Да, был

Мы все равно будем маршировать дальше,

Потому что сегодня нам принадлежит Германия,

Завтра — весь мир!.. Весь мир!

У мастерской Якоба Вольфзона хулиганы остановились. Взобравшись на пустую бочку из-под бензина, Зепп огласил четвертый пункт партийной программы: «Только представитель расы может быть гражданином, а представителем расы может быть только тот, в ком течет германская кровь, независимо от его вероисповедания. Следовательно, ни один еврей не может быть представителем расы».

С криками: «Германия, пробудись!» — новоявленные юдофобы побили стекла в домике Вольфзона и, продолжая горланить песню, промаршировали дальше по городку. С того дня дела Фрица Блашке пошли в гору. Зепповские молодчики постоянно пикетировали возле мастерской Вольфзона и нуждающихся в услугах механика-кузнеца направляли к Блашке.

…Девятого ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года, когда по Германии начались организованные правительством еврейские погромы, Зепп Блашке собственноручно застрелил старого Якоба Вольфзона, Соломона и Авраама и прикрепил первые три серебряные звездочки на свою пистолетную кобуру.

Прошло пять лет… Тогда Зепп Блашке был безвестным гауптштурмфюрером СС, его не вызывали на ответственные совещания и не принимали запросто у высокопоставленных дипломатов.

«Времена меняются, — самоуверенно разглядывая себя в зеркале, думал Зепп. — Старый Фриц может гордиться сыном, который в тридцать пять лет станет обер-группенфюрером. Не может быть, чтоб, получив кобуру с пятью золотыми звездами, Адольф не сделал красивого жеста… Воображаю, как обрадуется старик, когда я вручу ему подарок Гиммлера… Подписывая приказ, «страшный Генрих» так и сказал:

— Это в дар вашему папаше, Зепп.

РАЗМЫШЛЕНИЯ КИРМФЕЛЬДА

Комендант шталага Б-IV сидел в кабинете и, тупо уставившись на трубку одного из телефонных аппаратов, грыз ногти.

Он был встревожен телефонным разговором. Доброжелатель сообщил: «К тебе выехал «пожиратель евреев». Едет с особым заданием».

«С особым заданием? Что бы это значило? — напряженно думал Кирмфельд. — Группенфюрер СС Зепп Блашке по пустякам не поедет».

На прошлой неделе, вот так же неожиданно, Блашке приехал к фон Бергену. Походил по лагерю, среди пленных обнаружил двух евреев, ничего не сказал и уехал. А вчера бедняга фон Берген со всем штатом отправился на Восточный фронт. Месяц тому назад Блашке изволил побывать в шталаге в Эссене. Приказал выстроить военнопленных и задал провокационный вопрос: «Имеются ли претензии в связи с тем, что в отношении вас не применяются некоторые положения Гаагской конвенции? Кто хочет сказать — три шага вперед».

Из рядов вышли человек семьдесят. Блашке умчался на своем «Ганомаке». А затем последовал приказ: «Капитан Варнике не справляется с обязанностями. Пленные до сих пор не усвоили того, что на русскую сволочь никакие международные договоры о военнопленных не распространяются». Руководство шталага полетело к чертям. Его угнали на Восточный фронт. А ведь сегодня фронт не такой, каким был два года назад. И вот уже десять дней, как фрау Варнике ходит в глубоком трауре.

Кирмфельд, опустив веки, пальцами тихо барабанил по столу и перебирал в уме все, за что можно попасть в немилость к страшному «пожирателю евреев». В шталаге ни одного еврея. За это Кирмфельд готов поручиться головой. Насчет коммунистов сказать трудно. Если при вступлении в партию каждому большевику ставили бы какое-нибудь клеймо, тогда — другое дело, а сейчас, сколько ни бейся, — коммунистов нет. Приказы, инструкции и директивные циркулярные письма об обращении с русскими военнопленными, — а их полный сейф, — выполняются. Зондеркоманда не сидит сложа руки, а он, Курт Кирмфельд, никогда не забывает: «Переступивший порог шталага — обречен».

Внезапно мелькнула мысль: «Неужели оговор?»

Кирмфельд открыл глаза, чертыхнулся, рывком нажал кнопку звонка и, не глядя на поспешно вошедшего подчиненного, сказал:

— Передайте распоряжение: работы прекратить немедленно. Пленных возвратить на территорию. Колонны встречать музыкой. На марше петь песни. — Кирмфельд погрозил пальцем: — К нам выехал господин группенфюрер Блашке!

Щелкнув каблуками, дежурный вышел. Кирмфельд, откинувшись на спинку кресла, впился глазами в карту, по которой с севера на юг змеей извивалась жирная линия — линия Восточного фронта, катастрофически отползающая на запад…

Вчера, в это самое время, приехали трое в форме Ваффен СС, отрекомендовались представителями командования «Грузинского легиона» и предъявили приказ за подписью рейхсфюрера СС: «Всех советских военнопленных грузинской национальности немедленно передать в распоряжение легиона».

В шталаге оказалось двадцать семь грузин. «Представители» решили провести индивидуальную обработку каждого из них. Первым оказался великан, глядя на которого, Кирмфельд подумал: «Ну и рост… ну и силища!»

«Легионеры» с пленным разговаривали на языке, непонятном Кирмфельду. Начав мягко и вкрадчиво, один из «представителей» все больше горячился, наконец, поднял голос до крика и, размахнувшись, ударил великана по лицу. Тот ухватил обидчика за борт мундира да так рванул его, что по кабинету разлетелись пуговицы. «Легионер» выхватил пистолет. И вот тут-то Кирмфельд, кажется, допустил ошибку, просчитался. А виновата инструкция: «Никто, кроме чистокровного арийца, не имеет права уничтожать принадлежащего к низшей расе…» Сильным ударом Кирмфельд выбил пистолет из рук «легионера». Грозным «хальт!» водворил порядок и тут же принял решение: у военнопленного горячая кровь и возбужденные нервы, а в таких случаях полезна «водная процедура».

Непокорного великана увели. Представители «легиона» протестовали, требовали казни оскорбившего их, грозили пожаловаться Гиммлеру, отказались от беседы с остальными военнопленными грузинами, забрали их и уехали.

Возможно, неожиданный приезд Блашке — результат жалобы? По сравнению с «водной процедурой» немедленный расстрел — благодеяние, но Блашке может усмотреть в этом мягкотелость и непочтение к рейхсфюреру. Стоило ли из-за какого-то грузина рисковать карьерой и благополучием?

На территории шталага заиграл оркестр.

Кирмфельд подошел к окну. Метрах в пятнадцати от главного входа в шталаг, на восьмиугольном деревянном помосте, под легким тентом из полосатого тика в тужурках и штанах из того же тика, семьдесят два музыканта-военнопленных, подчиняясь палочке дирижера, играли бравурный марш.

Из-за угла наружной каменной стены, увенчанной наблюдательной вышкой, показалась первая колонна военнопленных. С трудом волоча ноги, люди шли по пять в ряду, плечо к плечу, опустив головы, заложив руки за спины. Шли молча.

Кирмфельд дотянулся до трубки одного из телефонов, поднял ее и строго сказал: «Песен не слышно. Я приказал петь…» Сейчас же от ворот навстречу колонне с криком: «Песни! Песни!» побежали два эсэсовца. Охранники, сопровождающие военнопленных, замахали дубинками.

Один из военнопленных во втором ряду от удара по икрам споткнулся и стал падать. Товарищи поспешно подхватили его под руки. В середине колонны кто-то уныло, прерывающимся голосом запел. Сотни голосов нехотя, не в такт подтянули.

Усталые от непосильной работы, от систематическое го недосыпания и хронического голодания, от повседневного, ежеминутного издевательства и глумления, военнопленные в глубине души копили злобу на угнетателей, а сейчас, сознавая свое бессилие, они пели… делали вид, что поют.

Оркестр играл попурри из оперетты «Веселая вдова».

Кирмфельд, щуря глаза, смотрел из окна на серую, одетую в лохмотья, живую человеческую массу и подбадривал себя: «Не только Блашке, сам фюрер останется доволен».

Звякнул телефон. С контрольного поста у шлагбаума коротко доложили: «Ганомак»– господина группенфю-рера».

Кирмфельд одернул полы мундира, дрожащими пальцами, поправил орденский крест на шее, обеими руками осторожно надел фуражку и, мельком взглянув на свое отражение в оконном стекле, торопливо вышел из кабинета.

Он быстро спустился вниз, к воротам, и в сопровождении дежурного и нескольких помощников зашагал навстречу страшному гостю.

Из-за угла выскочил серый «Ганомак». В нескольких метрах от Кирмфельда шофер выжал тормоза.

«ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ»

Насупив брови, Блашке выслушал рапорт и направился к воротам лагеря. Оркестр заиграл встречный марш.

На короткий миг приостановившись у доски учета заключенных в шталаге, Блашке бегло просмотрел вписанные мелом цифры — две тысячи четыреста девять — и коротко спросил: «Штаб направо?»

В кабинете Блашке сел за стол коменданта, закурил и потребовал последний статистический отчет шталага. Он медленно листал толстую тетрадь, ногтем отчеркивал то одну, то другую цифру. Вдруг удивленно вскинул брови:

— Сто двадцать восьмая «а»? Тридцать подопытников?

— Яволь! — поспешно подтвердил Кирмфельд. — Филиал института профессора Рашера в Дахау…

Блашке буркнул:

— М-да, — указательным пальцем прикрыл число «112» в графе «В лазарете на излечении», покачал головой, — плохо… это около пяти процентов, — а затем перевернул сразу два листа, подчеркнул цифру девять в графе «Штрафблок» и многозначительно сказал:

— Проявляете мягкотелость, либеральничаете.

По спине майора забегали мурашки, сердце защемило: «Вот оно, начинается, — подумал он — сейчас спросит о вчерашнем казусе».

Но Блашке спокойно отодвинул статотчет, чуть щуря глаза, посмотрел на Кирмфельда и, цедя слова, спросил:

— Евреи есть? Комиссаров-большевиков не выявили? Нет ли сигналов о том, что среди военнопленных функционирует подпольная коммунистическая ячейка?

Кирмфельд тихо, с достоинством, трижды ответил: «Нет!» и подобострастно спросил:

— Что еще интересует господина группенфюрера?

Блашке загадочно улыбнулся. Не спуская глаз с насторожившегося майора, он достал из нагрудного кармана вчетверо сложенный приказ и небрежно протянул через стол:

— Пока что меня интересует только это…

Кирмфельд поспешно развернул лист. Отлегло от сердца. Дрожащими губами прошептав: «Подпись: «Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер», майор почтительно уставился на Блашке:

— Когда желаете?

— Сейчас же. Прикажите произвести общее построение. Я лично буду отбирать, а заодно ознакомлюсь с состоянием лагеря… для приказа…

Через пятнадцать минут на плацу загремел оркестр и дежурный доложил об окончании построения.

Блашке медленно шел вдоль застывших шеренг и внимательно всматривался в изможденные, давно не бритые лица.

Военнопленные стояли по команде «смирно», вытянув руки по швам, чуть вскинув головы, смотрели перед собой. Блашке чувствовал: в каждом из них кипит злоба и ненависть. Пленные, не мигая, смотрели в одну точку, но в каждой паре голубых, серых или карих глаз столько презрения ко всему, что даже ему, «пожирателю евреев», становится не по себе и, кажется, будто не он,, кому достаточно пошевелить пальцем — и тысяча пар дерзких глаз закроется навеки, осматривает вшивую людскую массу, а его, группенфюрера СС Блашке, вывели им на обозрение.

Прав, тысячу раз прав составитель «двенадцати заповедей поведения немцев на Востоке и в отношении людей с Востока». Сколько подлинного знания русской, восточной натуры вложено в слова восьмого откровения: «Не разговаривай, а действуй. Русского тебе никогда не переговорить и не убедить словами. Говорить он умеет лучше, чем ты, ибо он прирожденный диалектик».

Внезапно Блашке остановился, кончиком стека дотронулся до плеча одного из военнопленных, небрежно буркнул «ты» и зашагал дальше. Тех, на кого указывал Блашке, выводили к центру плаца и выстраивали в одну шеренгу.

Русин и Старко стояли один в затылок другому. Остановившись перед ними, Блашке подозвал Кирмфельда, усмехнулся:

— Вдвоем потянут плуг. Не правда ли? — набалдашником стека толкнул в грудь Русина:—Ты, — затем взглянул на Старко, — и ты тоже.

Набралось пятьдесят человек. Все как на подбор >— рослые, плечистые…

«Старый Фриц останется доволен», — подумал Блашке и собрался было распорядиться побрить и переодеть в новое отобранных им рабов, но внезапно мелькнула мысль: «А что, если под ветошью скрыто немощное тело и кое-кто из пятидесяти не оправдает надежды? «Страшный Генрих», хотя и шутил, но сильно морщился, подписывая приказ. Вторично по тому же вопросу к нему не сунешься».

Блашке громко похлопал стеком по голенищу сапога и по-русски сказал:

— Эй, вы, разденьтесь!

Военнопленные, привыкшие к подобным командам, начали снимать тряпье.

Блашке щупал мускулы рук, заглядывал в рот, разглядывал спины. Пленного, у которого под правой лопаткой оказался глубокий шрам, след тяжелого осколочного ранения, приказал убрать.

Через несколько минут Блашке остановился, как вкопанный.

— Майор! — грозным шепотом окликнул он Кирмфельда. — Это еврей?!

У Кирмфельда замерло сердце. Он побледнел, во рту пересохло. Перед ним стоял еврей. Пропало все. Уже сегодня последует приказ, и… прощай, фатерланд. Прикусив губы, Кирмфельд молчал.

Молчал и военнопленный Михаил Вальц. В серых сверлящих глазах Блашке он прочел приговор: «Смерть! Немедленная смерть от руки палача в генеральском мундире. Глупая, ничем не оправданная смерть».

На плацу наступила зловещая тишина. Даже дирижер, вяло взмахнув палочкой, оборвал игру оркестра. В шталаге привыкли к смерти. Но сейчас должен был умереть человек, которого военнопленные оберегали и на протяжении кошмарных месяцев прятали от эсэсовцев. И дрогнули сердца, бьющиеся под остатками красноармейских гимнастерок.

— Е-е-вррр-е-е-ей?! — повышая тон, грозно продолжал Блашке. — Чего же ты, еврейская морда, молчишь? А-а?..

Михаил Вальц, не мигая, смотрел в глаза группенфюрера. Вальц знал: как только он ответит, фашист вынет пистолет и… Но нет! Лишь только в холеной руке этого зверя блеснет вороненая сталь, он бросится на него, тяжестью своего тела собьет с ног, вцепится в горло, вырвет пистолет — а в обойме десять патронов. Этого хватит, чтоб дорого продать свою жизнь…

Блашке ударил стеком Вальца:

— Отвечай, сволочь!

Оттягивая роковой момент, Вальц отрицательно качнул головой и твердо ответил: «Никак нет!»

— А кто же ты? Кто? — уже ревел Блашке.

«Что сказать, что сказать?» Вальцу показалось, что он не выдержит напряжения этих секунд. Шум крови в висках оглушал, сердце билось в горле, душило. Секунда, еще секунда… Сколько же можно тянуть? И вдруг какой-то проблеск, мысль, намек на решение… Вчера из блоков вызывали грузин… Сандро Папашвили, его соседа по нарам, тоже увели… А он, Вальц, похож на Папашвили…

— Я грузин!.. — Вальц шумно сглотнул слюну.

— Гррр-у-у-у-ззин? — нараспев переспросил Блашке.

— Так точно, грузин, — отчеканил Вальц.

Блашке задумался. До сих пор ему не приходилось сталкиваться с подобным, и он гордился тем, что каждый еврей, умерший от его пули, был, если так можно сказать о евреях, чистокровным, породистым представителем еврейства. А этот военнопленный с ярко выраженными приметами семита упрямо говорит: «Я грузин». Прежде чем пустить пулю в его затылок, надо проверить хотя бы для видимости.

Блашке медленно, с расстановкой переспросил:

— Значит, ты грузин? — подозвал не на шутку струсившего Кирмфельда и подозрительно-ласково спросил:

— В шталаге есть грузины? Кирмфельд поспешно проговорил:

— Яволь.

Блашке прищелкнул пальцами:

— А ну-ка, немедленно сюда его, проверим… Кирмфельд вполголоса приказал привести великана,

«принимающего водную процедуру». Один из охранников, придерживая пистолет, побежал к лазаретному блоку.

«ВОДНАЯ ПРОЦЕДУРА»

Один… два… три… четыре… пять… ррраз…

Каждые пять секунд с высоты сорока сантиметров срывается холодная капля величиной с крупную горошину и падает на темя Шота Иберидзе.

Он сидит в специальном кресле. Ноги в коленях стянуты ремнями, руки прикреплены к подлокотникам, два полуобруча, впившиеся шипами в ушные раковины, и обхватившее лоб кольцо удерживают голову в одном положении. Невозможно даже шелохнуться. А капля за каплей продолжают адскую работу и… один… два… три… четыре… пять… падают и падают…

Не успевает капля упасть во впадину, образовавшуюся в намокших волосах, как из своеобразного отростка металлического бака, укрепленного над головой, появляется новая. Она растет и ровно на пятой секунде срывается.

На языке изуверов-инквизиторов шталага — «военнопленный Иберидзе принимает водную процедуру».

Глаза великана закрыты. Опустить веки — единственное, что он может сделать по собственному желанию. Еще Шота может думать, вернее, старается думать, но беспрерывно падающие на темя капли, кажется, пронизывают мозги, бьют в нижнюю челюсть и, сверля позвоночник, доходят до пяток. Временами возникает ощущение, будто через каждые пять секунд раскаленные молотки бьют по пяткам и боль искрой бежит вверх, к темени.

Вчера Шота Иберидзе, как и всех военнопленных грузин, вызвали из блока. Их выстроили у входа в штаб. Как самый высокий среди двадцати семи, он оказался на правом фланге, и. ему первому пришлось подняться в кабинет коменданта лагеря. Там его радушно встретили трое, назвавшиеся «представителями Грузии».