Да, был

— А вы, значит, доктор?..

— Фершал, — поправила Алена Никифоровна.

— И между прочим, — усмехнулся Старко, — разрешите доложить: имея сто граммов свежего смальца или гусиного сала, берусь в два дня снять ваши болячки… И следа не останется…

— Э-э, нет! Они у меня купленные, — задорно рассмеялась Татьяна, — двух несушек отнесла бабке Гашке. При нужде теплой мыльной водой смою. А смалец и гусь пригодятся, съесть можно.

…В эту ночь в хате Алены Никифоровны, погасив коптилку, шептались до поздних петухов. Таня рассказала о трауре, устроенном фашистами в областном городе по случаю гибели армии Паулюса, о том, как уполномоченный «по вербовке» в Германию определил у нее проказу и выдал справку об освобождении. Как гестаповец Клапп, прежде чем разрешить ей идти домой, «уговорил» ее «освещать» село, работу Юрко и крестьян, сочувствующих партизанам. Как на обратном пути она разыскала Скворцова и сообщила ему адрес квартиры, куда являются осведомители Клаппа для доклада шефу.

— А между прочим, — лукаво поглядывая на собеседников, сказала Таня, — в отряде безлюдье. Не знаю, как насчет командиров рот, а фельдшер, ох, как нужен!..

Договорились: Таня раздобудет для беглецов шапки и теплые тужурки, и они втроем пойдут к Скворцову…

…Дней через пять Старко объявил: «К бою готов, а к походу подавно».

— Значит, завтра вечером выйдем, — сказал Русин..-

…Алена Никифоровна собрала дорожный запас и, всхлипывая, сказала:

— Ну, дочка, ну, сыны мои родные, счастливо… пора… — А в сенях, обнимая всех по очереди, разрыдалась: — Может, переждали бы денек, а?

— Поехали! Поехали! — нарочито суровым басом сказал Старко, дергая дверную щеколду. — Кони застоялись, поехали!

От внезапного резкого удара извне, дверь распахнулась, и послышалось насмешливое: «Куда это «поехали»? Позвольте спросить».

В лицо Русину и Старко хлестнули ослепительные лучи электрических фонариков. В двери просунулись дула автоматов. Размахивая пистолетом, полицай Юрко кричал:

— Малейшее сопротивление, и прикажу спалить хату! Тетка Алена, я за тобой две недели слежу. Повесят тебя, старую, и будешь висеть!..

В сени ворвалось до десятка коренастых, пьяных бендеровцев.

ШТАЛАГ Б-IV

Долго размышлял Юрко, как поступить с бойцами. Пьяные мозги работали вяло. Легче всего было бы хату сжечь, пленных расстрелять, тетку Алену повесить, а Татьяну… В тот день, когда она отказала ему да еще закатила затрещину, сгоряча он внес ее имя в список «добровольно изъявивших желание поехать на работу в Германию», но после жалел об этом.

Да, не так-то просто служить оккупантам… Старший полицай — власть, но… жечь хаты, расстреливать и вешать русских и украинцев вправе только господа немцы, чтоб им… За такое самоуправство можно потерять если не голову, то звание и место. К тому же односельчане нет-нет, а намекают: «Ой, Юрко, Юрко, отольются кошке мышкины слезки… Смотри, на миру живешь…»

Неожиданно в пьяной голове родилась мысль: мужчин, как задержанных в селе, задержанных не у Алены Никифоровны, а на огородах, отправить районным властям, старуху освободить, а Татьяну не трогать. Неужто девка не оценит его благородства? Может, и начальство обратит внимание на рвение старшего полицая, а сельчане увидят, что Юрко не враг своим…

«Одним ударом убить трех зайцев», — решил Юрко. И на второй же день отвез Русина и Старко в районный центр, откуда их после допросов отправили в областную тюрьму. Здесь их держали три недели. Затем включили в список арестованных по подозрению в организации саботажа на предприятиях, работающих для нужд фашистской армии, и отправили в Германию.

…Берлинские чиновники оказались оперативнее собратьев на оккупированной территории. Один из них допросил Русина и Старко. Потом на деле размашисто через всю папку написал: «Направить по принадлежности в шталаг Б-IV».

…Положение советских военнопленных на территории Германии отчасти определялось письмом Заукеля Розенбургу: «Военнопленным следует давать такое количество пищи и предоставлять такого рода помещения для жилья и обращаться с ними таким образом, чтобы это потребовало наименьших затрат при максимальной их эксплуатации». В основном же в лагерях царили террор и бесправие. Судьба узников шталагов зависела от коменданта и его помощников.

Шталаг Б-IV от других отличался тем, что на его территории располагался и за счет его «материалов» работал сперва один из отделов института военно-научных изысканий, а после слияния его с Аненэрбе — институтом по вопросам наследственности, подчиняющимся рейхсфюреру СС, — филиал института доктора Рашера, возглавляемый доктором Граббе.

Выполняя заказ верховного командования, Граббе на пленных изучал и определял действие на человеческий организм ледяной воды и сильно разреженного воздуха в условиях чрезвычайно повышенного давления.

Глубокомысленно, с видом ученого он смотрел, как военнопленный, насильно погруженный в ледяную воду, постепенно коченел. Затем Граббе собственноручно регулировал подачу горячей воды, по его убеждению, способной оживить замерзший организм, или вводил под кожу изобретенный им препарат, предназначенный для воскрешения мертвых.

Прильнув к глазку камеры, Граббе лично включал приборы, откачивающие воздух из нее, и старался не пропустить ни малейшего изменения в поведении подопытного, который в конце концов, не выдержав пыток-разбивал голову о стены стальной тюрьмы и падал с лопнувшими легкими.

Комендант шталага Б-IV майор Кирмфельд с пренебрежением смотрел на опыты «ученой сосиски», как он заочно называл Граббе, но безоговорочно передавал ему всех, кого тот требовал.

У Кирмфельда были дела поважнее. Почему-то именно из числа узников шталага Б-IV чаще всего требовали подобрать орудийные расчеты для зенитной артиллерии местной противовоздушной обороны, наседали с заявками на квалифицированных рабочих-металлургов. А в лагере, если верить заявлениям пленных, были только пехотинцы, которые до призыва в армию или крестьянствовали, или работали землекопами.

Комендант ненавидел и свою работу, так как считал себя обойденным по службе, и пленных — лентяев, тунеядцев, предпочитающих гнить на работах по осушке болот, нежели идти в артиллерию или к станкам на современный завод.

Единственное, что мирило его с должностью, — это музыка и пение… Он любил и то и другое и завел в шталаге Б-IV симфонический оркестр и хор. В любой момент оркестр был готов услаждать слух «меломана», а хор… Пел не только хор. В шталаге Б-IV под ударами дубинок охранников пели все военнопленные, пели и при выходе на работы, и при возвращении.

…Когда Русина и Старко ввели в кабинет Кирмфельда, он беседовал с доктором Граббе. Тот требовал десять человек для очередных опытов. Кирмфельд протянул ему карточки вновь прибывших.

— Годятся?

Граббе снизу вверх посмотрел на пленных, отрицательно мотнул головой:

— Нет… очень громоздки… ни в ванну, ни в камеру. Мне нужны люди помельче…

— Тогда обоих в блок, на общие работы, — распорядился Кирмфельд.

СОВЕЩАНИЕ «ГОСУДАРСТВЕННОЙ» ВАЖНОСТИ…

Совещание проходило в «малом» кабинете. Гиммлер сидел за столом. Перед ним на стульях, расставленных полумесяцем, расположились: доктор Рашер, близкий друг Гиммлера, — он, не спуская глаз с докладчика, иронически улыбался и изредка утвердительно кивал головой, — рядом с ним в почтительной позе, держа руки на портфеле, лежащем на коленях, застыл подполковник СС, оберштурмбаннфюрер Вольфрам Зиверс. Около него, непринужденно заложив пальцы, за борт мундира, поблескивая стеклами больших очков, тихо покашливал Хирт, — доктор Хирт, исследователь, гауптштурмфюрер СС, он же директор отдела военно-исследовательского института специального назначения в управлении по вопросам наследственности.

На краешке третьего стула сидел Зепп Блашке, тридцатилетний группенфюрер СС. Плотно облегавшее тело галифе и мундир, широкая портупея через левое плечо и толстый ремень сковывали его движения. Он, не шевелясь, уставился перед собой. Над одним глазом у Блашке виднелся длинный шрам с несколькими бледными точками — след швов, от этого глаз слегка косил, что придавало зловещее выражение его взгляду.

Докладывал адъютант, личный референт рейхсфюрера СС Брандт, золотушный мужчина неопределенного возраста. Занимаемое им положение приучило его так владеть собой, что при желании он мог придать своему лицу любое выражение. Сегодня, в знак личной неприязни к медикам, присутствующим на совещании, и, учитывая настроение шефа, он докладывал с явным высокомерием и презрительным равнодушием к «ученым дуракам», как в душе называл он Зиверса, Рашера и Хирта.

С первых же слов Гиммлер понял: пустячное дело, не стоящее выеденного яйца, раздули до проблемы государственного значения, запутали, усложнили, и то, что следовало сделать за неделю, тянется более года.

Брандт говорил минут пятнадцать. Ссылался на документы, лежащие перед ним. Гиммлер зевнул. Референт закрыл папку и повернулся к шефу:

— Ваше распоряжение об организации запланированной коллекции скелетов ста пятидесяти евреев и отдельно черепов еврейско-большевистских комиссаров, гауптштурмфюрер — доктор Хирт до сего дня не выполнил…

Гиммлер посмотрел на Хирта:

— Доктор, в чем дело?

— Мой дорогой фюрер, — поднимаясь ответил Хирт, — мы имеем почти полную коллекцию черепов представителей всех рас. Что касается евреев, то их черепов у нас немного, вследствие чего невозможно прийти к каким-либо определенным выводам. Война на Востоке позволяет восполнить этот пробел… С каждым днем ситуация меняется. Приобретая черепа большевистских комиссаров, которые представляют собой образец отталкивающего, характерного недочеловека, мы приобретаем научный экспонат. А между тем ваше письмо, доктор Рашер…

Похлопыванием ладони по столу Гиммлер остановил Хирта и взглянул на Рашера:

— Что у вас происходит?

— Уважаемый профессор путает, — Рашер повел плечами и продолжал. — Рашер ни при чем. Господин Зиверс вошел в контакт с оберштурмбаннфюрером СС Эйхманом из главного имперского управления безопасности. Доктор Бруно Хаген выполнил задание, провел антропологические измерения. Но смешно, ему дали всего сто пятнадцать человек, и то кого? Семьдесят девять польских евреев, тридцать евреек, подсунули двух поляков и четырех азиатов. Уважаемый Брандт в курсе дела. От вашего имени он потребовал, чтобы лагерь Освенцима поставил институту сто пятьдесят военнопленных евреев, но оттуда ответили: «Требуемого контингента нет». Что же мог сделать Рашер? По-моему у господина Зиверса имеется кое-что…

Поглядывая на соседа, Рашер умолк. Брандт тихо подсказал: «Можно выслушать господина Зиверса». Гиммлер кивнул головой.

— Лучшим практическим методом для получения и отбора скелетов и черепов является распоряжение немедленно передавать полевой полиции всех захваченных еврейско-большевистских комиссаров, — не поднимаясь с места и не меняя позы, сказал Зиверс. — В свою очередь, полевая полиция должна получить соответствующую директиву регулярно сообщать определенному учреждению, хотя бы группе профессора Хирта, относительно количества и места заключения захваченных евреев и тщательно следить за ними до прибытия специального уполномоченного, которому будет поручен сбор материалов… Уполномоченный должен заснять их на пленку, провести антропологические измерения и, насколько возможно, установить происхождение, дату рождения заключенного и другие личные данные о нем…

А как только эти евреи будут умерщвлены, причем надо следить за тем, чтобы голова не была повреждена, уполномоченные отделят голову от тела и пошлют ее в специально сделанном для этой цели железном ящике наполненном консервирующей жидкостью.

— Это техническая сторона, — перебил Гиммлер. — каждому ясно…

— Не говорите, — живо возразил Зиверс. — Мы получали сотни голов, но все они были неумело отделены от туловища, черепа — раздроблены. Фактически этот материал не годился для исследования. Самым подходящим местом для хранения и исследования полученных таким образом коллекций является новый имперский университет в Страсбурге в силу своего призвания и стоящих перед ним задач…

Гиммлер поднялся и прошелся по кабинету.

— Нет, — коротко сказал он, останавливаясь посреди комнаты. — Вы забываете о том, что сегодня не сорок первый и не сорок второй год. Начальник освенцимского лагеря прав. У него евреев-большевиков нет… Их надо искать по пути от войск к транзитным лагерям. — Он коротко рассмеялся, рывком снял пенсне и, протирая стекла, продолжал:

— Восточный заповедник еврейства, откуда в течение столетий еврейская чума заражала народы Европы. перестал существовать. Всего десять лет назад только в Германии мы имели пятьсот тысяч евреев… Перед нами чудесные времена, великая Германия без евреев. Сегодня какие-нибудь сто пятьдесят иудеев стали проблемой… Вы думаете, я буду искать этих евреев?..

Гиммлер склонил голову и искоса посмотрел на антропологов:

— Нет, я их искать не буду… И вооруженные силы их не сделают… Вы, господа Зиверс и Хирт, и ты, любезный Рашер, оказались мягкотелыми… Вашими методами только и коллекционировать пивные бутылки… Зепп!

Зепп Блашке вскочил и щелкнул каблуками.

— Зепп, в ближайший месяц вы обеспечите белоручек необходимым материалом. Вы дадите им сто пятьдесят чистокровных евреев-большевиков. Не каких-нибудь польско-еврейских ублюдков, а по-ро-дис-тых… Обшарьте все лагеря, побывайте на Востоке, выкопайте из-под земли, но чтобы Зиверс и Рашер при очередной встрече не ныли…

Гиммлер игриво подмигнул.

— Этим вы украсите свою портупею… Ясно?

— Ясно, мой фюрер, — вполголоса ответил Блашке. Гиммлер объявил совещание оконченным, похлопал Блашке по плечу:

— Вы что-то хотели, Зепп?

— О. да, — смутился Блашке, — у меня личное…

ПОРТУПЕЯ

Зиверс, Хирт и Рашер раньше других вышли из кабинета и, в ожидании Зеппа Блашке, расселись на диване в приемной. Вскоре в приемную вошел Брандт.

— Ну вот, а вы боялись, господин Рашер, — сказал он, прикрывая дверь, — можете быть спокойны: «Пожиратель евреев» не упустит случая приумножить количество звездочек.

И без Брандта специалисты по вопросам наследственности еще в кабинете Гиммлера поняли: Блашке создаст коллекцию. Самого молодого генерала рейха Зеппа Блашке и его пистолетную портупею знали многие.

Дверь кабинета шумно раскрылась. Появился Блашке. В левой руке он держал лист бумаги, а правой приглаживал волосы.

— Ну как? — встретил его Брандт.

— Так, как думал ты. Спасибо! — самодовольно улыбаясь, ответил Блашке и спрятал в карман бумагу.

Он крепко пожал руку Брандту и повернулся к антропологам, которые оторопело и почтительно уставились на его портупею и кобуру.

Черная кобура с крупнокалиберным пистолетом висела на широкой портупее. На крышке кобуры сверкали золотые звезды: три, величиной с металлическую марку, и восемь чуть поменьше, а портупею украшали мелкие серебряные звездочки, — десять рядов по шесть штук в каждом.

Любой член гитлерюгенда знал: каждая серебряная звездочка на портупее «пожирателя евреев» — лично Блашке выловленный и уничтоженный еврей, малая золотая звезда равна ста серебряным, а большая — десяти малым золотым. Юнцы знали и клятву Блашке: в день пятидесятилетия фюрера преподнести ему свою кобуру с пятью большими золотыми звездами.

Зиверс взглядом пересчитал звездочки и изумленный прошептал:

— Три тысячи восемьсот шестьдесят!..

Блашке обладал тонким слухом. Он надменно взглянул на Зиверса, на котором неуклюже топорщился мундир, поправил портупею и, похлопывая кончиком стека по голенищу сапога, медленно сказал:

— Да-с, господин оберштурмбаннфюрер, три тысячи восемьсот шестьдесят… Мой девиз: «Германия, пробудись! Погибни еврейство!». На той неделе я выеду на Восток, и вы получите необходимые экземпляры самых породистых евреев большевиков.

С этими словами Блашке повернулся спиной к Зиверсу:

— Кстати, Брандт, от офицеров, являющихся к рейхсфюреру СС, я бы на твоем месте требовал уважения к форме и опрятности. Мне буквально стыдно за некоторых, не умеющих подтягивать ремни.

ГРУППЕНФЮРЕР БЛАШКЕ

Отправляясь на совещание к Гиммлеру, группенфюрер Блашке не предполагал, что его ожидает колоссальная удача. «Страшный Генрих» не только подписал приказ на имя коменданта шталага Б-IV, но еще изволил пошутить, сказал несколько теплых слов.

Остаток дня Блашке был в радужном настроении, а дома, оставшись один на один с адъютантом, покровительственно похлопал его по спине:

— Итак, Освальд, готовьтесь к поездке на Восток. Не пугайтесь, не на фронт… Завтра же закажите ювелиру штук двести серебряных звездочек. А пока прикажите подать мундир. Будущий мой тесть собирается в Мадрид. Следует навестить его…

…Переодевшись, Блашке подошел к зеркалу и, поглаживая шрам над бровью, тихо прошептал: «Проклятые евреи».

…Зепп Блашке часто говорил: «Я ненавижу евреев больше любого юдофоба рейха, сильнее Штрейхера. Это у меня в крови!» И он был искренен.

Зепп помнил себя с пятилетнего возраста. Не проходило вечера, чтобы его отец, Фриц Блашке, присаживаясь к столу, не говорил:

— Опять проклятые евреи. Опутали всех, отбили клиентуру. Этак недолго и до нищенской сумы. На что фрау Блашке потрясала кулаком: — Дали бы мне право, я устроила бы им не семь, а семью семь египетских казней.

Фриц Блашке владел дорожной механическо-кузнечной мастерской на северной окраине Альбаха, а на западной, у въезда в городок, такую же мастерскую держал Якоб Вольфзон.

Почему-то все, кому надо было починить плуг, веялку, отремонтировать ходовую часть телеги, подковать коня, накачать автомобильную покрышку, перебрать коробку скоростей и заправить мотор, останавливались у мастерской Вольфзона.

У Вольфзона было два сына: Соломон и Авраам, близнецы, ровесники Зеппа. Если Фриц и Якоб при встречах мирно беседовали, угощали друг друга табаком, а то и распивали по бутылке пива, сыновья их, обучаясь в одном классе городской школы, открыто враждовали. Коренастый, не по летам сильный Зепп не упускал случая поколотить Соломона или Авраама, хотя знал, что братья поймают его где-нибудь и общими усилиями намнут бока.

С годами вражда крепла. Зепп первым применил запрещенный прием — вооружился кастетом, но затем три недели пролежал с вывихнутой рукой и поломанным ребром. А Фриц Блашке, как и десять лет назад, сетовал на евреев.

И вдруг в Альбахе разразился необычайный скандал: дождливой осенней ночью братья Вольфзоны поймали Зеппа, когда тот пытался поджечь их сарай. В схватке один из братьев рассек ему лоб. Зеппа следовало судить как поджигателя, но… старый Якоб внял мольбам Фрица, дело замяли, а семнадцатилетний Зепп срочно уехал к тетке в Нюрнберг.

С собой он увез непримиримую ненависть к евреям… Уже через год Зепп сошелся с Больдуром фон Ширахом, вступил в «Гитлерюгенд» и был зачислен в СС, находящийся под запретом. Там впервые он произнес: «Я клянусь в нерушимой верности Адольфу Гитлеру. Я клянусь беспрекословно подчиняться ему и тем руководителям, которых он изберет мне». Да и как было не поклясться в верности человеку, который провозгласил: «Германия, пробудись! Погибни, еврейство!» Ведь это он сказал: «Мы хотим произвести отбор слоя новых господ, чуждого морали, жалости, слоя, который будет сознавать, что он имеет право на основе своей лучшей расы господствовать, слоя, который сумеет установить и сохранить без колебаний свое господство над широкой массой…»

…В один из воскресных дней, когда отзвонили колокола и набожные граждане Альбаха толпой вышли из кирхи, преграждая им дорогу, по улице промаршировали двадцать юнцов во главе с Зеппом Блашке в черном мундире эсэсовца. Плечом к плечу, они шли с высоко вскинутыми головами и горланили:

…Если весь мир будет лежать в развалинах,

К черту! К черту!

Нам на это наплевать!