Да, был

Ему предложили сесть, угостили сигаретой. Беседовали ласково и предупредительно. Уговаривали подписать заявление о добровольном вступлении в ряды «национального легиона», которому предоставлялась честь, действуя плечом к плечу с армией фюрера, «освободить» прекрасную Грузию.

— «Легионеры» в Тбилиси? Этому не бывать! Выродки нации, презренные отщепенцы, сыновья меньшевистско-белогвардейских эмигрантов, грузины лишь по фамилии, если и попадут в Тбилиси, то только для ответа перед судом народа за измену Родине, — приблизительно так сказал Иберидзе, рассчитывая положить конец позорной комедии вербовки.

— Смотри, — пригрозил один из «легионеров», — через месяц мы будем в Грузии, в Тбилиси, тогда что? Иберидзе умильно взглянул на него: — Батоно, очень прошу, как только встретишь первого дигомского ишака, поцелуй его под хвост.

Не успел Иберидзе добавить еще кое-что, как «легионер» бросился на него и кулаком ударил по лицу. Шота схватил обидчика за горло. В руках «легионера» блеснул пистолет…

. …По распоряжению Кирмфельда двое охранников привели Иберидзе в лазарет, втолкнули в комнату, в которой, кроме кресла и больших часов на стене, ничего не было.

Следом вошел доктор Граббе. Под его руководством охранники усадили пленного в кресло, затянули ремни. Доктор нажал кнопку, вмонтированную в стене, под часами, и неожиданно на темя Иберидзе упала капля воды. Она запуталась в шапке густых волос и медленно расползлась по коже. Шота стало приятно. Вторая капля усилила ощущение освежающей прохлады. Когда на голову упала сотая, доктор Граббе выстриг у Шота прядь волос как раз на том месте, куда падали ^капли, постоял возле жертвы и вышел из камеры пыток.

Через полчаса Шота нестерпимо захотелось изменить положение, подставить другой кусочек темени под капли.

Через час дикая, тупая боль сковала его тело. Появился доктор. Он пощупал пульс, выслушал сердце, пальцем надавил на темя, спросил:

— Болит? — и не получив ответа, ушел.

На восьмом часу экзекуции, после сигнала «отбой», два дюжих эсэсовца освободили Иберидзе от ремней и пут. Он попытался встать на ноги, но от сильного головокружения рухнул на пол. Его выволокли в коридор и втащили в маленькую камеру-одиночку.

Постепенно холод цементного пола умерил боль в теле. Шота даже приподнял голову, подложил под нее руки и незаметно для себя уснул…

…Едва смолк сигнал «аппель», Иберидзе разбудили, и вот… второй день пыток…

Взвизгнув, распахнулась дверь. Послышались взволнованные голоса. Падение капель прекратилось. Кто-то торопливо распустил ремни на руках и ногах. С головы сняли обручи. Сильные руки ухватили Иберидзе, встряхнули и поставили на ноги.

Грозный окрик и грубый толчок под ребра окончательно привели в чувство великана. Он мутными глазами посмотрел на своих палачей, машинально шагнул к двери, переступил порог и, пошатываясь, побрел по коридору.

На дворе сверкало солнце. Иберидзе остановился, глубоко вздохнул. Один из охранников крикнул: «Шнель! Шнель!»

Неслись звуки музыки. Оркестр играл «Танго смерти». Конец пытке. Его ведут на казнь… точно… знакомая зловещая картина: серые ряды военнопленных, в центре — оркестр, чуть левее — догола раздетые приговоренные к смерти. Среди них недостает его, Иберидзе…

Сердце сжалось больно, больно. Что ж, он грузин, он боец, и умрет, как полагается умереть мужчине. Только бы успеть плюнуть в лицо палачу или хотя бы одного фрица оглушить кулаком.

Сильный удар в бок и окрик: «Шнель, руски швинь, шнель!» — вывели его из оцепенения. Подчиняясь указанию охранника, Иберидзе дошел до шеренги голых, по команде «Хальт!» остановился в двух шагах от Блаш-ке, вытянулся и четко доложил:

— Военнопленный Иберидзе Шота прибыл…

— Грузин? — строго спросил Блашке.

— Так точно, грузин, — гордо, громко ответил великан.

Вскинув голову, Блашке перехватил взгляд Иберидзе и сказал по-русски:

— Ты знаешь, кто разговаривает с тобой?

Иберидзе улыбнулся уголками губ. Еще бы! Умение различать «фюреров» ежедневно палками вколачивалось в головы военнопленных.

— Так точно, знаю, — произнес Шота. — Вы господин группенфюрер эсэс

— Слушай, грузин, — продолжал Блашке, — тебе грозит медленная смерть. Но я могу спасти. Все зависит от тебя. Презренный иудей, — Блашке, не оборачиваясь, наотмашь полоснул стеком Вальца, — уверяет меня в том, что он грузин. Поговори с ним по-грузински…

Блашке отошел чуть в сторону, и Вальц оказался лицом к лицу с Иберидзе. Два советских человека, обреченных на смерть, стояли друг перед другом. На них смотрели тысячи пар глаз товарищей по несчастью и глаза палачей, с нетерпением ожидающих развязки.

Иберидзе оторопел. Так вот зачем его сняли с кресла пыток! Не смерть, а жизнь, жизнь с надеждой рано или поздно увидеть родную Грузию ожидает его. Но… густые черные брови сошлись у переносицы. Выполнить приказ, заговорить по-грузински, разоблачить обман брата по оружию, товарища по несчастью, советского человека и этим купить спасение?! Шота не предатель! Но как же быть? Ведь Вальц — еврей и по-грузински не понимает…

— Ну-у! — грозно протянул Блашке. — Грузин, я жду…

Вальц еле держался на ногах. Назвавшись грузином, он был уверен в том, что в лагере нет грузин и никто не сможет изобличить его во лжи. Но перед ним Иберидзе, с которым на прошлой неделе ему привелось крупно повздорить. Буквально сию минуту Иберидзе заговорит…

Блашке угрожающе поднял руку. Иберидзе глубоко вздохнул, чуть подался вперед и по-грузински спросил:

— Ты грузин? Откуда родом? Где живешь?

Цепляясь за последнюю возможность оттянуть момент гибели, Вальц, не переводя духа, быстро-быстро проговорил десятка два слов, лишенных всякого смысла, и замер.

Иберидзе медленно повернулся лицом к Блашке и спокойно доложил:

— Господин группенфюрер, этот военнопленный — грузин. Он сказал мне: «Я грузин, родился в Грузии. В плен попал в боях под Орлом».

Блашке взвизгнул, приподнялся на носки, тыльной стороной ладони наотмашь ударил Иберидзе по губам.

— Ты врешь, грязное животное, — ревел «пожиратель евреев». — Врешь! Какой же он грузин, когда он… он… — от ярости Блашке запнулся…

Из рассеченной губы и разбитого носа Иберидзе потекла струйка крови. Он тряхнул головой и тихо, но очень убедительно проговорил:

— Господин группенфюрер, он грузин — аджарец, магометанин…

Майор Кирмфельд с облегчением вздохнул: пусть Вальц — презренный еврей, в этом Кирмфельд не сомневался, но сегодня он должен быть грузином. Иначе Блашке напишет такой приказ, что и отправка на Восточный фронт покажется благодеянием. Наступил решающий момент. Блашке поколебался в своем мнении о Вальце, и сейчас прямой смысл спасать себя и подчиненных. Майор вытянулся, щелкнул каблуками и почтительно сказал:

— Яволь, господин группенфюрер. Очевидно, он прав. Грузины-аджарцы исповедуют ислам, а муллы, как вы изволите знать, не менее кровожадны, чем раввины.

Блашке вразвалку подошел к Вальцу:

— Значит, ты грузин? Магометанин? Да?

— Точно так, господин группенфюрер, — без запинки ответил Вальц.

— Хор-ррр-ошо-о!—усмехаясь, протянул Блашке.— Поблагодари соплеменника за то, что он спас твою вонючую шкуру.

— Спасибо, Иберидзе! — сказал поспешно Вальц.

— Не так! — крикнул Блашке. — Не так! Подойди и ударь его в лицо, да ударь как следует… Иначе…

И снова встретились взгляды. Вальц тихо качнул головой. Нет, ударить своего спасителя, хотя бы для вида, он не может. Лучше бросить в лицо презренному эсэсовцу — «да, я еврей!», и умереть.

Блашке хладнокровно расстегнул пистолетную кобуру и наполовину извлек пистолет. Медлить было нельзя. Иберидзе чуть склонил голову, выразительно опустил веки, дескать: «Бей. Ударь». Вальц размахнулся и ударил. Группенфюрер подскочил к Иберидзе, ухватил его за воротник мокрой гимнастерки.

— Говори, подлец, он грузин? Грузин?

— Так точно, аджарец, — не моргнув, сказал Иберидзе.

— Становись в строй!.. Оба становитесь!.. Комендант!!!

Кирмфельд подскочил на месте от испуга.

— Этих пятьдесят, великана в их числе, я беру! Переписать по форме «три», привести в человеческий вид и к утру доставить по адресу… — Блашке небрежным жестом протянул клочок бумаги. — Расписку о приеме подпишу я.

ПОДАРОК СТАРОМУ ФРИЦУ

Оркестр играл до тех пор, пока «Ганомак» Блашке скрылся за поворотом дороги. Пятьдесят военнопленных, ставших собственностью Блашке, «привели в порядок»: постригли, побрили, сводили в баню и каждому выдали пару белья, штаны и куртку из полосатого тика, пилотку, ботинки на деревянной подошве, бушлат и одеяло из черной, грубой, толстой ткани.

Через час их посадили в автофургоны и отправили в Альбах.

Рано утром машины остановились у высоких железных ворот с вывеской «Механическое предприятие Ф. Блашке и сын».

В центре просторного двора, залитого асфальтом, старший конвоя зычно крикнул: «Штильгештанден!» — и направился к крыльцу, с которого спускались группенфюрер Зепп Блашке и его отец — Фриц, пожилой мужчина среднего роста, до безобразия заплывший жиром.

Стосемидесятикилограммовый Блашке-отец ходил, с трудом передвигая ноги, всем туловищем покачиваясь из стороны в сторону. Громко сопя и отфыркиваясь, он подошел к строю.

Несколько жировых складок на затылке и тройной подбородок, на который спадала нижняя губа, мешали старому Блашке шевелить головой, и он, переступая с ноги на ногу, поворачивался слева направо и узенькими щелочками-глазками рассматривал каждого военнопленного.

— Гутен морген, — глухим басом сказал старый Фриц.

Никто не ответил на приветствие.

— Вы что, не понимаете по-немецки?

Молчание продолжалось.

— Э-э-э, — шлепая губами, протянул Фриц Блашке и заговорил по-русски: — Я сам биль пленени у рус-ки… руски народ — хороший народ… я биль пленени, ви стали пленени, ми…

Зепп Блашке, — он задержался, оформляя расписку в приеме пятидесяти военнопленных, — подошел к отцу.

— Подожди, старина, говорить буду я.

Старик умолк. Зепп, как истый нацист, презирал все русское, но сейчас иного выхода не было, — пришлось говорить по-русски:

— Кто умеет говорить или понимает по-немецки — шаг вперед!.. Ни-ко-го? — выждав некоторое время, разочарованно протянул Блашке. — Значит, никого нет? Ладно. Запомните, с этого дня вы находитесь в распоряжении Фрица Карловича Блашке и будете работать на его предприятии. В отношении вас сохраняется положение о советских военнопленных. Вы знаете марксистский принцип: «Кто не работает, тот не ест». Так вот, ваше питание будет регулироваться количеством вашего же труда.

Зепп многозначительно поправил пистолетную кобуру и повысил голос:

— Пре-ду-преж-даю: малейшая жалоба моего отца на кого-либо из вас и… хотя меня называют «юденфершлингер», по-русски — «пожиратель евреев», но с моим «Вальтером» знакомы не только жиды… Что бы ни случилось, в лагерь никого из вас не отправлю. Старший команды есть?

Военнопленные молчали. Русин стоял правофланговым первой шеренги. Блашке подошел к нему, за руку вывел из строя и, поставив рядом с собой, продолжал:

— Он будет старшим, а «аджарец», — Блашке кивнул на Вальца, — помощником. — Блашке погрозил кулаком Русину. — Слушай, ты, никаких бунтов и забастовок!.. Никаких попыток установить связь с кем-либо за стенами мастерской. Никаких мыслей о бегстве в одиночку или группой. По гребню стены проложен высоковольтный кабель, за стеной злейшие сторожевые псы… Во всех уголках сигнализация на ближайший пункт крипо, и каждого, вздумавшего бежать, ждет приказ: «Кугель!» — «Пуля!» — немедленный расстрел на месте задержания. Смотри!.. — легонько оттолкнув Русина, Блашке улыбнулся. — Но если ты и твои товарищи будете достойно вести себя, — слово Зеппа Блашке, — не пожалеете. С сегодняшнего дня вам будут выдавать табак, а через месяц — дам девок, по одной на троих. Сейчас вас накормят и отведут в жилой блок, а – завтра на работу. А пока можете сесть, курить и негромко разговаривать…

В РАБСТВЕ

Пленные устало опустились, кто прямо на асфальт, кто на узелок с бушлатом и одеялом. Хромоногий старик, постукивая костылями, раздал им по две сигареты. Русину протянул четыре.

Русин сидел, обняв колени. Казалось, дремал, но на самом деле внимательно слушал беседу сына и отца Блашке. Зепп и старый Фриц стояли в двух шагах от Русина.

— Учти, отец, русские военнопленные прошли школу большевизма — нравоучительно говорил Зепп, — и их нужно рассматривать как большевиков. Верные себе, даже в плену они борются против государства, взявшего их в плен. Строгость, строгость и… беспощадная строгость… Эти побывали в руках Кирмфельда и оценят перемену. Они истощали. Береги их, ухаживай, но не как за свиньями, предназначенными на рождественские колбасы, а как за быками редкой породы. Сегодня Генрих подарил тебе пятьдесят человек, а через месяц — не даст и одного, даже за огромные деньги. Времена меняются. Скоро пленные будут котироваться на вес золота, и тогда таким, как ты, не добиться лицензии на них. — Зепп игриво похлопал отца по животу. — Думал ли ты, старина, что когда-либо у Блашке появятся правительственные заказы и собственные рабы… целая рота рабов?.. Сегодня не трогай их. Пусть пожрут и отоспятся. Они не спали более суток, и их растрясло в пути. Смотри, уже спят, и старший клюет носом. Он производит впечатление неглупого. Наверное, сволочь, коммунист и командир…

…Во двор вошли три девушки со стопками аллюминиевых мисок в руках и начали расставлять их на длинном столе под навесом в углу двора. Пленные зашевелились.

Через несколько минут те же девушки под предводительством сухощавой пожилой женщины-стряпухи в белом переднике внесли четыре ведра и несколько буханок хлеба, нарезанного ломтями. От ведер валил пар.

— Встать! — крикнул Блашке. Пленные вскочили и быстро выстроились. Блашке поманил Русина:

— Мой отец — добряк по натуре, но он старый прусский фельдфебель и любит дисциплину. Командуй: «К столу!»

…Густая овсяная похлебка с разваренной картошкой и редкими жировыми блестками, щедро разлитая в миски, эрзацхлеб, намного лучше выпеченный, чем в шталаге, и кружка бурды, напоминающей кофе, изголодавшимся людям показались прекрасными. Они жадно и быстро уничтожали все.

Пока пленные ели, Зепп и Фриц Блашке, продолжая беседу, медленно прохаживались неподалеку от навеса, а немка стряпуха и три девушки-рабыни с позорным знаком «ОСТ» на груди стояли чуть поодаль от стола и, пригорюнившись, смотрели на мужчин в полосатой, арестантской одежде.

Когда трапеза была закончена, Зепп подошел к столу:

— А теперь, — сказал он, — слушайте: вот ваши фюреры. — Блашке громко хлопнул ладонями и крикнул:

— Фридрих!.. Иохим!..

На зов подошли двое мужчин: лет сорока, высокий, сутулый, с впалой грудью, без четырех пальцев на правой руке, и чуть помоложе — плечистый, с черной повязкой, прикрывающей пустую глазницу, край одного уха был отсечен.

— Это ваши боги, — продолжал Блашке, указывая на них, — каждое их слово для вас закон. Они говорят только по-немецки, и чем скорее вы научитесь понимать их, тем меньше будет неприятностей для вас.

Блашке многозначительно посмотрел на одноглазого.

— Иохим, вступайте в командование.

Иохим по-солдатски ответил: «Цу бефель, герр группенфюрер!» — отошел шага на три, повернулся спиной к навесу, вскинул руки и крикнул:

— Штановис!..

…К приему военнопленных старый Блашке готовился давно.

В 1935 году Зепп и его молодчики провели в жизнь нюрнбергские антисемитские законы в округе Альбаха. п пятнадцать механических мастерских, принадлежащих евреям, были ликвидированы.

Вскоре репрессировали семерых немцев, владельцев придорожных механических заведений. Фриц Блашке вздохнул полной грудью. Уже через полгода на месте прадедовской кузницы появилось большое здание, а в нем двадцать рабочих. Возвышение Зеппа дало Фрицу военные заказы. Фриц подумывал о приобретении современных станков, о дальнейшем расширении производства. Но… счастье человека не бесконечно. В течение двух недель Блашке лишился всех квалифицированных рабочих: двое, решив организовать собственное дело, ушли. Пятеро попали в картотеку Гельмара Шахта и особым приказом были мобилизованы на экспериментальный завод Сименса. А восьмерых — забрала война на Востоке.

К этому времени Блашке превратился в «толстяка Фрица» и сам работать не мог… Вихрастые подростки кое-как справлялись с мелкой текущей работой по обслуживанию случайных клиентов, а от нескольких ветхих старичков и трех инвалидов-калек — их удалось уговорить стать к станкам, — толку было мало. «Толстяк Фриц», ставший «старым Фрицем», с болью в сердце смотрел, как исчезала клиентура и уменьшались заказы.

Через местные организации партии старый Фриц выхлопотал «в помощь престарелой немке домохозяйке» трех русских девушек. Но на просьбу дать ему, как человеку, имеющему возможность выполнять государственные заказы, хотя бы десять военнопленных, — получил отказ.

Помог Зепп. Он сказал отцу:

— Готовь все, что требуется инструкцией. Просьба в большом или малом остается просьбой, цена одна. Буду просить пятьдесят.