце жизни “Здравствуй, безнадежность!” перекликается с “Здравствуй, грусть!” ее начала. Молодость грустит, а старость теряет надежду, если только им не удается обрести Бога».
В «Последней премии», его громкой статье в «Фигаро», он сожалел, что жюри Премии критиков, высказавшись относительно общественной ситуации, не отметило «произведения, которое отдает дань духовной жизни Франции». Академик провозгласил себя тогда защитником романистки, проявив, однако, сдержанность в оценке моральности романа «Здравствуй, грусть!», ни в коей мере не умаляя ее литературного достоинства. Некоторые писатели становятся заметными с первой строчки. В какофонии романов того времени он разглядел этого «очаровательного восемнадцатилетнего монстра».
Свобода тона его раздражала. Как можно было не страдать, не испытывать угрызений совести, не ощущать греха в подобных ситуациях! Они не были знакомы, и только благодаря посредничеству Жюйара между Мориаком и Саган установились дружеские отношения. Издатель пригласил обоих на банкет, где присутствовал литературный ареопаг и блистательная плеяда критиков, чьи известные подписи украшали приглашение, посланное ими своим друзьям.
Франсуа Мориак и Франсуаза Саган очень быстро друг другу понравились, что вызвало всеобщее удивление. Свидетелем встречи был Жерар Мург, хорошо знавший обоих. «Все ждали взрыва, вспышки. А они стали спокойно беседовать», — пишет автор «Клубка змей»[129]. Франсуа Мориак сразу почувствовал ее застенчивость, но и ее внутреннюю силу: она говорила на одном с ним языке.
Однако у нее было иное, новое, непринужденное, более свободное отношение к христианству, тому, которое он знал и исповедовал. Ему было свойственно чуткое внимание к окружающим, эта манера наделять их чертами, делающими их незабываемыми… И впредь было не важно, что мораль двух писателей была различной. Правда по эту сторону Пиренеев, неправда — по другую. Как бы то ни было, он очень хорошо знал так любимого ею Паскаля. Удивительный тет-а-тет. И, конечно, эта школьница, которую он измучил критикой, была его продолжательницей. Он предчувствовал, быть может, уже по ассонансам, которые оставило в нем эхо первой книги этой незнакомки, что она будет вести поиск в том же направлении, что и он, но с большей безотчетной свободой и с меньшей глубиной, из которой проистекают основы человеческого сознания.
Франсуа Мориак не уделил никакого внимания своим собратьям, посвятив все время речной прогулки общению с девушкой с горящими глазами, которая советовала ему не верить в Бога. Вопросы веры не мешают, впрочем, католическому писателю полагать, что юная романистка более близка к благодати, чем некоторые верующие. Она потеряла веру в двенадцатилетнем возрасте, после смерти маленького кузена — трагического события, потрясшего Франсуазу своей нелепостью.
«Я была против того, чтобы некто, обладающий могуществом, злоупотреблял своей силой», — скажет она Эммануэль д’Астье де ла Вижери, беседовавшей с ней в мае 1966 года[130].
Франсуаза была крещена в маленькой церкви в Кажарке, прелестном образце архитектуры XIV века, и воспитана в традициях католицизма. Подростковый кризис тринадцатичетырнадцати лет совпал для нее с отъездом семьи в Лурд.
«Я тогда начала читать Сартра и Камю. Моя жажда справедливости и счастья наталкивалась на зрелище человеческой нищеты. Это меня окончательно убедило: существование Бога — обман. Я ничего не имею против христиан, все люди, обладающие какой-либо мистической страстью, достойны уважения, но с тех пор я действительно атеистка».
Когда по поводу ее будущей свадьбы с издателем Ги Шеллером — она заключила брак в мэрии 13 марта 1958 года— расползлись слухи, Саган поняла, до какой степени утвердилась за ней скандальная репутация неверующей. По радио можно было услышать, как она говорила: «Бог мне безразличен». Это было чересчур для аббата Бро, старого кюре Кажарка, который ее крестил «во имя Отца, Сына и Святого Духа». Он считал Франсуазу девушкой из хорошей семьи, но ветреницей, ставшей нигилисткой из-за своего снобизма:
«В своих книгах она афиширует презрение по отношению к моральным принципам, которые защищает церковь. Если она раскаялась, если церковная свадьба для нее не только светская формальность, мы услышим ее». «Кажарк, — прибавляет аббат Бро, — не нуждается в славе автора “Здравствуй, грусть!”. Задолго до появления на свет мадемуазель Саган июньским утром, но 1760 года, 16-го числа, здесь родилась Мари-Антуанетта Пелрас, которая вошла в историю более достойным путем, путем веры. Став по воле Провидения сестрой Генриеттой, она была приговорена к смерти Фуке-Тинвилем и казнена на гильотине в возрасте тридцати четырех лет. Но она продолжает жить благодаря Бернаносу, который сделал ее одной из героинь своих “Диалогов кармелиток”».
Кажарк может гордиться этой мученицей-монашкой, но дитя этих мест, чей дом украшает почтовые открытки — Франсуаза Саган. Тайком проникшая в студию «Билланкур», согласившаяся именоваться «Никто», словно подражая Улиссу, отвечающему Циклопу в «Одиссее» Гомера, она нашла себе место в бурных политических новостях. Начало триумфального шествия «Здравствуй, грусть!» совпало в самом деле с уничтожением вьетнамской артиллерией укрепленного лагеря. Едва закончилась Индокитайская кампания, осложнилась ситуация в Северной Африке.
В начале лета 1954 года Куарэ уехали в Оссегор. На большой вилле, снятой родителями, Франсуаза жила спокойно и счастливо, не заботясь о суматохе, возникшей вокруг ее романа. В одиннадцать часов с четырьмя племянниками и племянницами, матерью и сестрой Сюзанной она отправляется на пляж. Растрепанные волосы, загорелое тело, это лучшее время дня перед привычным аперитивом на террасе, приготовленным Юлией. После полудня дети отдыхают. Потом Франсуаза всех везет играть в теннис на «бьюике» с откидным верхом, который очень экзотично смотрится на улицах Оссегора.
В этом году Луизон Бобэ выигрывает второй раз «Тур де Франс», а в прессе появляется его роман-фельетон о разбитом сердце княгини Маргарет, которая вынуждена была развестись с Петером Таунзендом. Другая книга, имевшая тогда большой успех, — «Записки майора Томпсона» Пьера Даниноса[131]. «История О» Полины Реаж[132], выпущенная в свет Жан-Жаком Повером, одним из будущих издателей Франсуазы Саган, была продана лишь в нескольких сотнях экземляров.
Молодая романистка очень мило приняла журналистов, приехавших к ней в Оссегор, и совсем не пыталась их шокировать. В «Эль»[133], в статье Колетты Гиманс, которая отправится вместе с Франсуазой год спустя во Флориду, сдержанно сообщается: «Юная знаменитость проводит каникулы с семьей». Выражения «Пари-Матч»[134] более яркие: «Франсуаза Саган, маленькая, совершенно обыкновенная девочка, зарабатывает миллионы и боится темноты». Мишель Деон, анонимный автор этого очерка, раскрывает ее легендарный образ, рассказывая о том, как она ездит на машине, как проводит солнечные дни, во что играет, как веселится:
«Если она не за рулем автомобиля, — значит, гуляет, засунув руки в карманы джинсов, или загорает на пляже. Вечером встречается с друзьями, катает шары — ей часто везет — и постоянно допоздна танцует в баскском баре. Слушает музыку. Моцарт и Равель — ее самые любимые композиторы. Говорят, что “Здравствуй, грусть!” свидетельствует об испорченности, о циничности автора. А эта испорченная девушка боится ночной темноты и малейшего шороха. Бои быков, которые она впервые увидела в прошлом году, вызвали у нее отвращение. Правда, теперь она страстно за ними следит».
Во время долгого и непоследовательного разговора Франсуаза Саган во многом доверилась своему собеседнику, чуткому, как и она сама, ценителю литературы. Мишель Деон чувствовал, что ему близка эта восемнадцатилетняя девушка, одаренная, наделенная блестящим умом, еще и потому, что несколькими годами раньше встретил на баскском берегу героиню своего первого романа «Я не хочу ее забыть»[135]. Образ Оливии витал над ними неотступным воспоминанием, к которому примешивались тени влюбленных, отблески потерянной любви, возродившейся в литературном произведении. Франсуаза Саган рассмеялась, когда Мишель Деон сказал ей, что ее книгу многие считают написанной опытным автором. «Обожаю писать, — говорит она, — мне никогда не приходила в голову мысль прибегать к чьей-то помощи». Она, кстати, начала второй роман, что нисколько не удивило элегантного Мишеля, приехавшего на спортивной машине.
Он убежден, что не ошибся — ее голос принадлежит только ей, и никто из многочисленных подражателей не сможет воспроизвести его подлинное звучание. Ее следующая книга, которая, возможно, будет названа «Solitude aux hanches etroites» по строке из Элюара — история встречи. Двадцатилетняя девушка из провинции знакомится в Париже с сорокалетним женатым мужчиной, который учит ее жизни, причем настолько успешно, что она понимает, что ей необходимо его покинуть.
Роман, названный в итоге «Смутная улыбка» и посвященный Флоранс Мальро, начинается фразой из Роже Вайяна[136]: «Любовь это то, что происходит между двумя людьми, которые любят друг друга». Это чувство — помеха веселью и способ избавиться от одиночества в повседневной жизни. В этом драма человечества: будни, череда обыденных событий, в которых люди редко отдают себе отчет. Им нужно любовное потрясение, которое может разрушить рутину, заставить их поверить в свое собственное существование. Элюар, Аполлинер[137], Расин, говорящие о любви возвышенно, являются для Франсуазы образцами настоящего, природного таланта.
Писать по вдохновению — высшее счастье, но поэзия не терпит и тени неловкости. «Я написала столько не самых лучших стихов! А “не самое лучшее” в поэзии — это безнадежно», — говорит Франсуаза Саган. Одно свое стихотворение она прочла Мишелю Деону в Оссегоре. Вот оно:
Здравствуй, успех!
Что нужно, чтобы книга издавалась астрономическими тиражами? «Здравствуй, грусть!» обладает прелестью шедевра, к тому же лишенного всякой претенциозности и появившегося в нужное время. Гений Франсуазы Саган в том, что она сумела преподнести публике то, что она хотела, в тот момент, когда она этого хотела. В 1954 году этот небольшой роман, который молодые люди читали тайком от родителей, взбудоражил всю послевоенную литературу. Он был написан без прикрас. Его автор инстинктивно, с нескромной мудростью юности почувствовала, что нужно всего лишь рассказать о смятении семнадцатилетней девушки и ее коварстве, одновременно невинном и порочном. В аннотации на обложке говорилось, что «этот роман, поэтический и чарующий, — свидетельство исключительного таланта».
Состоятельная семья, две степени бакалавра, год пропедевтики в Сорбонне (провал в июне), Премия критиков — визитная карточка, которая бы ничем не выделялась, если бы не нужно было прибавить: «Не воспринимает себя Франсуазой Саган». Ни успех, ни деньги, ни, тем более, возникшая суматоха не изменили ее отношения к самой себе, своей семье и друзьям. Одаренная своего рода божественной интуицией, она мечтала от имени всего поколения, лишенного свободы и находившего определенную компенсацию в чтении ее романа с гедонистской моралью. «Есть недоразумение Саган, — пишет Шарль Бланшар[139]. — Оно происходит от того, что она собой представляла до многообещающего успеха. Если “Здравствуй, грусть!”, как любой другой роман-дебют, вышла бы в трех тысячах экземпляров, это можно было бы назвать обещанием. О сотне тысяч так уже не скажешь. В первую очередь, если бы не проницательность критиков, потерпел бы поражение словарный состав. Читателей не волновали проблемы определений и грамматики, они смотрели в суть».
Несколько дней спустя после выхода «Здравствуй, грусть!» служба продаж Жюйара бьет тревогу: мы помним, что Роланд Прета с некоторым опасением распорядился о печати еще трех тысяч экземпляров. Но тираж нужно быстро увеличивать. К роману проявляют интерес литературные агенты из-за границы. Первым предложил контракт издатель Джон Муррей (издательский дом, основанный в XVIII веке), в каталоге которого присутствовали громкие имена классиков: Байрон[140], Теннисон[141], Теккерей[142]. В Италии 20 тысяч экземпляров французского издания были проданы еще до того, как появился перевод у Бомпьяни, второго издателя, проявившего интерес к роману.
Анне Рив, занимавшейся продажей прав на издания, роман «Здравствуй, грусть!» принес много хлопот, им интересовались все: «Роман был переведен на четырнадцать языков. Это был рекорд для издательства, особенно за такие сроки. Как руководитель службы, я торжествовала, но лично меня это вовсе не забавляло, это было слишком просто». Первый тираж в 10 тысяч экземпляров вышел в Соединенных Штатах, в нью-йоркском издательском доме «Дютгон», 25 февраля 1955 года, а полтора месяца спустя «enfant terrible французской словесности», как писала американская критика, не приехала на презентацию книги, которая разошлась миллионом экземпляров.
Факт достаточно редкий — книга была издана на латыни в Бразилии тиражом в полторы тысячи экземпляров: «Tristitia Salve» Франсиски Саган. Первая фраза романа («Это незнакомое чувство, преследующее меня своей вкрадчивой тоской, я не решаюсь назвать, дать ему прекрасное и торжественное имя грусть»[143] — «Sur се sentiment inconnu dont l’ennui, la douceur m’obsedent, j’hesite a apposer le nom, le beau nom grave de tristesse») звучит так: «Sensu ignoto, cuius taediun, cuius suavitas me capiunt tristitiae julchrum nomen et grave induere sane haesito». Для лицеиста, измучившегося над «Анналами» Тацита или «Комментариями» Юлия Цезаря, разбирать Саган, безусловно, было забавнее. И ничего странного нет в том, что отрывок из книги был специально переведен для японцев, изучающих французский язык.
Двести экземпляров, не входивших в коммерческий план и изданных помимо «достойной партии для бумажного производства Приу», были преподнесены Рене Жюйаром своим сотрудникам на Новый год. Наступивший 1954 год был удачным для Саган и ее по-отечески внимательного издателя. Юная романистка, чье следующее произведение ожидали уже с нетерпением, совершенно не отдавала себе отчет в баснословных суммах, поступавших на ее счет. Однажды она осторожно спросила у Иветты Бессис, достаточно ли на ее счету денег, чтобы ей выдали сто или двести тысяч франков. Ей кажется, что ее просьба не совсем уместна, но ей так понравилось пальто из пантеры, которое она видела в кинорекламе…[144]
«Малышка моя, я не думаю, что это проблема», — ответила, улыбаясь, пресс-атташе. Состояние Франсуазы Саган уже насчитывало более пятидесяти миллионов, она купила подержанный «ягуар Х/440», который присмотрел ее брат и за который она заплатила наличными миллион триста тысяч франков по курсу Роже Лоyepa. «Объездив» этот спортивный автомобиль, она купила новый, черный, с кремовой обивкой, стоивший приблизительно в два раза дороже. Позже она приобретет спортивный «гордини». «Это замечательно. На скорости двести сорок километров в час он отрывается от земли, как самолет», — восторгалась она, опробовав свое новоприобретение на восточной автотрассе. Вероника Кампьон отправилась с ней в мастерскую «Амеде Гордини», на бульваре Виктор в Париже, чтобы полюбоваться на «этого железного коня, с виду такого спокойного, словно спящее животное, которое можно разбудить поворотом волшебного ключика»[145].
Трудно было устоять перед этим болидом, доведенным до совершенства великим конструктором, которого газеты с пиететом именовали «кудесником». За рулем этой машины Франсуаза могла в полной мере вкусить прелесть скорости. «Мы три раза объехали площадь Трокадеро, — рассказывает Ги Шеллер. — Эта машина нуждалась в постоянном контроле управления».
Скорость любили в семье, воспринимали как нечто могущественное и непреодолимое. «Мои родители, — говорит Франсуаза, — оба умели чувствовать этот восторг, любили открытые автомашины. И обожали ездить очень быстро». В то время, когда Поль Моран ехал на автомобиле через Европу, Мари и Пьер отправлялись в Довиль или на Лазурный Берег в машинах с открытым верхом.
«Они часто оставляли нас у моей бабушки, в Кажарке, или у бабушки по отцу, в Сен-Жермен-ан-Лайе, и исчезали, — делится романистка детскими воспоминаниями с Пьером Демероном[146], известным журналистом. — В двенадцать-тринадцать лет, — добавляет она о своем детстве и своей жизни подростка, — я задумала роман, который начинался с автокатастрофы. Замысел родился в Кажарке, три года назад, когда я только начинала писать. Героиню звали Люсиль Сен-Леже. То же имя носит героиня романа “Сигнал капитуляции”. И я о ней совершенно забыла. Это странно, правда? От одного рассказа до другого лет двадцать, а я взяла то же имя и ту же фамилию. Я была очень удивлена, когда это обнаружила. Роман начинался с момента, когда заносит машину. Там находится Люсиль Сен-Леже. Машина переворачивается, а радио продолжает говорить. Текст здесь обрывался…»
Эту выдуманную драматическую историю Франсуаза Саган переживет в реальности вместе со своими друзьями: Вероникой Кампьон, Вольдемаром Лестьеном и Бернаром Франком[147], которые окажутся вместе в ней в ее «астон мартине», потерпевшем аварию.
«В девятнадцать лет у меня было меньше иллюзий, я была гораздо скептичнее настроена, чем теперь», — высказывается Франсуаза Саган в американском журнале[148]. «Здравствуй, грусть!» принесла ей известность, богатство и тоску.
«Я вдруг стала писательницей, — говорит она. — И у меня не было выбора — надо было продолжать. Я была несчастна. Я хотела быть Прустом или Стендалем, но я не была на это способна».
Однажды в автобусе она села напротив женщины, которая читала ее роман. Как жестоко было разочарование, когда дама начала зевать! Не в состоянии вынести это удручающее зрелище, Франсуаза вышла на две остановки раньше. Эта неизвестная читательница показала ей с неопровержимой очевидностью, насколько шатка слава, которую она влачит «как тяжелую ношу». Десятки тысяч экземпляров, проданные только во Франции[149], а теперь более двух миллионов, скандальная героиня, которая занимается любовью и не собирается выходить замуж. Это шумное вступление в литературу повлекло за собой отъединенность от окружающего мира, за исключением близких.
«Это было ужасно, — объясняет она. — О вас говорят, как о чем-то чужеродном. Говорят что-то лживое. Вас заставляют выносить нелепые разговоры. Сначала с этим было нелегко смириться. Я считала, что вся эта возня вокруг меня совершенно лишена смысла. Я все время испытывала отвращение. Я перестрадала, глубоко перестрадала это состояние, когда кажется, что ты совершенно незащищенная идешь по площади».
Франсуазе ничего не оставалось, как принимать мрачный вид на разнообразных приемах, где на нее смотрели как на феномен. Но в обществе своих друзей она вновь становилась веселой, смеялась и озорничала, словно маленькая шалунишка, а не жертва известности: «Мы должны понять, что у нас есть только наша кожа, кости, манера ходить и право ничего не иметь».
Единственный момент, когда она почувствовала свою значимость — вручение Премии критиков. Иветта Бессис, пресс-атташе Жюйара, обрекла ее после этой процедуры на общение с целой толпой журналистов и фотографов. В сером платье, украшенном жемчужным колье, в перчатках матери, которые ей не совсем впору, Франсуаза Саган, спокойная и покорная, под взглядами всех этих людей произносит мысленно фразу: «Послушай, это то, что зовется славой». Это длилось только мгновение, и, как ни странно, она испытала лишь мимолетный всплеск удовольствия. Так вот она, слава: вопросы, ответы и лукавое кокетство с правдой.
Рене Жюйар приехал поздно и скромно присутствовал при первом столкновении своего чудо-автора с прессой. Увидев Роберта Кантерса, одного из членов жюри, он спросил: «Скажите, только без всяких окололитературных соображений, кто голосовал за нее? Молодые или пожилые?»
Зарождавшаяся битва поколений утихла после искусного вмешательства Симоны Дефе и Габриэль Марсель, за которым последовало неожиданное выступление философа в защиту юной романистки, сильно ее удивившее. На следующий день другой член жюри, Эмиль Генрио из Французской академии, посвятил большую часть своего фельетона «Литературная жизнь» роману, получившему премию[150].
«Присуждая премию с двумя голосами преимущества мадемуазель Франсуазе Саган за “Здравствуй, грусть!”, — считает он, — литературные критики, составлявшие вчера жюри, сошлись во мнении относительно таланта автора, но, однако, не в том, чтобы рекомендовать публике аморальную книгу, где блистательно воссоздан образ истинного чудовища. “Здравствуй, грусть!” — маленький шедевр цинизма и жестокости, который даже до Премии стал литературным событием сезона. Жюри Премии критики лишь явилось на помощь успеху, чтобы его констатировать». Ниже Эмиль Генрио вновь подчеркивает важность книги, но опять возвращается к ее шокирующей неординарности: «Неоспоримый талант виден в достоверном воспроизведении внутренней механики персонажей, но от такого безразличия к добру и злу в столь нежном возрасте по спине пробегает холодок даже у того, кто немало повидал и прочел».
Теперь чопорное достоинство академика кажется тем более нелепым, что рядом с ним в жюри Премии критики сидел Жорж Батай, искавший «крайность желания… и мучительную радость», Жан Польхан, написавший предисловие к «Истории О»[151] и Доминика Ори, которой приписывалось ее авторство. С одной стороны, горячий скандал вокруг «Здравствуй, грусть!», с другой — приглушенные разговоры вокруг таинственного произведения, подписанного псевдонимом Полина Реаж.
Франсуаза и Сен-Тропе
Став символом свободной молодежи пятидесятых годов, Франсуаза осталась все той же Кики для своих родителей. В квартире на бульваре Малешерб жизнь не изменилась. Однако теперь много встреч с журналистами, и непрерывно раздаются телефонные звонки Франсуазе. Сначала мадам Куарэ не слишком хорошо восприняла превращение своей дочери в мадемуазель Саган. Когда ее спрашивали, она отвечала: «Вы ошиблись, здесь таких нет!»
Пьер Куарэ, напротив, был в восторге от всей этой суматохи, которая придала его жизни дополнительный колорит. Нельзя сказать, что ему приятно было нарушение домашнего уклада, но превращение дочери в звезду, без сомнения, ему льстило. Он собирал в большой папке для эскизов вырезки из газет и не скрывал отцовской гордости за чудо-ребенка. «В кулуарах представительства Генеральной энергетической компании на улице Боети, — рассказывает Ж.-А. Грегуар, — он ходил со стопкой книжек “Здравствуй, грусть!” и раздавал их своим самым значительным коллегам». По закону он обязан вести дела дочери и подписывать контракты с иностранными издательствами. Франсуаза, только что получившая огромные деньги, спросила отца: «Что мне делать со всеми этими деньгами?» — «В твоем возрасте лучше всего их бросать на ветер». Этот ответ ее успокоил, и, легко потратив вознаграждение за авторские права, она продолжала непринужденно проматывать сотни старых миллионов. Пьер Куарэ рад также нескольким новым друзьям Франсуазы и даже принимает некоторых за семейным столом. Один из самых странных станет известным композитором-авангардистом. Это Мишель Магн, который представляется как «мастер инфразвука». «Испытывайте страх и выражайте свою реакцию на музыкальных инструментах», — просит он своих музыкантов. Вся эта какофония, тоскующее единство разнообразных звучаний, будет записана и повергнет всех в оторопь, огласив зал Гаво 13 июля 1954 года. В двадцать четыре года Мишель Магн вызвал этим невероятным представлением больше свиста, чем аплодисментов, и удостоился статьи в «Пари-Матч». Статья появилась рядом с интервью Франсуазы Саган, взятом в Оссегоре Мишелем Деоном. Дикарка изящной словесности соблазнила юного принца, музыканта-скандалиста.
«Вместе мы на многое способны», — думает Мишель Магн и, не колеблясь, звонит Франсуазе: «Я ваш гениальный сосед по публикации в “Матч”. Моему почтовому голубю нужна голубка». Чем вызвал любопытство романистки, которая пригласила его выпить на бульвар Малешерб. Молодые люди сразу друг другу понравились, и это вылилось впоследствии в крепкую дружбу и плодотворное артистическое сотрудничество. Среди экспериментальных творений Мишеля Магна был удивительный фрагмент под названием «Самообслуживание», во время которого ударные воспроизводили шум примерно трех десятков бьющихся тарелок.
Этот насмешник, которого Кокто[152] назвал «великолепный сумасшедший», действует, как его музыканты, когда его приглашают на завтрак. У Куарэ он не преминул выкинуть свой обычный номер. Франсуаза предупредила родителей: «Вы увидите, Мишель может совершенно спокойно разбить тарелку о голову». «Это был милый мальчик, немного ненормальный, — говорит Мари Куарэ. — Мы попросили его подождать, пока придет Юлия, чтобы посмотреть, какая у нее будет реакция. А она и глазом не моргнула!» Со временем Юлия научилась принимать невозмутимый вид, свойственный благовоспитанности, и стала воздерживаться от комментариев. Это не мешало ей красноречивым молчанием проявлять свое одобрение или недовольство.
«Однажды вечером, — рассказывает Мари Куарэ, — мой муж вернулся в убийственном настроении. Во время ужина он был угрюм и ни с кем не разговаривал. Вдруг Юлия отказалась ему что-то подать. “Ну вот, у себя дома я или нет?” — воскликнул Пьер и заговорил как обычно, будто ничего и не было. На стенах столовой висели картины Жана Суверби, который выставлялся в большинстве музеев современного искусства. Он должен был украсить настенной живописью на мифологический сюжет фронтон огромного камина в Созаке, где живут дядя Франсуазы Поль Лобард и его жена Лилиан. Там Кики научилась ходить и в первый раз взобралась на лошадь. Хозяин дома был искусным наездником и любил верховые прогулки».
В семье любили живопись и верховую езду. В Сен-Жер-мен-ан-Лайе, где у Жана Суверби была своя мастерская, родители Пьера Куарэ, которые дружили с художником, доверили ему художественное воспитание своей дочери Мадлены. Она обладала талантом, ее ждала блистательная карьера, которой помешала разбившая радужные перспективы трагическая гибель в возрасте двадцати восьми лет. Высокая, худенькая, со светлыми волосами, она таинственным образом исчезла с пакетбота «Л’Иль-де-Франс» посреди Атлантики. Она вышла замуж за канадца английского происхождения, преподавателя греческого, и возвращалась одна из-за начавшихся семейных конфликтов.
Их дочка Франс, которой было два года, в сопровождении своей гувернантки прибыла в Гавр к своему дяде Пьеру Куарэ. Что произошло между небом и океаном во время этой поездки летом 1933 года? Мадлену могла унести в море сильная, захлестнувшая палубу волна, по крайней мере нет оснований утверждать, что буря разразилась у нее в душе. Некоторые из ее произведений украшали квартиру на бульваре Малешерб, и в этих импрессионистских пейзажах совсем не прослеживался мотив такого загадочного трагического конца этой Офелии.
Сюзанна Куарэ училась в Школе изящных искусств в Лионе и пыталась заниматься живописью, но дар Мадлены наследовала в большей степени ее дочь Сесиль. Чтобы спокойно работать, она обновила дом в Кажарке и устроила там мастерскую. Франсуаза же, судя по ее немногим работам, предпочитала примитивизм. Две ее картины удостоились высокой оценки: «Игроки в карты», проданные Дрюо в 1971 году, и «Появление», проданное галерее «Шарпентье» в 1963 году в пользу организации «Исламская молодежь», главой которой была баронесса Алике Ротшильд, стремившаяся облегчить переселение детей в Израиль. Она любила раздавать свои работы друзьям, например Франсуа Гуглиетто, любителю безумных ночей в «Эскинад», баре в Сен-Тропе, перемещавшемся на зиму в Межев. Ему она подарила небольшую картину, изображающую двух игроков в карты за столиком бара «Ле де жэмо»[153].
Бывший распорядитель церемонии дольче вита «Сен-Тропе-де-Пре», по выражению Аннабеллы Бюффэ[154], истинный эксперт в этом вопросе, хранит как реликвии ее картину и десятки фотографий, запечатлевших праздники, шутки, эскапады этих чудесных летних дней в Сен-Тропе. Автор этой удивительной истории, сложенной из негативов, — местный фотограф Жан Апонт.
«Жанно доверяли, потому что он никогда не позволял себе продавать свои фотографии прессе, несмотря на самые соблазнительные предложения, — говорит Франсуаза Саган. — Эта профессиональная порядочность позволила ему присутствовать при незабываемых сценах. Иногда я порядком напивалась и к тому же была не одна…»
21 июня 1956 года «Роллей» Жанно запечатлеет потрясающее событие: Франсуаза празднует свое совершеннолетие в «Эскинад». Она задувает свечи торта между двумя своими преподавателями ча-ча-ча Франсуа Гуглиетто и его приятелем Жаном. Всеобщее веселье, пустые бутылки виски. Это первый летний день, она среди друзей. Здесь ее брат Жак, Анабелла, Мишель Магн, Бернар Франк, Вероника Кампьон, Флоранс Мальро, и Кики чувствует себя совершенно счастливой. Она подарила себе моторную лодку небесно-голубого цвета и теперь имеет право играть в казино. В празднике принимают активное участие Жорж Кессель, двоюродный брат Жозефа Кесселя[155], Александр Астрюк[156], которого Франсуаза пригласила, чтобы вместе написать сценарий к фильму «Рана и нож» Марселя Ашара[157], с лукавым огоньком в глазах за круглыми стеклышками очков в черепаховой оправе.
Будущий академик, уже известный по пьесам «Хотите поиграть с моа?» и «Жан с Луны», заканчивает писать «Патат», которая станет его самым большим успехом, продержавшись в театре Сен-Жорж целых семь лет. Они с женой регулярно проводят вечера у Франсуазы Саган, которая сняла на площади Анри-Персон трехэтажный дом, возвышающийся над портом Понш. Мишель живет в «Отель де ла Пинед», его жена занимает соседний номер. Ночью она не обращает внимания на шум занавесок у открытого окна. А проснувшись однажды, обнаруживает, что раковина из позолоченного серебра, где она хранила украшения, исчезла. Пропал также кожаный портфель от «Гермеса» с документами.
Как свидетельствует биограф Марселя Ашара Жак Лор-сей[158], Джульетта пожаловалась директору отеля, который ей ответил: «Но, мадам Ашар, что вы хотите? У вас такие знакомства!» Комиссар полиции был того же мнения, считая окружение мадемуазель Саган очень подозрительным…
Не слишком взволнованный пропажей драгоценностей жены, Марсель Ашар продолжает писать по десять часов в день. «Чтобы писать, — говорит он журналистам, — мне нужна освещенная солнцем терраса у моря и несколько ночных клубов неподалеку, где можно потанцевать. Я иду в ночной клуб, как на работу. Там я нахожу своих персонажей. Ночь развязывает людям языки, и со мной, похоже, любят откровенничать!»
Расстроенная происшедшим и особенно тем, что постоянные визиты к ней возбуждали всеобщее подозрение, Франсуаза Саган нашла верное средство: виски «Сур» и бурбон с сахаром и лимоном. «Это коктейль, который пьется как молоко», — говорит журналистка Моника Гонтье, присоединившаяся к компании, вопреки возражениям своего мужа, кинематографиста Марселя Паглиеро: «Он не хотел, чтобы меня считали маленькой подружкой-нахлебницей».
Поделиться книгой: