Помоги проекту - поделись книгой:
«По-моему, пойдет дождь, надень лучше старую шляпку», — сказала ей Юлия. «Нет, нет, я хочу новую».
«Когда мы возвращались, — рассказывает Франсуаза, — я случайно посмотрела в зеркало и обомлела — не предупредив меня, мне надели старую шляпку. Это вызвало во мне бездну негодования по отношению ко взрослым. Меня обманули, а я, думая, что на мне новая шляпка, еще лукаво посматривала на всех».
«Из детства мне запомнилась еще одна история. Чулки и косы у меня были до колен. А в моем классе некоторые девочки носили короткие и завитые волосы. Надо мной смеялись, и однажды я вернулась домой с просьбой сделать мне стрижку. Я так замучила мать, что на следующий день меня отвели в парикмахерскую.
Я была младшей, и мне шили одежду в ателье. В юности я совсем не обращала внимания на свой костюм. Впрочем, я ничем не отличалась от других девочек. Все одевались очень просто. Я помню, что у меня была черная юбка, немного длинноватая, с разрезами по бокам».
Сегодня Юлия лукаво улыбается, вспоминая об этих далеких временах. В душе она хранит образ неуправляемой малышки Франсуазы. Юлия была глубоко предана семье, с которой делила радости и горести на протяжении более полувека.
На двадцатилетие ее службы дому Пьер Куарэ купил ей в Кажарке, на Тур де Виль, домик, наследную собственность кюре. Этим он хотел выразить Юлии Лафон признательность за то, что она была ангелом-хранителем его детей, особенно Франсуазы, с которой всегда было много хлопот.
По возвращении в Париж Кики с трудом приспосабливалась к городской жизни. Привыкнув резвиться на свежем воздухе близ Дофине, она плохо переносила замкнутое пространство квартиры, пусть даже очень просторной. Поблизости была расположена школа «Луиз-де-Беттиньи», которой руководили чопорные старые девы. Классы занимали несколько небольших домов пансиона, обращенных к парку, где ученики на переменах играли в мяч. На фотографии, сделанной в 1946 или 1947 году, она, грустная и задумчивая, среди тридцати семи учеников пятого набора вокруг мадемуазель Шарезье, учительницы словесности.
Умная, милая, но чересчур болтливая — так характеризует ее Жаклин Майар, посетившая будущую романистку в «Луиз-де-Беттиньи».
«Я была просто ужасна, — вспоминает Франсуаза Саган. — В конце концов меня выставили за дверь. Я подвесила бюст Мольера в петле в дверном проеме класса, когда нам читали невыносимо скучные лекции. Потом, во время игры в мяч, я кому-то поставила синяк, уже не помню кому. Много было всяких приключений. Я не осмеливалась обо всем рассказывать матери, когда мне было двенадцать-тринадцать лет. Я скрыла, что меня выгнали. Около трех месяцев перед каникулами я бродила по Парижу, не слишком удаляясь от дома. Я все же боялась! Утром я вставала в 8 часов, с деловым видом брала портфель и уходила…»
Юлия провожала ее, осмотрев с головы до ног: косы, уложенные короной, куртка из ткани «пепита», плиссированная юбка. С видом ученицы, направляющейся в школу, она пересекала бульвар Малешерб под взглядом полисмена, который дежурил перед испанским консульством, расположенным по соседству. И, дойдя до угла улицы Добиньи и улицы Жоффруа, сворачивала в город. Родители узнали об обмане, когда она в начале учебного года вернулась домой очень сконфуженная.
Принятая в «Луиз-де-Беттиньи» как ученица, уже исключенная из других школ, она не могла больше прибегать к уверткам и должна была решиться сказать правду. Признание, пусть позднее, смягчило вину. Несколько дней спустя тема была закрыта. В глазах Пьера и Мари Куарэ во всей этой неприятной истории не было ничего драматического. В поступке Кики они видели не школьную проблему. Их дочка считалась скандалисткой — значит, она хотела таким образом проявить свою личность. Ее наглость, так раздражавшая учителей, компенсировалась ясностью оригинального, способного к открытиям ума.
«Она очень быстро делала задания по французскому и высказывала очень интересные мысли. Например, процитировала однажды Ганди, которую другие девочки в классе едва знали», — говорит Соланж Пинтон. «Она действительно очень выделялась», — прибавляет Жаклин Маллар, которая сохранила в памяти образ Франсуазы, «читающей во время лекции или с отсутствующим видом качающейся на стуле». «В этом было что-то притягательное», — продолжает Соланж, вспоминая суровую атмосферу школы на улице Мишельанж, «Мэнтенон», дававшую степень бакалавра, куда они перешли летом 1952 года. Девушки, учившиеся вместе в «Луиз-де-Беттиньи», теперь слушали вместе лекции под неусыпным оком директрисы, мадемуазель Нурри, приверженницы жесткой дисциплины, и учителей, не склонных давать поблажки.
Находясь здесь на правах пансионерок в течение полутора месяцев, они должны были ликвидировать свои пробелы и подготовиться к октябрьским экзаменам. Вместе с Вероникой Кампьон, которая стала ее близкой подругой, и Ядвигой Ландграссе, с которой они сразу нашли общий язык, Франсуаза учится в классе «Б», где в программу входят английский и немецкий языки. Девушки живут по трое-четверо в одной комнате, и с момента пробуждения в шесть часов утра до вечерней зари их день жестко расписан. Лишь с часу до двух, построенные попарно, они в тесном ряду идут на прогулку близ Булонского леса. «Эти прогулки мне были невыносимы своей монотонностью и чувством неловкости, которое я испытывала в этом самом настоящем стаде девчонок», — напишет Франсуаза в своей первой опубликованной новелле: «Бродяга моего детства»[89].
— Слушай, у тебя на шее чернила…
Вероника сидела за Франсуазой и заметила у нее на шее пятно от шариковой ручки, которое, без сомнения, не укрылось бы от бдительного ока мадемуазель Нурри.
— Какая разница, — ответила Франсуаза.
Вероника Кампьон, дочь промышленника из Бетюна, родного города Пьера Куарэ, была потрясена беспечностью одноклассницы. Они обменялись заговорщицкими улыбками, и с тех пор началась дружба на долгие годы.
Образ подруги-одноклассницы, поверенной всех ее тайн, тесно связан с моментом триумфального вступления Франсуазы в литературу. Была еще одна посвященная — Флоранс Мальро. К трио иногда присоединялся Бруно Морель, с которым Франсуаза подружилась во время войны, когда жила в Сен-Марселене. Все вместе они часто сидели в кафе «Бриар» на площади Клиши. Оттуда он ехал в Сен-Жермен-де-Пре на 95-м автобусе, предпочитая заднюю площадку.
Компания часто собиралась у Франсуазы: слушали джаз, пили виски, курили «Честерфилд». «Мне не очень нравится эта девушка, — говорила мадам Кампьон своей дочери. — Она слишком развязная». Это не мешало Веронике делать то, что ей заблагорассудится, и продолжать веселиться от души в обществе Франсуазы…
По воскресеньям Пьер Куарэ обычно отправлялся с дочерью в ресторан. «Я часто ходила с ними, — говорит Соланж Пинтон. — В основном в Латинский квартал. Эти выходы были для меня настоящим бальзамом на сердце, потому что в остальное время я чувствовала себя узницей». Говоря о школе «Мэнтенон», Франсуаза заметила: «Там я открыла силу слабости». Она рассказывает о том, как ей удавалось перехитрить классную наставницу:
«Я ненавидела ходить зимой в бассейн “Молитор”, который был расположен совсем близко. Там была жавелевая вода. Я говорила, что жавелевая вода плохо на меня действует, и делала вид, что падаю в обморок.
Всегда находилась девочка, которая кричала: “Мадемуазель, мадемуазель, Франсуазе Куарэ плохо! Она не выносит жавелевую воду”. “О, Господи! Господи! — бормотала наставница, — ей нужен свежий воздух”. И оп! Можно было наслаждаться свободой — купание длилось час, — пить мартини в соседнем кафе с таким чувством, будто ты выпиваешь сильный яд!»
Надо сказать, что Франсуаза удивляла своих друзей, осушая стаканы виски в возрасте, когда ее родители пьянели от капли алкоголя. «Она хотела казаться значительной, — считает Соланж Пинтон. — Прятала в комнате бутылки “Скотча”, чтобы пить тайком». Она постигала магию алкоголя, как Сесиль, героиня «Здравствуй, грусть!», которая произносит с иронией: «…Если ты пьян, можешь говорить правду — никто не поверит»[90].
Для Кики алкоголь был связан с ощущением причастности миру взрослых. Ей казалось, что так она входит в их вселенную, становится им равной. Отсюда, наверное, неприязнь Сесили к «студентам университета, грубым, поглощенным собой и еще более того собственной молодостью», и интерес к сорокалетним мужчинам, «с умиленной галантностью» и сквозившей в обхождении «нежностью одновременно отца и любовника»[91]. На самом деле Франсуаза общалась с молодыми людьми двадцати пяти — тридцати лет, парнями из компании гренобльцев или приятелями ее брата Жака, неисправимого гуляки.
Одним из излюбленных мест встречи был ресторан в фольклорном стиле на углу улиц Жакоб и Сен-Бенуа под вывеской «Ассасэн»[92]. На первом и втором этажах кутила молодежь, певшая хором песни караульных солдат. За столами размещалось от четырех до шести человек; разговаривали громко, сопровождая речь бурной жестикуляцией. Пили, смеялись, кричали во все горло. Утоляли голод стряпней, приготовленной Жерменой. Кувшинчики красного вина согревали сердца и будили воображение. В этой сутолоке что-то пытался исполнить гитарист. Туда часто приходили неизвестные авторы-исполнители, свободные поэты, создававшие там свой репертуар, как Лео Ферре в начале своей карьеры.
Собирались также в Сен-Жермен-де-Пре на перекрестке Мабиллон, на террасе «Рюмери Мартиникэз». Танцевать ходили в клуб «Сен-Жермен», погребок, приспособленный под дискотеку Жан-Клодом Мерлем, или в «Кентукки».
Чем безумнее, тем смешнее, — казалось, такой девиз был у Жака Куарэ, который всегда был рад новоприбывшим, особенно обольстительным девушкам. Его близость с сестрой, граничившая порой в глазах окружающих с неприличием, привносила в жизнь Франсуазы глубочайшую нежность. В 1955 году они устроились в трехкомнатной квартире на улице Гренель, рядом с посольством СССР, перед которым часто проходили манифестации. Это один из самых сумасбродных периодов в жизни романистки. Там прошли два года, на протяжении которых «дни и ночи не оправдывали существования»[93].
Благодаря своей репутации Франсуазе Саган вольготно жилось этой разгульной жизнью, которую обычно называют «артистической».
«Я не могу не быть признательной этому милому, немного примитивному образу, который отражает мои бесспорные слабости: любовь к скорости, морю, ночному бодрствованию, всему, что ослепительно ярко или черно, что нас губит и тем самым помогает понять, кто мы есть на самом деле. Ибо, лишь показав крайности своего “я” со всеми его противоречиями, симпатиями, антипатиями, приступами ярости, можно понять самый краешек — вы же видите, я говорю, лишь самый краешек, — того, что называется жизнью, по крайней мере, моей жизнью…»[94]
Чтобы избежать суда общественного мнения, ей оставалось только одно — делать то, чего она хочет, а она хотела праздника. «Меня всегда соблазняла перспектива прожигать жизнь, пить, оглушить себя»[95]. Требовательная, желающая всего и сразу, Франсуаза обладает несгибаемой волей. Она нуждается во внешнем действии, чтобы быть внутренне спокойной. Боясь скуки, как чумы, она принадлежит к той благородной расе непосед, которые верят в случай, и, конечно, вполне способна ощущать себя счастливой, даже если это счастье не могло стать сюжетом для романа.
Франсуаза и ее отец
«Я в “Уазо”[96] и весело щебечу», — жизнерадостно сообщает она своему другу Бруно Морелю из обители «Уазо», на улице Понтьё, престижной религиозной школы для девочек из буржуазных семей. Несколько месяцев спустя ее выставят за «бездуховность». Франсуаза никак не могла вписаться в рамки традиционного образования, требовавшие подчинения жесткому своду правил, ее восприятие мира совершенно не соответствовало той строгой системе воспитания, которой придерживались подобные школы.
Она плохо переносила эту регламентированную школьную жизнь и постоянно стремилась улизнуть. В прошлом году Кики была столь же озорной пансионеркой в «Сакре-Кер-де-Буа-Флери» в Тронше, пригороде Гренобля. Еще раньше она, поправляя здоровье, провела четверть в колледже «Клартэ», расположенном в горах, в Вийар-де-Ланс, на горно-лыжном курорте в двадцати километрах от Сен-Марселена. Ее отец, несмотря на занятость, приезжал к ней каждую неделю и радовался ее свежести и здоровому румянцу.
Их близость не нуждалась в выражении, они просто чувствовали единение, независимо от степени высказанности каждым своих душевных тайн. Пьер Куарэ проведет десять лет в Сен-Марселене и только после внезапного исчезновения Анри де Реми 6 сентября 1949 года, что неблагоприятно скажется на его карьере в Генеральной энергетической компании, уедет в начале 1950 года в Париж. В это десятилетие, несмотря на черные годы оккупации, он нашел веселого застольного приятеля в лице Рене Гутэна, хозяина «Отель де Франс», известного замечательной кухней. Городских знаменитостей, например, аптекаря и антерпренера, он имел обыкновение разыгрывать, и самые замечательные из этих розыгрышей не раз привлекали к себе внимание историков этой эпохи.
Известный в Сен-Марселене человек, мельник папаша Трамон, понес убытки из-за весьма грубой шутки. Однажды ночью приятели покрасили красной краской еще зеленые помидоры в его саду. Представьте себе, как должен был бы чувствовать себя мельник, взирая на чудом, будто по мановению Святого Духа, созревшую за ночь плантацию. Другой их жертвой стал директор вокзала, куда они отправили посылку, якобы пришедшую из колоний, где находился один из его племянников. Когда он ее открыл, то вместо экзотических фруктов увидел в ящике булыжники.
Имея такого отца, шутника и насмешника, она не могла не вырасти проказницей. Это одна из главных черт ее характера, что отмечали все журналисты после выхода «Здравствуй, грусть!». Среди них Жак Робер, который сделал первый репортаж о Сен-Жермен-де-Пре и окрестивший «экзистенциалистами» молодых людей, прожигавших жизнь в ночных погребках. Его статья[97] отражает это свойство личности эмпульсивной лауреатки Премии критиков. «Очень редко молодые девушки в жизни проявляют чувство юмора, — подчеркивает он. — Поэтому они часто скучны… Франсуаза Саган с этой точки зрения действительно ненормальна. В ней столько юмора, сколько может быть в пожилом англичанине, который смеется в усы уже лет семьдесят… Я знаю, откуда она берет это бесконечное веселье… Сопровождая ее на обед, я столкнулся на лестнице с ее родителями.
— Месье, — сказал я отцу (высокому красивому мужчине), вы позволите мне похитить вашу дочь?.. (Было подходящее время, чтобы он ответил утвердительно.)
— Месье, — ответил мне этот отец с суровостью, от которой мне стало не по себе… — я очень хочу, чтобы вы ее похитили, но с одним условием — что вы ее никогда не вернете обратно!
Я оказался в дурацком положении. После чего насмешник повернулся к дочери и все с той же интонацией произнес:
— Иди, дитя мое… Но будь внимательна, половина одиннадцатого — последний срок.
Я был обескуражен…
— Как? — говорю я Франсуазе, когда мы вышли из дома… — Нужно, чтобы вы вернулись в половине одиннадцатого, мы ничего не успеем друг другу сказать.
— Там видно будет! — говорит она мне с насмешливым сожалением. — Папа шутил. Папа всегда шутит… Он ужасно хладнокровный».
Молодые люди отправились в Сен-Жермен-де-Пре, поскольку Франсуаза не пропускала случая где-нибудь потанцевать. В эпоху «Табу» и «Роз Руж» она была слишком юна, и по возвращении в Париж захотела исследовать новые места, где можно развлекаться, слушать джаз и бесконечно говорить обо всем.
«Я села на автобус, — рассказывает она, — и вышла на первой остановке, Сен-Жермен, там, где Палата депутатов. Я искала завсегдатаев, но никого не было. Зашла позавтракать в ресторан, набитый господами с орденом Почетного легиона. Странно! Потом вернулась к себе, думая, что повидала Сен-Жермен-де-Пре. Все это меня разочаровало…»
В эту ночную жизнь пятидесятых годов, когда жажда свободы уничтожила многие предрассудки и все стало считаться дозволенным, ее посвятил брат. После развода с англичанкой, на которой он женился в 1948 году, Жак Куарэ вернулся к холостяцкому образу жизни, бережно лелея свои удовольствия. Сравнивая себя с девушками ее возраста, Франсуаза говорит без ложной скромности:
«Забавно, что мои подруги делятся на две категории… Те, которые позволяют все с мальчиками, и те, которые не позволяют ничего… Я на них не похожа. Для меня отдаться мужчине не составляет проблемы, но при одном условии: если при виде этого мужчины у женщины замирает сердце…»
Словно маленькая дикая кошечка она мечтала об этой яростной страсти, понимая, как и Сесиль из «Здравствуй, грусть!», что она знает о любви очень мало: «Встречи, поцелуи и усталость». Он ростом метр девяносто, его зовут Луи Нейтон. Это первый флирт Кики. Нежный и забавный гигант из Гренобля совсем не обратил внимания на худенькую девушку, которую Бруно Морель представил ему в замке Соны во время вечеринки. Он на одиннадцать лет старше ее и отдает предпочтение сердцам, воспламеняющимся более стремительно. Хозяин дома, Шарль Морель, проникновенно исполняет на фортепьяно «Опавшие листья», песню Жозефа Косма[98] и Жака Превера[99].
Луи Нейтон был одаренным рисовальщиком, способным в несколько штрихов карандашом создать портрет, но пошел по стопам отца и стал агентом по обмену. На стажировке в Париже он встретился со своим лучшим другом Бруно Морелем и молодым декоратором, также из Гренобля, Ноэлем Дюмолярдом, который живет в маленьком ателье на улице Бардинэ в четырнадцатом округе. Полагая, что счастье заключается во вседозволенности, трое друзей нахальничали вовсю.
Они были заводилами в компании и на танцевальных вечеринках, которые постоянно организовывал кто-то из приятелей, и вваливались без предупреждения к Франсуазе на бульвар Малешерб с твердым намерением оживить царящую там атмосферу томности и покоя. «Это было в мае 1953 года, в среду, во второй половине дня. Мы выделялись среди приходивших туда парней, потому что им явно не хватало фантазии, — вспоминает Луи Нейтон. — Кики, казалось, скучала. Мы потанцевали и возобновили знакомство. Мне нравилось, как она смотрит, немного лукаво. Девочка с Соны стала очаровательной молодой девушкой. Я считал ее способной удивить кого угодно и чувствовал, что она ко мне неравнодушна, мы много потом виделись и писали друг другу».
В тот же вечер в своем открытом «пежо» Луи увез Франсуазу в Булонский лес. Но романтическая прогулка оказалась недолгой. Молодые люди едва успели обменяться поцелуями, как посреди ночи раздались выстрелы. Чуть позже рядом с машиной остановились двое полицейских и попросили их возможно скорее покинуть это место. Ее первое письмо к Луи Нейтону, которому пришлось вернуться в Гренобль, полно нежности:
«Мой дорогой Луи, я рада, что ты написал мне. С тех пор, как ты уехал, я брожу по Парижу и тоскую.
Наш последний вечер был очень счастливым и очень, очень грустным, особенно в конце. Я вспоминаю твой откровенный взгляд, темные деревья и ужасные выстрелы в темноте. Не нужно друг друга забывать. Впрочем, я и не собираюсь. У тебя забавная прическа, почти желтые глаза, ты красив, тебя зовут Луи, ты незабываем. Я растерялась, когда ты приехал в среду. Мне казалось, что ты лицемерил, а ты этого не делал».
Луи Нейтон сопровождал свои письма маленькими смешными зарисовками; Франсуаза свои — небольшими рассказиками из обычной жизни. Она вспоминает, например, свой визит с матерью в театр:
«Ничего особенно не происходит. Вчера вечером я была с Мари на генеральной репетиции “Служанок” Жана Жене[100]. Понять ничего было невозможно. Сзади сидел критик (знаменитый, к тому же: Роберт Кемп!!!). У него эмфизема. Были моменты, когда сцена оставалась пустой и зрители сидели в растерянности, да еще за мной постоянно раздавалось это “туууу, туууу”, я все время сдерживалась, чтобы не расхохотаться, и Мари тоже. Ну да ладно! В конце концов, это вполне соответствовало этой сумасшедшей журналистской жизни под девизом: “Нос по ветру, перо в чернильницу”».
Во время отдыха на баскском побережье она описывает свой день:
«В девять тридцать я съедаю персик, в одиннадцать купаюсь, в два читаю или играю с семьей в бридж, в пять принимаю ванну, в семь аперитив; ем в положенное время».
В одном месте она замечает: «Я ненавижу экскурсии. Мы ездим где-то долго и возвращаемся на прежнее место. Не стоит труда». Потом вдруг следует ремарка ex abrupto: «Я только что посадила жуткое пятно, но у меня нет ни ластика, ни пятновыводителя, чтобы его убрать, не порвав ткани».
Порой в строках звучит ностальгия: «Я чувствую себя такой одинокой и далекой от тебя…» «Я скучаю, погода хорошая, сгорел бассейн “Делиньи”. Если сгорит Булонский лес, я не знаю, где я найду тебя, твои следы». «Что мы будем делать в Гренобле в воскресенье? Пойдем в кафе или в кино? Вчера было пасмурно… Я не выходила. Хотела тебе написать и не смогла, меня охватила какая-то тошнотворная грусть (см. Ж.-П. Сартр, “Тошнота”, с. 35)». Франсуаза и Луи писали друг другу примерно по два письма в неделю, обменивались впечатлениями, строили планы. В это время, в 1953–1954 годах, из-за забастовок на почтах с письмами были перебои, а встретиться им было еще труднее.
Луи Нейтон, который называл Пьера Куарэ Теофилем[101], иногда приезжал в Париж. Перед его визитом Кики пишет ему:
«Одна мысль, которая пришла тебе наконец в субботу, меня утешает. Мы пойдем везде вместе гулять. К несчастью, мои родители здесь, но если ты постараешься, они меня с тобой отпустят, я надеюсь, по крайней мере».
Однажды в игривом настроении она напишет:
«Если ты хочешь шикарных и изощренных развлечений, поедем в “Ага Кан” в Довиль на восхитительной машине с острым носом, в которой постоянно плавятся подшипники».
Описывает прогулку с сестрой Сюзанной: «Мы путешествовали с сестрой. У меня оплавилось два подшипника, и мы отправились домой автостопом, чего она терпеть не может». Франсуаза жадно любила книги и искала то, что могло возбудить ее воображение: «Ты мне говорил про книгу о ведьмах и черной магии. Как она называется и кто ее написал? — спрашивает она, потом уточняет: — Я сейчас читаю безумно интересное эссе Альдуса Гекели[102] о владельцах Лу-дэна и истории кюре Грандье. Скажи, а ты что? Я ее буду читать, пока мой отец сидит с “Фигаро”».
Проезжая через Гренобль, Франсуаза назначает Луи Ней-тону свидание в кафе «Англе», «где есть замечательный апельсиновый сок». После этих нескольких часов, проведенных вместе, переписка оживляется. Одно из писем Франсуазы начинается очень нежно: «Дорогой мой», но тут же она пишет: «Как забавно, что я написала “мой дорогой”. Я вслух бы такого никогда не произнесла, разве только в “Англе”». «Если бы мы не избегали осторожно этого слова, я бы тебе сказала, что люблю тебя», — бросает как-то она.
В этом целомудрии много меланхолии, которая всегда заставляла ее сомневаться в действительности любви. Когда ей задают вопрос: «Сентиментальны ли вы?» — она отвечает: «Да, очень, но лишь иногда»[103]. Сердечная смута проявляется у нее в смеси горячности и нежного смирения, когда она пишет Луи Нейтону, который уклоняется от прямого ответа:
«Я не знаю, люблю ли я тебя. Быть может, потому, что мы всегда говорили друг другу только нежное и приятное, а когда действительно любят, говорят друг другу вещи ранящие и тяжелые. Но все это теории, и мне тебя не хватает».
Много позднее, поселив во многих сердцах тоску и познав меру своей страстности, она вернется к своему пониманию любви. «Любить, — скажет она, — это значит любить счастье любимого».
Девушка своего времени
«Чем трагедия напоминает жизнь?» Ответ Франсуазы Саган: «Всем». В шестнадцать лет она сдала экзамен на бакалавра по французскому, своему любимому предмету, с результатом 17 из 20. Задание, где она блеснула, было предложено отстающим в октябрьскую сессию. На июльском устном экзамене она промямлила что-то в тоске и отчаянии и провалилась. На следующий год ее также постигла неудача после того, как она изобразила Макбета перед остолбеневшей преподавательницей английского. Не в состоянии ответить, она решила использовать все возможности и, несмотря на жуткий страх, решилась изобразить сцену Шекспира в пантомиме. Увы! Эта выходка экзаменатора не позабавила, и она получила 3 из 20. Это было на октябрьской сессии, когда ей все же удалось сдать философию благодаря блестящему сочинению о Паскале.
Результат устроил профессора по философии М. Беррода из «Кур Гаттемер» на улице Лондр, нового института, где жизнь для нее протекала в непринужденной обстановке. «Франсуаза, — скажет он, — одна из лучших учениц. У нее живой ум и особенное понимание философии, под литературным углом зрения. Ее отличала скорее легкость, чем глубина мысли. Мораль интересовала ее больше, чем собственно чистая философия».
Философские разговоры, которые она вела со своей подружкой по «Кур Гаттемер» Флоранс Мальро, а затем — с Вероникой Кампьон, с которой они сошлись в институте Мэнтенона, касались в основном войны и ужасов, которые °на порождает. «Мы все были узниками нацистских концлагерей», — говорит Флоранс, которая стала потом женой Алена Рене, постановщика «Туманной ночи». Этот явленный кошмар послужил толчком для понимания того, как следует проживать хрупкие мгновения счастья на краю бездны.
«Каждый обязан прокричать себе правду», — писал Сартр в «Мухах». Франсуаза скажет: «Для меня мораль выражается в самоограничении, добровольном отказе от некоторых вещей. Например, от подлости, низости. Это вопрос чуть ли не эстетики». В свете этого и предвидя вполне неопределенное будущее, она остро осознает правду времени, вершащего судьбами людей. Это станет одной из главных проблем, доставлявших ей невыразимое мучение. Она так писала об этой главной истине[104]:
«Я понимала, что всякая спешка с моей стороны была бы так же нелепа, как и промедление. На всю жизнь. Я все знала. И понимала, что это знание ничего не стоит. Или стоит лишь моментов просветления, в которых, в моем понимании, заключена единственная правда. Когда я говорю “истинный”, это значит для меня “содержательный”, и это тоже глупо. Я никогда не испытаю пресыщения. У меня всегда будет питающая меня страсть, совершенно определенная. Но эти моменты счастья, преданности жизни, если их хорошенько вспомнить, превращаются в своего рода обертку, утешающий пэчворк, который мы, дрожа от одиночества, надеваем на нагое исхудавшее тело».
Франсуазе, в сознании которой постоянно присутствовали мысли о смерти, были глубоко необходимы независимость, веселье, безумный смех. Хитроватая, обладавшая живым и пытливым умом, она всегда умела себя занять, считая скуку «тепловатой и безвкусной», но «могущественной настолько же, насколько страх». «Когда я скучаю на каком-нибудь обеде, то ухожу совершенно больная и разбитая», — сказала как-то романистка корреспонденту[105], который счел, что в ее первых книгах это чувство сравнимо по значимости с сартровской тошнотой.
Писатель-католик Жорж Гурдэн напишет по этому поводу: «Нежная, мучительная безнадежность, витающая, словно туман, в коротких рассказах, которые сочиняет Франсуаза Саган, несмотря на бесспорную моральную нищету, не столь глубока. Легкая грусть, которая овевает ее персонажей, недостаточна, чтобы вполне точно охарактеризовать их крайний индивидуализм. Идея морали расширяется до масштабов планеты, затрагивает идею неравенства. Франсуаза Саган — писательница, кажется, это игнорирует. Однако нет в литературе великих произведений, которые бы не содержали эту проблематику несчастья в широком разрезе истории»[106].
Бог знает почему, но Франсуаза осталась равнодушна к историческим драмам, сотрясавшим ее время. Вот как она вспоминает момент, когда был убит в 1963 году в Далласе президент Кеннеди:
«Я одевалась, чтобы идти обедать с друзьями. Тогда я была замужем за американцем Бобом Вестхофом. Мы включили телевизор. Боб вдруг сказал, что никуда не пойдет. Он был подавлен. Я все же поехала и в такси обо всем забыла. Я была так потрясена, что забыла. Только в один момент мне опять пришло в голову, что только что умер Кеннеди. В ресторане об этом никто не знал. За соседним столом заплакали американцы. Для меня это убийство разрушило определенное представление об Америке, связанное с послевоенной рекламой жевательной резинки и молоком с послевоенной датой на упаковке. В молоке вдруг появилась кровь. Это было началом нашей эпохи насилия»[107].
Но в сердечных драмах и нищете эпохи она умела найти источник вдохновения. Мы обращаемся к сердцу, когда жизнь дает осечку. «Иногда обороты ее мысли удивляют», — замечает романистка Мадлена Шапсаль. Поделившись с Франсуазой своими проблемами на любовном фронте, она получила неожиданный ответ: «Ну и что? Какая разница? Оставьте его! Найдите другого!»[108] «Ей нравятся хрупкие существа, потерявшиеся собаки без ошейника», — замечает журналист и писатель Вольдемар Лестьен. После попытки самоубийства он найдет у своей подруги желаемое утешение, но в то же время это не помешает ей отчитывать его, как мальчишку, который только что сделал большую глупость.
Памятуя слова Уильяма Фолкнера, считавшего, что «нет ничего лучше, чем прожить то недолгое время, что нам отпущено, дышать, чувствовать жизнь, понимать ее», Франсуаза всегда умела оставаться на плаву. Несмотря на то что она подчас рискует жизнью, она умудряется проявлять восхитительное своеволие по отношению к неизбежности происходящего. Откуда этот ясный, умный взгляд, так рано проникший в тайны души, в сокровенные глубины человеческой жизни? Шанталь де Кернавануас училась на «Кур Гаттемер» и была одной из самых близких подруг Франсуазы. Когда журналисты Анри Готье и Жан Марвье беседовали с ней по поводу книги, посвященной автору «Здравствуй, грусть!», после случившейся с ней 14 апреля 1957 года автокатастрофы[109], она отметила ее проницательность: «Жуткая трезвость мысли не могла ей позволить надолго привязаться к какому-нибудь существу». В телевизионной передаче[110] Франсуаза объяснится относительно замечания своей давней подруги: «Это была очень романтическая девушка. Если мальчики ждали меня в “Веспа”, у выхода из школы, она тут же воображала, что я кидалась в их объятия». Это было время флирта и побегов из школы, недозволенных прогулок по полному тайн Парижу. Франсуаза испытывала страх перед толпой, зато ей были интересны отдельные люди, ее составляющие, поскольку в душе каждого таилась какая-то история. «Столько непрочитанных романов», — говорила она себе.
Ей хотелось поймать одного барашка из стада, сделать из него героя, выставить его в ярком свете прожекторов. С высоты триумфальной арки она смотрит на восхитительную городскую суету. Приливы и отливы волн человеческого муравейника притягивают и одновременно пугают ее. Она сидит часами в барах и кафе, обычно недалеко от вокзала Сен-Лазар, где только что открылся один из первых сервисов самообслуживания. Она бродит по кварталу Марэ, по набережным Сены и в погожие дни усердно посещает бассейн «Делиньи», где публика отличается некоторым снобизмом, что вполне соответствует ее пожеланиям. Она знакомится с другими девушками, болтает о книгах, фильмах, о планах на будущее. Соланж Пинтон, одна из ее школьных подруг, хорошо запомнила обещание, которое дала ей Франсуаза: «В первый день года, когда нам будет исполняться по двадцать пять, давай встретимся на Эйфелевой башне. Посмотрим, что с нами тогда будет».
Соланж встретит Франсуазу раньше, но, дав ту клятву, не решится подойти. «Кики стояла в магазине и подписывала книжки “Смутной улыбки”. Рядом с ней был Жак Ланзман, который тоже писал посвящение на титульном листе своего романа. Заметив меня, она мне кивнула, приглашая подойти. Я почувствовала, что краснею, как помидор, и, смутившись, отвернулась. Ее известность вдруг заставила меня стесняться. Я уже не узнавала в ней свою подругу».
Увлеченная непреодолимым водоворотом удовольствий, обещаний и упреков, Франсуаза принадлежала теперь взглядам окружающих. Отсюда наблюдение «Жижи литературы 54-го»: «Факт того, что люди пишут мне и читают меня, очень меня устраивает, но то, что они на меня смотрят…» Плата за известность угнетает ее, ей приходится к этому привыкать. «Я от этого почти ощущала вину, — замечает она. — Слава буквально душила меня»[111]. Но встреча с успехом позволила ей проникнуть в мир взрослых и войти в настоящую жизнь. Произошло превращение молодой девушки в романистку:
«Я долго всех заставляла думать, что пишу роман. Я напускала на себя таинственность, чтобы возбудить всеобщее любопытство. Наконец мне это наскучило, и я в самом деле стала писать… Писать — это всего лишь мифомания, более амбициозная, чем другие, потому что ложь, замечательная ложь требует таланта. Забота о правдивости убивает воображение. Прежде дамы от литературы писали о том, что их коллеги-мужчины полагали желанным для юных девушек. Теперь девушки пишут о том, чего они хотят в действительности».
В семье Франсуазы Саган никто не обращал внимания на то, что младшая дочка пытается что-то писать. «Кики, — говорит Мари Куарэ, — читала мне рассказы, которые она отсылала в журналы. Ни один не был опубликован, но я отметила, что у моей дочери богатое воображение. В четырнадцать лет она начала пьесу. Сюжет был забавный: женщина, обиженная своим любовником, решает выйти замуж. Но ее муж, хирург, начинает рассказывать в деталях за столом о проведенных операциях. Она испытывает отвращение и покидает нового мужа ради прежнего любовника». В один прекрасный день Франсуаза сообщила матери: «Знаешь, я написала книгу!» Никакой реакции. «Я абсолютно не придала этому значения», — вспоминает Мари Куарэ. И не от равнодушия — она всегда производила впечатление особы, занятой исключительно собой, как кокетливые и непосредственные женщины в некоторых американских комедиях.
Их очаровательные реплики часто выражают несоответствие кажущегося и реального. По этому поводу Жан-Поль Фор[112], один из людей, очень значимых в жизни Франсуазы, рассказывает такую историю: «В то время у Франсуазы, жившей на улице Виллерсексель, на седьмом этаже, жила птичка. Мы разговаривали с адвокатом Роландом Дюма[113], которого я хотел ей представить и который впоследствии стал ее защитником, когда появились ее родители. В этот момент птичка подала голос, который оказался похож на детский лепет. “О! У Кики ребенок!” — воскликнула Мари Куарэ, а ее муж тут же подхватил: “Быть не может — я вам точно говорю: наша дочь никогда бы не сделала ребенка, не предупредив нас”».
Это замечание Пьера Куарэ говорит о том, насколько у Франсуазы были близкие и доверительные отношения с родителями, какое взаимопонимание царило в этой семье.
«Они всегда уважали мою свободу действий и мыслей, — объясняет Франсуаза Саган. — Когда мне было три, четыре года, я брала книгу и проводила часы, сидя на стуле и разглядывая ее, повернув наоборот, и каждый раз вежливо спрашивала у мамы, для меня ли это. Она мне говорила: “Да, да, ты можешь читать”»[114].
Позднее родители убрали из библиотеки книги, которые считали слишком откровенными. Однако они все же опасались, как бы Кики их не раздобыла.
Она радовалась всему, что попадало ей в руки. Кокто, Колетт, Сартр, Камю, Превер, русские романисты, которых хвалил Мальро, «Шабаш» Мориса Сакса[115] и «Страница жизни», автобиография музыканта-джазиста Мецца Мецц-рова. К этому списку стоит добавить также Стендаля и детективы. Самое сильное впечатление на нее произвели[116]: «Яства земные» Андре Жида, прочитанные в тринадцать лет, «Бунтующий человек» Альбера Камю — в четырнадцать, «Озарения» Артюра Рэмбо — в шестнадцать. И, конечно, Пруст, который, по ее словам, научил ее всему.
Мадемуазель никто
— Но кто же вы?
— Никто, — ответила Франсуаза Куарэ. Жаклин Одри только что заметила совсем молоденькую девушку, которая последовала за ней тайком во время съемок ее фильма «За закрытыми дверями» по Сартру. Так Кики ухитрилась проникнуть в студию «Билланкур» на съемочную площадку, где после полудня в октябрьский день 1953 года Одри, снявшая «Жижи», работала с Даниэль Делорм и Жаком Дюби.
Маленькая племянница президента Третьей Республики, Гастона Думерга[117], Жаклин Одри была одной из тех редких женщин-режиссеров, которые имели успех. Благодаря своей сестре Колетт Одри, преподавательнице филологии в лицее «Мольер», которая участвовала в создании «Тан модерн», она посещала собрания экзистенциалистов. Ее кинематографические версии романов Колетт и дружба с Жан-Полем Сартром и Симоной де Бовуар притягивали Франсуазу, жадно впитывавшую любую новую интеллектуальную информацию.
За жутким декором комнаты отеля из пьесы Сартра «За закрытыми дверями» она видела другую вселенную, родственную ей. Притаившись в студии, она наблюдала за развитием событий, когда один из участников съемки заметил ее: «Разве вы не знаете, что находиться на площадке во время съемок запрещено? Ладно, оставайтесь, где стоите, у нас нет времени».
В сорок пять лет «мадам»[118] французского кино, в замшевой куртке и коричневых брюках из габардина, курящая «Плэер сюр Плэер», сохранила неуловимый шарм, имевший источником одновременно ее хрупкость маленькой зрелой женщины и удивительную живость ума. В глубине души «мадемуазель Никто», как она назвала Франсуазу, напомнила ей ее собственную молодость этим образом настоящей бестии, который она тоже любила, когда одевалась в красную кожу и называла себя «хитрой лисичкой».
Воспользовавшись перерывом, Жаклин Одри обратилась к девушке, вызвавшей у нее симпатию своим лукавым и проницательным взглядом. «Вы собираетесь заниматься журналистикой?» — «Нет, вовсе нет, я студентка. Я только хотела посмотреть, как делается фильм». — «Хорошо, — заключила Одри, — приходите, когда хотите, только не мешайтесь. Будьте внимательны, рабочие не любят, когда у них вертятся под ногами…»
На следующий день Франсуаза вернулась на съемочную площадку, на этот раз более уверенно, под шепоток съемочной группы, которая сочла, что это протеже «мадам». Жаклин Одри в самом деле приглашала ее несколько раз, они вместе завтракали, и между режиссером с серебристыми волосами и студенткой с повадками опрятной домашней кошечки установились дружеские отношения. Меньше всего озабоченная провалом на экзамене по пропедевтике, Кики думала только о своем романе и поэме Элюара «Сама жизнь», в которой есть ностальгические строки:
Поделиться книгой: