Франсуаза Саган

Тратя не считая, Франсуаза взяла за правило подписывать любой счет своим именем, часто даже не утруждая себя собственно подписью. Ей случалось иногда оплачивать явные излишества. Получив однажды требование выплатить огромную сумму от владельца ночного клуба, который даже не захотел выяснить, брала ли она на себя расходы своих друзей, Франсуаза отказалась платить. Ее защищала мадам Франсуаза Жибо, парижский адвокат, биограф Селина, и Франсуаза выиграла процесс, который возбудил неосмотрительный истец.

Ее щедрость по отношению к «своему кругу», однако, осталась прежней, вероятно, из-за обостренного чувства милосердия. Ей хотелось, чтобы люди видели все с хорошей стороны и не обращали внимания на неприятности.

«Она может показаться безумной оптимисткой, — вспоминает Моника Гонтье, оказавшаяся рядом с Франсуазой благодаря Бернару Франку: — Однажды в дождливый день в Сен-Тропе она решила вести себя так, будто погода была хорошей. Мы отправились на пляж и пообедали под зонтиками в клубе “55”. Доказательством ее душевной доброты может служить записка, которую она написала мне много лет спустя, когда я переживала сильный упадок душевных сил. Это было 6 марта 1972 года: “Я, нижеподписавшаяся Франсуаза Саган, подтверждаю, что Моника Паглиеро придет в себя через два месяца от нижеследующей даты”».

«Она интриговала нас своей двойственностью — детскостью, сквозь которую пробивалась женская природа, — замечает Анабелла Бюффе. — Она была одновременно представительницей буржуазии семнадцатого округа Парижа и маленькой крепкой крестьянкой из Ло, она изящно чередовала свои открытия в области запретного с невинными интеллектуальными удовольствиями». Жан-Поль Фор, который сыграл такую значительную роль в жизни Франсуазы Саган, познакомился с ней через Анабеллу, манекенщицу и танцовщицу, чья свадьба с Бернаром Бюффе[159] стала сенсацией. Они были представлены друг другу фотографом «Жур де Франс» Люком Фурнолем в мае 1958 года в порту Сен-Тропе. Обоим показалось в эту секунду, что они созданы друг для друга.

Пораженный Жан-Поль Фор, встречавшийся тогда с Анабеллой, влюбился с первого взгляда, но сердце не считается с разумом. Он и не предполагал, что его первая встреча с Франсуазой Саган станет историей редчайшей любви и дружбы: «Анабелла, которая постоянно мне рассказывала о своей подруге, организовала в ее честь обед. Нас было четверо или пятеро. Приехал Мишель Полак[160]. Франсуаза мне не понравилась. Я счел, что она, скорее, неприятна. А когда мы встретились следующей зимой, между нами пробежали какие-то токи, и мы поняли, что очень близки».

«Время от времени мы ездили на юг», — продолжает Жан-Поль Фор, который вел бродяжническую жизнь. Сегодня у него была одна любовница, завтра другая… Женщины, алкоголь, наркотики придавали его шумному существованию дополнительный драматизм. Этот неуравновешенный человек, подверженный меланхолии, тоске, безумию, наконец, обладал своего рода самоуверенностью. Рядом в Франсуазой Саган он чувствовал себя успокоенным. Она была глубоко одинока среди своих многочисленных друзей, но излучала любовь к жизни. Сжигающая страсть, которую он почувствовал к этой исключительно умной девушке, сослужила ему дьявольскую службу.

От людских глаз их скрывали горячие ночи в Сен-Тропе, в которые они совершали всевозможные глупости и предавались сладострастию. Для Франсуазы и Жан-Поля это было царство свободы, радости, дружбы. Дом романистки, где собирается вся компания, расположен в местечке Байи де Сюффрен с рядами высоких домов над портом, серых или цвета охры. За ними вился лабиринт узких и извилистых улочек, по которым бродили тощие кошки. Каждый день кто-нибудь приезжал, и всех приходилось устраивать.

Такое тесное соседство дало повод написать Александру Астрюку так: «Я не любил эту атмосферу, где смешивались оцепенение и волнение, эти бесконечные изматывающие ссоры и примирения, разобранные и никогда не убираемые кровати, где спали разнообразные посетители, пребывавшие в невероятной последовательности, для меня необъяснимой, все это напоминало отель, где останавливаются по преимуществу на ночь. Самым удивительным для меня было это горячечное безразличие, своего рода гнетущая скука, искусно поддерживаемая маленькими глотками алкоголя и большими глотками дрожи: впереди смерть, на авто, несущихся прямо в ад»[161].

В сознании всех этих людей утверждалась «Легенда Саган», и главная виновница происходящего ничего с этим не могла поделать. Она зарабатывает много денег, ей хочется их тратить. Она любит праздник, она хочет, чтобы в нем поучаствовали ее друзья. Зачем бороться против общественного мнения, которое основывается на доступной информации. Было подсчитано, что «Здравствуй, грусть!» принесла своему автору 11 кг 400 г вырезок из прессы. Франсуаза сохранила только три, которые, по ее мнению, отражают истину. Одна из истин была услышана журналистом «Пари-Матч» Жаком Борже от самой Франсуазы во время пьяной ночи в Сен-Тропе. Но на следующий день он уже ничего не помнил: все растворилось вместе с винными парами.

Друг Бернар

«Тебе нужно познакомиться с моей подружкой из Сорбонны», — заявила Флоранс Мальро Франсуа Нурисье[162], с которым познакомилась на занятиях по пропедевтике. В 1951 году, когда ему было двадцать три года, он опубликовал свой первый роман «Серая вода», название которого было позаимствовано из «Эпиталамы», романа Жака Шардона[163]. Удачно войдя в литературный мир, он легко нашел общий язык с Франсуазой Саган, особенно если учесть, что он знал наизусть целые страницы из Мальро и Сартра.

Возможно, Фло надеялась, что Франсуа Нурисье заинтересуется рукописью «Здравствуй, грусть!», так как он только что был назначен генеральным директором издательской компании «Деноэль». Сегодня академик и лауреат Гонкуровской премии говорит, что размышлял не слишком долго: «Когда она мне сказала: “Слушай, Франсуаза написала роман”, я посоветовал ей отдать роман своей матери. Спустя пятнадцать дней Клара Мальро сообщила мне, что она просмотрела рукопись бегло, так как в ней много опечаток. Я ответил: “А… Ну ладно”, — и больше романом не интересовался». Но это не помешало ему быть одним из верных ее соратников и сохранить самые радужные воспоминания о молодых годах, проведенных вместе, — о встречах на площадке «Клозери де Лила» или танцевальных вечеринках.

Жак Шардон, который внушил ей надежду на успех, отреагировал на появление романа «Здравствуй, грусть!» следующим образом: «Я прочел на этой неделе роман Франсуазы Саган. Эта девушка хорошего происхождения — из плеяды великих писателей. Ошибки здесь быть не может, это видно, как виден цвет глаз, оттенок кожи; это заставляет сильнее биться сердце. Талант — вещь совершенно уникальная, во всех отношениях блистательная, сияющая, живая, девственная. Талант можно любить или оставаться к нему равнодушным. Если уж талант любят, то безмерно. Эта любовь — суровый приговор.

Эта девушка одарена всем, кроме одного, того, что требует от автора большего жизненного опыта. Когда по ходу действия происходит какое-то событие, мы чувствуем, что она растеряна. Оно плохо вписывается в жизнь, оно иной природы, чем череда жизненных событий; ей очень тяжело создать жизнеподобие в тексте: здесь нужна большая ловкость»[164]. Франсуаза Саган, у которой не было привычки перечитывать свои произведения, перелистывала иногда «Здравствуй, грусть!». «Это просто хорошо выдуманная история!» — заключает она, сразу замечая глупости и ляпы, которые не бросились в глаза Жаку Шардону.

Ее друг Бернар Франк, писатель, который очень хорошо ее понимал, познакомился с романом, когда еще ничего не знал о его авторе. «Это было в солнечный полдень, в квартире моих родителей, на улице Ваграм, близ бульвара Малешерб. Жерар Мург, державший небольшую книжную лавку “Эссе”, расположенную неподалеку, предложил мне эту книгу. Я прочел ее так быстро, как читают детективы, и нашел, что это неплохо, но скандала не вызовет». Бернар Франк был демонстративно дерзок и амбициозен, словно у него были на то основания. Его любимым занятием было пускать шпильки в адрес литературных знаменитостей, за исключением Сартра, который принял его в «Тан модерн». Его знаменитая статья «Ворчуны и гусары» появилась там в декабре 1952 года. Его эссе «Универсальная география» и большой роман «Крысы», опубликованный в 1953 году, сделали его мессией молодых блистательных мегаломанов.

Жан-Эдерн Галлие[165] попадает на улицу Ваграм благодаря посредничеству их общего друга Франсуа Мишеля[166]. «Когда он стал посещать Саган, я подумал, что он стремится приобщиться к Делли[167] и иже с ними, потом я его не видел», — объясняет он[168]. Но литературный мир узок. Бернар Франк, к примеру, встретил Франсуазу Саган на коктейле в издательстве «Деноэль» на улице Амели. Это было в мае 1954 года, почти сразу после присуждения Премии критиков.

Овеянная свежестью своей едва родившейся славы, юная романистка поддалась шарму этого «необыкновенно умного», как напишет Франсуа Нурисье в «Экспресс», двадцатичетырехлетнего паренька. Представила их друг другу Флоранс Мальро. «Я помню ее аккуратные движения, вежливость во всем, — рассказывает Бернар Франк, который спросил ее, есть ли у нее машина. — Было неподходящее время для поиска такси, и я надеялся, что Франсуаза меня подвезет. Я был слишком тщеславен, чтобы проявить чувствительность к ее успеху, но восхитился тому, как она водит в свои восемнадцать. Для меня, который водить не умел и так и не научился, это было особым шиком — достаточно известная молодая женщина оказалась в роли моего собственного шофера. Напустив на себя необыкновенно милый и опечаленный вид, с которым она обыкновенно разговаривала с таперами, она выразила сожаление, посетовав на недавно случившуюся небольшую аварию».

Франсуаза Саган прочла статью в «Тан модерн», где Бернар Франк окрестил своих молодых современников «гусарами» (Блондэн, Нимье[169], Лоран[170], Деон, Марсо) по названию романа Роже Нимье «Гусар в голубом». Это обозначение должно было провести черту между писателями нового поколения и старой школой, олицетворяемой в значительной степени Морисом Баррэ[171], «этим огромным исхудавшим вороном», склонным к позерству и любителем сценических эффектов. В конце статьи Франк ругал Мальро, который, по его словам, «с безумным взглядом вопит в зале Плейель». Бесцеремонность по отношению к автору «Условий человеческого существования» смущала Франсуазу, и потребовалось время, чтобы она привыкла к насмешливому тону этого вдохновенного молодого человека.

Бернар Франк сам решает возобновить знакомство с Франсуазой Саган, прочтя статью в «Пари-Матч» о каникулах в Оссегоре. Желая снова издавать «Ревю Бланш», который некогда выпускал Леон Блюм, он понимает, что неплохо было бы привлечь к сотрудничеству Франсуазу. К тому же из статьи он с удивлением узнает, что они провели каникулы в двадцати километрах друг от друга. Под воздействием нахлынувших чувств, страдая от одиночества, он принялся сожалеть о том, что не навестил свою соседку. «Я немного пофантазировал, — говорит он. — В любом случае, она мне напомнила по телефону о нашей встрече на коктейле в “Деноэль”. Я ей предложил дать свои тексты, или, что было бы еще более желательно, дать согласие на сотрудничество. Она сразу же согласилась и приехала обсуждать проект ко мне на улицу Ваграм».

Как бы ни был невозмутим Бернар Франк, даже он удивлялся этой худенькой девушке, ставшей знаменитой с первой книги и водившей «ягуар». Она предложила ему спуститься посмотреть на свою машину, припаркованную около отеля. «Мы прокатились. Я ее проводил к другу, у которого в Нелли был собственный отель», — говорит Бернар. Рядом с Франсуазой, искусно и свободно управлявшей автомобилем, жизнь казалась веселой, случиться могло все, что угодно, и все, что угодно, могло уладиться. «У меня было впечатление, что она отчаянно старалась не соскучиться». Это соответствовало его собственной философии, о которой можно судить по фразе из «Кипучего века»: «Нет нужды заставлять меня признаться в том, что самое неприятное для меня — это знать из абсолютно надежного источника, что однажды меня больше не будет».

Проект обновления «Ревю Бланш» окончательно провалился из-за издателя Жан-Клода Фаскеля. «Проект был зарублен Ги Шеллером, игравшим заметную роль в “Ашетт”, который, явно чтобы утешить Саган, женился на ней два года спустя», — утверждает Бернар Франк в «Плате». Как ни была Франсуаза расстроена неудачей проекта, она могла утешаться тем, что приобрела настоящего друга и что была по-настоящему увлечена идеей участия в этом предприятии.

Сильная привязанность, которая навек связала Франсуазу Саган и Бернара Франка, расцвела на почве взаимного восхищения. Она продлилась больше четверти века, и даже теперь, когда времена изменились, их объединяет молчаливый тайный сговор. После появления «Платы» она так высказалась о человеке, который был с нею и в горе, и в радости: «Вот человек, который не уважает ничего, ни с чем не соглашается, ни перед чем не преклоняется, кроме своей страсти к литературе, образованности и приверженности к худшему. Бернар Франк — единственный писатель из тех, кого я знаю, который постоянно подвергается критическим нападкам — это забавно и жестоко одновременно. Но в каждой из его книг есть несколько персонажей, которые могли бы принести ему успех. Даже для случайных критиков он представлял собой редкое явление, которое нельзя было не признать уникальным, рассматривая его в ряду собратьев по перу»[172].

Но этот уникальный писатель, на ее взгляд, был бы очень плохим мужем. «Бернар, — говорит она, — собственник, ревнив и авторитарен». После чего Франсуаза прибавляет: «Пусть лучше мои мужья и друзья сами на нем женятся». Это было перед их разлукой, когда Бернар в конце концов женился на журналистке из «Пари-Матч» Клодине Вернье-Паллие, дочери французского посланника в Вашингтоне.

Степная крыса, зябнущий крот — образы, которые он чаще всего принимал в отношениях с Саган, городской интеллигентной мышке, нашел, против всякого ожидания, и кров, и любящее сердце. И, чтобы поддержать пламя семейного очага, развил бурную деятельность в прессе, сначала в качестве хроникера в «Матэн», затем в «Монд»[173], о котором неожиданно сказал несколько добрых слов в одном интервью[174]: «Это наша единственная газета. Жида как-то спросили, кто является самым великим поэтом Франции, на что он ответил: “Увы, Виктор Гюго”. Увы, или нет, но “Монд” — самая крупная газета Франции».

Его собеседница, журналистка и писательница Анник Желль, под конец встречи спросила: «Как бы вы охарактеризовали себя?» Ответ Бернара Франка: «Человек, который в двадцать лет счел, что нашел себя в литературе, которого безумные годы выбили из колеи, но который вновь обрел свой путь и понял, что это не имело большого значения».

Дети века

«Она в самом деле мила, эта малышка». Ее еще и отлично упаковали. Жорж Бельмон, главный редактор «Пари-Матч», пожелал видеть у себя в редакции, на улице Пьер-Шаррон, молодую незнакомку, которую к нему направила Иветта Бессис. Пресс-атташе Жюйара, упиравшей на малолетство Франсуазы, удалось заинтересовать журналиста, всегда готового ухватиться за сенсацию, особенно в области литературной жизни. Статья появилась в начале раздела «Женщины и мужчины» под названием «Роман “Здравствуй, грусть!” открыл восемнадцатилетнюю Колетт»[175]. Маленькая фотография Франсуазы за печатной машинкой была помещена рядом с текстом в тридцать четыре строки, заканчивавшимся пламенной похвалой: «Родилась исключительная романистка, быть может, новая Колетт, судя по ранней зрелости ее романа».

В 1954 году еженедельник Жана Прувоста[176] приобрел международную известность, которая поставила его почти на уровень с журналом «Лайф», его американским аналогом. Франсуаза Саган не ожидала подобной рекламы, тем более что предложение Мишеля Деона опубликовать ее интервью в журнале отвергли. Но в редакции часто действуют по настроению, и несколько позже Жорж Бельмон выпускает эту статью, а в июле Деон делает репортаж о Франсуазе и ее каникулах на баскском берегу. Сравнение с Колетт — лишь способ привлечь внимание, поскольку с литературной точки зрения они не схожи.

Но в момент выхода «Здравствуй, грусть!» пресса нуждается в ориентирах, чтобы высказать свое мнение. Кстати, нечто подобное предвидел месье Кальве, преподаватель словесности в школе «Гаттемер». Его коллега, которая вела уроки математики, высказала в радиопередаче[177] свое отношение к лучшей ученице: «Пропустите ее к доске почета, прошу, она отмечена свыше, я в этом уверена. Она станет новой Колетт».

И та и другая рано написали свои первые романы, и многими чертами (например, любовь к природе и животным, тонкий писательский дар, независимость мысли) писательницы походили друг на друга. Однако Франсуаза Саган очень далека от Колетт с ее пышным стилем, который перестает быть вычурным лишь в угоду точности. «Ее первая книга повергла критиков в недоумение и заставила их признать, что ее выгодно отличает родство с автором “Клодины”, — замечает Жорж Гурдэн[178]. — Однако ничего подобного нет… В противоположность Колетт, она не распахивает ставни в спальне, где дремлют, обнявшись, любовники, чтобы впустить в комнату солнечный свет, ветер, ароматы сада, запахи соседнего леса».

Романы Франсуазы Саган призваны выразить то, что нас действительно трогает. И если уж устанавливать литературные параллели, то скорее в голову придет Альфред де Мюссе[179]. Их объединяет общность сознания и удивительное стилистическое сходство. В предисловии к переписке Жорж Санд[180] и Альфреда Мюссе[181] Франсуаза говорит о своем отношении к поэту:

«Я в тысячу раз больше люблю изменчивого, беспокойного, сумасшедшего, бесшабашного, пьяного, яростного, все преувеличивающего, инфантильного, отчаявшегося Мюссе, чем мудрую, предприимчивую, добрую, сердечную, милосердную и старательную Санд. Я отдала бы все ее произведения за одну его пьесу: в Мюссе есть какая-то благодать, безнадежность, легкость, порыв, непринужденность, которые меня будут восхищать всегда в тысячу раз больше, чем ум, рассудочность и мирная поэтика Санд…»

Однако образ «доброй дамы из Ногана» перекликается в чем-то с ее собственным, и это сходство позволило ее друзьям, приезжавшим к ней в Нормандию, звать ее «доброй дамой из Онфлера», а ей писать о Жорж Санд по отношению к Мюссе: «Она страдала от любви, она страдала от дружбы, она страдала от уважения, она страдала от всего, что я люблю и чем восхищаюсь, а он страдал от того, чего я боюсь и презираю, но иногда ощущаю»[182].

Их болезненные отношения нашли отражение в романах Саган: время неумолимо, и чувства персонажей ослабевают. Возьмем, к примеру, ее третий роман «Через месяц, через год», название которого позаимствовано из «Береники» Расина: «Что будет с нами через месяц, через год, коль за морями жизнь без вас полна невзгод…»[183]Случай, желание, амбиции, жалость заставляют двигаться этих несчастных марионеток. На вечере у Малиграсов Жозе, стоящая рядом с Бернаром, смотрит на Жака: «Однажды вы его разлюбите, — тихо произнес он, — и я вас тоже наверняка разлюблю. Мы вновь будем одиноки, и все будет, как прежде. Позади останется еще год.

— Я знаю, — сказала она.

Она украдкой нашла его руку и сжала, не поворачивая к нему головы.

— Жозе, — сказал он, — это невыносимо. В чем мы все провинились?.. Что с нами произошло?.. Что все это значит?

— Не стоит задумываться об этом, — нежно произнесла она, — иначе можно сойти с ума»[184].

Такова безнадежная, но не жалостливая философия этих «детей века». Персонажи Жорж Санд и Мюссе создавали много шума и проклинали богов; герои Саган констатируют без горечи, не стараясь защититься, неизбежность Времени. Этот вечер у Малиграсов напоминает утро князя Германта в «Обретенном времени» Марселя Пруста. Франсуаза Саган часто бывает на разных вечеринках и умеет наблюдать. Будь то генеральная репетиция или модный коктейль — от нее не ускользает ничего. В том числе на коктейле, данном Рене Жюйаром и совпавшем по времени с первыми неделями ее успеха. Жорж Бельмон запомнил, как она с отсутствующим выражением вглядывалась в проходивших мимо:

«Она обладала непринужденной скромностью, и ее глаза не теряли ничего, ни одной крошки от спектакля. Иронию она принимала за иронию, насмешку за насмешку. Но, Господи! Уже! Уже она была одинока! Одинока оттого, что на нее смотрели не так, как ей хотелось. Одинока оттого, что не могла дать этим людям право себя судить»[185]. Но иногда ей случалось встретить незнакомца, с которым ей хотелось дружить. Так, в «Галлимаре» в конце сентября 1955 года она заметила молодого американского студента Гальвэя Киннеля. Живя в Париже в течение полутора месяцев, будущий лауреат поэтической премии Пулитцера[186] получал стипендию и работал над переводом Франсуа Вийона[187]:

«Меня попросил сопровождать его к Галлимару мой друг, французский журналист. Там была вечеринка на открытом воздухе по случаю приезда Уильяма Фолкнера. Перед буфетами толпились сотни приглашенных. Там была вся литературная элита Франции. Альбер Камю, которому я немного помог в качестве переводчика во время его разговора с Фолкнером, был несколько смущен и сказал, перефразируя его “Реквием по монахине”: “Я фермер, я не интеллектуал”. В этой толпе Франсуаза олицетворяла неожиданную свежесть. В ней была чистота, которая сразу же произвела на меня сильное впечатление. Когда я заговорил с ней, я не знал, что это новый Радиге, которого только что открыла Америка.

Мы тут же почувствовали внутреннюю общность. Франсуаза попросила меня позвонить ей в день, когда она предполагала закончить свой новый роман[188]. Это был ответ профессионала, и это особенно меня поразило. Потом она пригласила меня поехать в Сен-Тропе в ее “ягуаре”. Так как я не мог отправиться немедленно, мне пришлось присоединиться к компании позднее. До Лазурного Берега я добирался автостопом».

Для молодого Гальвэя встреча с Франсуазой Саган повлекла большие изменения в жизни. Он родился в Новой Англии, получил суровое пуританское воспитание, живет в Париже в крохотной комнате и вынужден экономить на всем. И вдруг оказывается в среде беззаботных и жизнерадостных людей, где благодаря доброй фее Франсуазе невозможное обретает все более отчетливые горизонты. «Франсуаза царила в этой компании. Ее личная свобода стала нашей. Было достаточно, чтобы она сказала: “Вечером мы едем в Швейцарию или в Италию”, чтобы мы собрались и отправились. Для меня, человека, вышедшего из среды, где придерживались суровых нравов, это было просто поразительно. Все это на меня очень сильно повлияло, и тогда у меня открылся дар понимать многие вещи».

Гальвэй Киннель с простодушием смотрит на всех этих юношей и девушек, которые так нетерпеливо рвутся жить. Время принадлежит им. Сен-Тропе оглашен смехом поколения, которое пытается забыть о пустоте существования. Франсуаза Саган олицетворяет страсть этих детей века, опьяняющих себя до глухоты, до головокружения. В тот же год хрупкая и блистательная Брижит Бардо стала легендой благодаря фильму «И Бог создал женщину…», первые кадры которого были сняты на пляже бухты Канебьер.

На пляже «Салин», рядом с судоверфью, Франсуаза случайно встретилась со страстной Джульеттой, дикаркой из фильма Роже Вадима. Романистка и актриса выгуливали там своих собак. Первая — немецкую овчарку по кличке Попов, вторая — Клоуна, черного кокера. Молодые дамы поприветствовали друг друга и обменялись несколькими фразами. «Она весьма сдержанна и какие у нее красивые волосы!» — скажет Франсуаза. Брижит прочла «Здравствуй, грусть!» и отметила выдающийся ум автора, ее впечатление было таким: «Она вся в завитушках, даже ее мысли».

Несмотря на эту взаимную симпатию, они так и не сойдутся. Ни Франсуаза, ни Брижит не испытывали желания поддерживать более тесные отношения. Они встречались иногда у общих знакомых, но никогда не стремились видеться чаще. Случай несколько раз сводил их в Сен-Тропе или Париже. Тем не менее Брижит Бардо пригласила Франсуазу Саган на свое сорокалетие, отмечавшееся в клубе «55», на пляже «Пампелон», где впервые летом 1964 года родилась мода обнажать грудь. Десять лет спустя скандальный пляж вновь обрел покой. Мир тогда жаждал экзотики. Это десятилетие было временем далеких путешествий, интереса ко всему азиатскому.

Кинозвезда, только что простившаяся со съемочной площадкой, собрала в этот день своих друзей по Сен-Тропе. Были приглашены Пиколетта, бывшая жена Пьера Брассёра, владевшего в Гассене модным рестораном «О катр ван», архитекторы Клод Шовен и Роже Геррера, художник Винсент Ру, Франсуа Гуглиетто. Франсуазу Саган сопровождал ее второй муж Боб Вестхоф, с которым она только что развелась, но еще не успела окончательно разойтись, и подруга Франсуаза Жанмэр. Сияющая Брижит Бардо появилась в обществе Лорена Верже, своего тогдашнего шевалье. Сорок погасших свечей именинного торта символизировали погасший свет рампы и софитов феноменальной артистической карьеры.

В честь этого события Франсуаза приняла участие в создании фотоальбома Гислена Дюссарта, посвященного его приятельнице[189].

«В 1954 году, — пишет она, — нужно было быть добродетельной, и Бардо такой не была. В 1975-м — беспутной, такой Бардо тоже никогда не была. Она не знала ни той, ни другой крайности. Как всякое разумное существо, она не имела ничего общего с христианской цивилизацией и ее запретами и одновременно — с ее деструкцией и ненавистью к этим запретам. Брижит — это женщина, которая хорошо себя чувствовала в теплой воде Средиземноморья на протяжении двадцати лет и продолжает все так же хорошо там себя чувствовать. Это также женщина, которая любит, когда обретенные мужчины и потерянные собаки кладут ей голову на плечо. Это женщина, которая всегда была и остается ослепленной кинокамерой в буквальном смысле: “слепить глаза невыносимой для них вспышкой”.

Она дитя своей судьбы, озаренной фотовспышками, населенной звездами и редкими животными, но еще в большей степени она обязана своей жизнью инстинкту самки, от природы удивительно свободной в своих побуждениях…»

Этот «исторический» день рождения станет также для Франсуазы Саган и Брижит Бардо днем серьезного разговора. Еженедельник «Жур де Франс»[190] дал романистке задание интервьюировать знакомую по Сен-Тропе, с которой она до сих пор обменивалась лишь улыбками, короткими приветствиями, незначащими фразами. Их беседа очень скоро стала носить дружеский характер. Перескакивая с одного на другое, они обнаружили между собой много точек соприкосновения, что позволило Франсуазе сказать:

«Это забавно, мы одинаково судим о стольких вещах… На самом деле мы обе ужасно разумные… Может, потому, что мы получили буржуазное воспитание?»

«Это правда, — отвечает Брижит. — Я знаю, что я трезво смотрю на вещи. Иногда я говорю себе, что эта простота немного смешна, несовременна, но делать нечего, я такая. Признаюсь, я не понимаю: зачем разрушать себя постепенно? Лучше сразу покончить с собой. Наркотики — это медленная смерть, тотальное рабство, а я вообще не выношу быть рабой чего бы то ни было, кроме любви… Я дорожу любовью человека, которого люблю.

— Я тоже… Уже сорок, да?

— Да, и в сорок всё вот так!

— Сорок после сорока…

— И это не мешает любить жизнь: бокал, глоток красного вина. Вещи, о которых даже не хочется говорить, так они просты».

В том же духе и с той же откровенностью кинозвезда и писательница обсудили другие вопросы, в том числе и личные. «А ты помнишь плохое? — спрашивает Франсуаза.

— Нет, к счастью нет, — говорит Брижит. — Ну смотри, например, я расстаюсь с мужчиной или мой приятель бросает меня или исчезает, ну что ж, я всегда вспоминаю приятные моменты, пережитые с ним. Больше ничего.

— Избирательная память. Оптимистично. Кстати, а как ты прекращаешь отношения? Я всегда расстаюсь в “Липп”.

— Это снобизм!

— Нисколько. Я очень романтична. Когда ты заходишь в “Липп”, слева есть столик, который…

— Так значит, если ты идешь обедать в “Липп” с каким-нибудь Жюлем, он должен себя спросить: “Что же она мне сейчас скажет?”

— Да нет, я и просто так туда хожу обедать… Ну так вот, ты устраиваешься за этим столиком и начинаешь разговор. Ты нервничаешь, но мимо проходят люди, говорят: “Здравствуйте!”, “Как дела?”, что-нибудь подобное. Это отвлекает от темы, и все происходит без драм. Я в таких случаях всегда боюсь. А ты?

— Я ужасно боюсь. Я терпеть не могу расставаний, я думаю, что такого вообще не должно было бы существовать. Это грустно, противно. Только без этого!..»

У Франсуазы Саган не было привычки расставаться за столиком ресторанчика «Липп», когда проходящие люди своими приветствиями разряжают обстановку и смягчают шок. Она вспоминает, например, как рассталась с мужчиной у дверей его дома на улице Драгон в Париже и никогда больше с ним не встречалась. В чем была его вина?

«Просто в том, — говорит она, — что он жил на пятом этаже в доме без лифта! Конечно, это прихоть, но я себе сказала: “Господи, да это будет настоящий ад, если я влюблюсь в этого человека”. Каждый раз подниматься так высоко… какой кошмар!»

Путешествия и репортажи

Приехав к первому снегу в Межев с компанией друзей, Франсуаза получила телеграмму от издательства «Жюйар». Пресс-атташе Иветта Бессис телеграфировала: «Просьба срочно вернуться в Париж для интервью журналу “Лайф”. Прибыли журналисты. Ваше присутствие необходимо». Автор романа «Здравствуй, грусть!», которая только что провела замечательный день, катаясь на лыжах в Монт д’Арбуа, ограничилась следующим ответом: «У меня каникулы. Бесполезно зарабатывать деньги, если невозможно их тратить».

Несмотря на этот протест, Франсуаза, не склонная к слепому подчинению, делала порой то, что ей говорили. «Очаровательный монстр», о котором говорил Франсуа Мориак, заинтриговал американскую прессу. За океаном ее называли «Мадемуазель Тристес»[191]. В апреле 1955 года вместе со своей сестрой Сюзанной она поднялась на борт «Супер Констеллясьон», взявшего курс из Орли на нью-йоркский аэропорт Айдлевайлд. Путешествие с остановкой в Кандере, на острове Новая Земля, продлилось шестнадцать часов сорок пять минут.

Несмотря на утренний час, Елена Гордон-Лазарева в сопровождении Ги Шеллера приехала ее встретить у трапа самолета.

Осенью 1954 года она уже отправляла Франсуазу на Средний Восток делать репортаж для декабрьских номеров «Эль». Франсуаза Саган в ореоле своей едва родившейся славы переживала тогда роман с фотографом Филиппом Шарпентье. Этот высокий блондин, который часто впадал в угрюмое настроение и обладал живым воображением, сопровождал ее через Иерусалим, Дамаск, Бейрут и Багдад. Это путешествие навело бы на них тоску, если бы не ощущение, что это своего рода каникулы. Из Ливана Франсуаза написала Веронике Кампьон:

«Эта страна в самом деле потерянная. Кажется, что ты в Эстереле… Филипп пьет больше меня, ест тоже больше, но ненамного, водит быстрее меня “плимут”, который мы арендовали. Он очень милый и нежный. Ему двадцать четыре года, и он издевается над литературой. Саган далеко. Я купаюсь и катаюсь на водных лыжах (теперь очень хорошо), утром мы фотографируем кедры, после полудня ослов, вечером пьем, танцуем, носимся по дорогам, как здешняя пресыщенная молодежь. Все это чудесно…»

Елена Лазарева была весьма разочарована последовавшим в итоге посредственным результатом. Франсуаза и Филипп были заняты более интересными вещами, чем наблюдения за жизнью стран, через которые пролегал их путь! Журналисты, приехавшие расспросить чудо-писательницу о путешествии, остались внакладе.

«Первое, что я увидела — внешние образы, — говорит она, — потом я попыталась почувствовать человеческие взаимоотношения, но за такой короткий срок это невозможно».

Но Нью-Йорком Елена Лазарева осталась довольна. Журналисты забросали гостью вопросами:

— Что вы думаете об американских мужчинах?

— Подождите, я только что приехала!

— Вы пережили все любовные сцены, которые описаны в вашей книге?

— Если бы все писали только о лично пережитом, ни один романист не описывал бы смерть.

Ее меткие замечания, чувство юмора быстро снискали ей симпатию прессы. Один из корреспондентов «Франс-суар»[192] Даниэль Моргэн, живший на 89-й улице, между Парк-авеню и Мэдисон-авеню, организовал в ее честь пати и пригласил в Гарлем, воспользовавшись своими хорошими отношениями с чернокожей певицей Эдной Мае Робинсон, женой великого чемпиона по боксу Рэя Сюгара Робинсона.

Франсуаза Саган танцует буги-вуги и мамбу в «Палас», огромном задымленном дансинге, рассчитанном на пять тысяч человек. Ги Шеллер ведет ее в джаз-клуб «Смол Парадиз», где музыка заставляет ее сладостно трепетать. Ее наперебой приглашают на коктейль. На знаменитом благотворительном балу «Эйприл ин Пэрис», который прошел в «Вальдорф-Астории», самом большом отеле мира, она появилась в платье из белого кружева. Постоянно осаждаемая журналистами, девятнадцатилетняя романистка удивила их на этот раз определением, которое она дала замужеству: «Свадьба — это в некотором роде конец каникул».

На следующий же день эту фразу подхватила пресса, а сердцеед Ги Шеллер, с улыбкой прочитавший ее утром, тогда понятия не имел, насколько тесно однажды коснется его это соображение. Пока он предпочитал легкий флирт, не обременяя себя заботами о будущем. Он с удовольствием играл роль кавалера хорошеньких женщин, например актрисы, снявшейся в фильме «Кармен Джонс», Дороти Дандридж, певшей тогда в ночном клубе, расположенном на 14-м этаже «Вальдорф-Астория».

В этом огромном отеле, настоящем маленьком городе, консул Франции граф Лагард дал парадный обед в честь Франсуазы Саган, в несколько дней ставшей любимицей «всего Нью-Йорка». В огромном приемном зале собралось около пятисот человек. Орсон Уэллс[193], он же Чарльз Фостер Кан, председательствовал на банкете. Волей-неволей голова пойдет кругом.

Во время десерта измученная Франсуаза сказала сестре, что хочет пойти подышать. Именно в этот момент консул решил произнести свою речь, в которой не преминул сравнить автора романа «Здравствуй, грусть!» с Колетт. «Когда он повернулся к Франсуазе, ее место было пусто, — рассказывает Сюзанна Куарэ. — Я растерялась: нужно было быстро дать объяснения этим людям. “Скажите, что она плохо себя почувствовала”, — шепнул мне консул, приглашая меня подняться. Едва я начала говорить, как зал разразился овациями. Совершенно потеряв голову, я замахала руками, чтобы предупредить недоразумение, но это оказалось бесполезно. Даже мои соседи приняли меня за Франсуазу».

Сидя у себя в номере «Отель Пьер», Франсуаза Саган беспокоилась, что же будет дальше. Приемы и интервью сменяли друг друга в совершенно безумном ритме.

«…Дни мои были расписаны до минуты, и я усердно играла роль учтивой каторжанки. Мой английский соответствовал уровню экзаменационных отметок на степень бакалавра — 7–8 баллов, а потому неизменно оставался вежливым, но бесцветным. И лишь спустя две недели я заметила, что допускаю ляпсус, постоянно присовокупляя к автографу слова, как мне казалось, любезные: “with all my sympathies”, что по-английски означает: “примите мои соболезнования”, а вовсе не “с чувством симпатии”, как я обычно выражалась, обращаясь к своим читателям-французам»[194].

На грани срыва Франсуаза Саган звонит подруге Флоранс Мальро, прося ее приехать к ней возможно скорее. «Это было что-то вроде SOS, — говорит Флоранс. — Она мне послала авиабилет. Когда я вошла в ее номер в “Отель Пьер”, она лежала на кровати свернувшись, словно маленький измученный зверек. Она попросила меня взять ее за руку. Этот город одновременно и восхищал и пугал ее».

«Нью-Йорк шокировал меня, — сказала она Даниэль Моргэн[195]. — Это необыкновенный город, который не похож ни на один другой. Живой город… настолько живой, что люди в нем кажутся мертвыми…»

В фотоальбоме, посвященном Нью-Йорку, она описала самый большой мегаполис Соединенных Штатов:

«Это созданный город. Ни один город не кажется таким совершенным, настолько неподвластным случайному. Это упорядоченное исступление. Проспекты словно вырезаны ножом, мосты одним махом кинуты через две реки, Гудзон и Эст Ривер. Прямота дорог и монотонное движение транспорта. Небоскребы, великолепные щеголи, поражающие дерзостью и спокойствием, скрещивают свои тени на склоненных головах ньюйоркцев.

За три недели был построен сорокаэтажный дом, олицетворяющий совершенное соединение многочисленных металлических конструкций. В Нью-Йорке могли бы позабавиться титаны Античности. Перешагнуть через Рокфеллер-центр, перепрыгнуть, подобно мостам, через реки, поиграть в кубики из знаменитых домов. Столько великолепных развлечений! Но титанов больше нет, есть индивидуумы ростом метр семьдесят, которые безнадежно пытаются воспользоваться созданным ими самими комфортом — автомобилями, лифтами, всеобъемлющей и сумасшедшей организацией жизни.

Это красивый город, он сияет на солнце, он давит небо поверхностью своих стен, топит в реке свои тени. Это город, который просыпается под шум машин и топот гигантской толпы пешеходов. Подобной этой картине нет: Нью-Йорк, море, лес, этот отпечаток гордости, застывший в каменных ликах-изваяниях».

Чтобы избежать стресса в этом безумном ритме, Франсуаза Саган отправится исследовать покоривший ее город в обществе жизнерадостной Флоранс Мальро. «В Гарлеме, — вспоминает Флоранс, — нас принимали за близнецов. Литературный критик “Нью-Йорк тайме”, директор рекламной службы издательства “Дюттон”, проводил нас в модные магазины».

Она посетила с Франсуазой Мексику, но не поехала во Флориду[196] на встречу с Теннесси Уильямсом[197], творчество которого романистка ценила очень высоко.

«В день моего прибытия, — расскажет Франсуаза Саган писателю Жаку Турнье[198], — Теннесси приехал ко мне в отель с одним из своих друзей, Фрэнком Мерло. За ними я заметила очень высокую женщину в бермудах, которая мне улыбалась. Меня поразили ее глаза, очень большие, красивые, голубые и блестящие. У нее был взгляд ребенка, горячий и потерянный. Она в самом деле была потерянная. Она проводила дни в лодке Теннесси или на пляже, под зонтиком…»

Эта странная женщина — Карсон Маккаллерс[199], которую сделал знаменитой ее первый роман «Сердце — одинокий охотник». После самоубийства мужа в ночь с 18 на 19 ноября 1953 года Карсон была настолько обессилена и одинока, что почувствовала дыхание смерти. Франсуаза Саган увидит ее опять несколько позже в пригороде Нью-Йорка. Флоранс Мальро, которая присутствовала при встрече, запомнила взгляд, с которым они смотрели друг на друга:

«Франко, итальянец, друг Теннесси Уильямса, переводил, но выражение их глаз, отражавших равную силу духа, было красноречивее слов». Карсон и Франсуаза поняли друг друга сразу. Казалось, это две близкие подруги, встретившиеся после долгой разлуки. Шестнадцать лет разницы в возрасте не были заметны, тем более что американская романистка выглядела младше своих лет, несмотря на перенесенные страдания.

Обеих после молниеносного успеха первой книги стали узнавать на улицах, обеим пели дифирамбы критики, и обеим была свойственна та ясность сознания, какая рождается от душевной чистоты. Во время этой встречи бремя их одиночеств сказывалось в той глубокой тоске, которая пряталась под личиной смеха, как у вечного скитальца и ночного гуляки Теннесси Уильямса.

Автор «Стеклянного зверинца», «Трамвая “Желание”», «Татуированной розы», «Кошки на раскаленной крыше», «Ночи Игуаны» также нашел с Франсуазой много общего. Когда она приехала в Кэй Вест, драматург высказался так: «Я спрашивал себя, что, если бы на следующее утро я нашел ее за своей пишущей машинкой, в экстазе с сумасшедшей скоростью набивающей новый рассказ! Так нет! На следующее утро она загорала и купалась».