Да, был

Грянул второй залп. Послышался визг летящих мин. Связист растянулся на земле. Взрывы подняли черную тучу земли, и, как только она тяжело обрушилась, связист вскочил и продолжил бег. Когда последовал пятый залп, офицер поспешно присел на дно траншеи, и вдруг… прямо на него свалился рослый, плечистый боец. Став на ноги, он очень обыденно буркнул:

— Извините.

Затем отряхнулся от земли и пыли, вытащил из кармана пилотку, надел и, будто не по нему только что было выпущено двадцать мин, будто не он только что так дерзко играл в жмурки со смертью, откозырнув, спокойно доложил:

— Товарищ старший лейтенант, военфельдшер Старко прибыл в ваше распоряжение.

Русин протянул руку и с уважением сказал:

— Угораздило вас. И чего ради рисковали?

— Взамен выбывшего, — отвечая на рукопожатие, проговорил Старко. — Оказывать помощь раненым…

— Раненым? — переспросил старший лейтенант. — В роте раненых нет. Стоим насмерть…

С левого фланга донесся взволнованный крик наблюдателя:

— Фрицы пошли в атаку!

Пока самолет разбрасывал листовки, а минометная батарея охотилась за смельчаком-фельдшером, до роты фашистов скрытно сосредоточилось перед высотой метрах в ста от переднего края. Гитлеровцы без традиционной артиллерийской подготовки, по свистку офицера поднялись во весь рост и бросились вперед.

Двадцать девять человек смотрели на старшего лейтенанта, ожидая команды. Тот подхватил винтовку, не глядя, вогнал в магазинную коробку обойму патронов и спокойно сказал:

— Контратакуем во фланг. Ударим разом. Пошли, товарищи! — а затем легко вскочил на бруствер:

— За Родину! За партию! Ура!

Не отставая от него, из траншеи полез Митрич и, не успев выпрямиться, тихо охнул, вскинул руки и мягко упал лицом вниз.

Двадцать восемь оставшихся в живых подхватили «ура».

«Эх, пропал Митрич, нет пулеметчика». — на бегу подумал Русин и машинально оглянулся. Сзади, стараясь вырваться вперед, бежал Старко. В руках у него был пулемет Митрича. Ухватив пулемет за ствол, он размахивал им, как дубинкой, и кричал:

— Бей гадов! Бей!..

Фашисты остановились, попятились, а затем, беспорядочно стреляя, начали отступать.

— Бей! Круши! — ревел вырвавшийся вперед Старко.

— Отбой! — закричал Русин. — Отбой!

Рота поспешно отошла в траншею. Сейчас же по всему фронту загрохотала артиллерия. Фашисты начали бешеный обстрел переднего края советской обороны.

И вдруг смолкло все…

Воздух наполнился ровным, грозным гулом моторов. Сверкая в лучах заходящего солнца, высоко в небе плыла эскадра бомбардировщиков. Двадцать два самолета в строю «клином» приближались к переднему краю, к высоте. Забирая влево, они описали круг и начали вытягиваться цепочкой, по-одному. Из-за покореженных танков на «ничейной» земле, в направлении высоты «81.9» взвились зеленые ракеты.

Головной бомбардировщик выбросил черную дымовую ракету и перешел в крутое пике. Казалось, страшная громадина вот-вот врежется в землю. От крыльев самолета отделилось более десяти бомб. «Юнкере», легко задрав нос, отвалил в сторону, начал набирать высоту, и тут же спикировал второй… третий… Жутко завывая, бомбы неслись на высоту.

— В погреб! Всем в погреб! — не своим голосом закричал Русин и побежал по траншее.

До погреба оставалось несколько шагов. Впереди Русина, взвалив на спину раненого бойца, бежал Старко. Сотни подземных толчков слились в один… Сотни сильнейших взрывов загремели одновременно. Что-то горячее и тупое больно ударило Русина в плечо. Ему показалось, будто высота «81.9» неуклюже подпрыгнула, зашаталась и начала рассыпаться на громадные глыбы, пахнущие, смертью. Он руками обхватил одну из них и… окунулся в мягкую темноту…

Двадцать два бомбардировщика стервятниками кружили над высотой, один за другим пикировали и методически продолжали свою адскую работу…

С ПЕРЕДОВОЙ ВО ВРАЖЕСКИЙ ТЫЛ

…От тишины, внезапно сменившей хаотический гул рвущихся авиационных бомб, Старко очнулся. Он лежал в абсолютной темноте, на сыром полу холодного погреба, лицом вниз, распластав руки и ноги, с широко раскрытыми глазами и пытался пошевелиться, но что-то давило на него и сковывало движения.

Напрягая мышцы тела, ладонями опираясь об пол, Старко, кряхтя, приподнял туловище. Груз, давивший на плечи, начал медленно сползать. Вскочив на ноги, Старко ощупал себя: не ранен, санитарная сумка на месте, фонарик, как и днем, оттягивал правый карман.

Старко вынул фонарик, нажал рычажок. Слабенький луч прыгал по стенам погреба и вырывал из темноты то красноармейские вещевые мешки и шинельные скатки, сложенные кучей, то ящики с боеприпасами. Обшарив три стены, луч уперся в потолочный свод, скользнул по нему и осветил выход из погреба, заваленный землей.

Старко подошел, навалился плечом на сырую глыбу, постучал в нее кулаком, прислушался. Земляная стена, отделяющая его от внешнего мира, поглотила звук.

Фельдшер оторопел: эдак погреб может стать могилой. Разве что перед тем, как оставить оборону, командир роты прикажет откопать вход: ведь погреб не только бомбоубежище, но и склад боеприпасов и личных вещей красноармейцев. Ждать? А что, если случилось самое страшное: налет авиации уничтожил оборону и обороняющихся? Тогда что? Медленная, ничем не оправданная смерть?

Старко упрямо тряхнул головой. Нет, пока есть силы, пока хватает воздуха, надо выбраться наружу. Хорошо бы иметь под рукой лопату, штык или, на худой конец, доску…

Подсвечивая фонариком, Старко начал тщательно осматривать содержимое погреба. Несколько цинковых коробок с патронами, ящики с гранатами и фляжка с ружейным маслом лежали отдельно. Чуть поодаль, на плащ-палатке, грудой свалены банки консервов. В двух больших картонках — галеты, термос с питьевой водой. В углу — вещевые мешки, скатки, противогазы. Переворошив шинели, Старко обнаружил две малые шанцевые лопаты в чехлах.

Вооружившись лопатой, Старко в темноте начал энергично долбить землю, завалившую выход. Через час, усталый, он сел и включил фонарик: удалось прорыть туннель длинной не более метра. «Сколько еще осталось?» — вяло подумал он и тут же сам себе громко ответил: «Сколько бы ни было — рой! Надо рыть…»

Вскоре земля пошла легче, податливее.

Наконец наступил долгожданный момент: лопата легко врезалась в грунт, ушла в пустоту. Над головой Старко появилась дыра, а в ней кусочек синего неба и малюсенькая звездочка. Несколькими ударами Старко расширил отверстие и, не выпуская из рук лопаты, выкарабкался.

Ему хотелось подняться на ноги, потянуться, расправить плечи, но то, что он увидел там, где до налета авиации была «ничейная» полоса, заставило его быстро отползти в сторону и притаиться за бесформенной глыбой земли.

На одном из бугров стояла большая грузовая машина с включенными фарами. По освещенному участку двигались люди. Двенадцать силуэтов, по два рядом, медленно переходили от кочки к кочке, изредка нагибались, поднимали с земли темные продолговатые предметы и, поднося к машине, грузили в кузов…

Минут через двадцать грузовик, пятясь, скатился с бугра, поманеврировал и, натужно гудя, остановился значительно ближе к Старко. Уже на новом участке силуэты принялись за свое занятие.

Старко лежал в оцепенении: в нескольких десятках шагов от него работала похоронная команда врага. Значит, фронт передвинулся на восток, и так далеко, что гитлеровцы рискуют освещать местность автомобильными фарами.

Постепенно могильщики приближались к бывшему переднему краю обороны. Они громко разговаривали, перекликались. Метрах в десяти от глыбы, за которой укрывался Старко, остановились двое. Включив ручные фонарики, могильщики потоптались на месте, а затем, что-то прокричав в темноту, направились к машине.

Опасность миновала. Старко пошевелился, переменил позу и уже спокойно стал наблюдать, как, закончив работу на участке, могильщики залезли в машину и та, переваливаясь с кочки на кочку, медленно-медленно поползла по полю, залитому лунным светом.

Откуда-то из темноты донесся слабый стон. Старко насторожился, присел на корточки, стал вслушиваться. Стон повторился. Он шел откуда-то снизу, из-под земли.

Фельдшер на четвереньках прополз влево. Прямо перед ним, из глубины, раздалось протяжное «О-о-о!»

Старко обеими руками обхватил глыбу, из-под которой слышался стон, навалился на нее всем телом, отвалил в сторону, направил в открывшуюся пустоту слабый луч «жучка».

На дне траншеи, по пояс засыпанный мелкими комьями земли, лежал боец. По портупейным ремням и по руке с часами Старко признал в раненом бойце Русина.

— Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант! — вполголоса окликнул его Старко.

Раненый глухо застонал. Старко спустился в траншею, подхватил командира и бережно взвалил на плечо.

В ПЕЩЕРЕ

Старко уложил Русина в глубокой воронке, вспрыснул ему противостолбнячную сыворотку. Старший лейтенант был ранен осколком в спину, потерял много крови.

Наложив повязку, фельдшер пригорюнился: одно дело — в условиях боя — «обработать» раненого и доставить до батальонного санитарного пункта или сдать в ближайший госпиталь, и совсем, другое получилось с ними. Двое, по сути дела, беспомощных людей в тылу противника, у которого, как известно, один закон: военнопленному пуля в затылок. «Как же быть?»

Можно занести старшего лейтенанта в погреб и там подождать, пока тот окрепнет. Но спустить раненого через вертикальную дыру невозможно. К тому же у него такое состояние, что выздоровление может затянуться, а высота на виду, чего доброго фрицы обнаружат погреб…

Насколько помнил Старко, вблизи — ни одного села, а если даже село и есть, то там, конечно, оккупанты.

Оставалось одно — под покровом ночи унести раненого подальше от места боя, замаскироваться в укромном уголке, а там или отобьют врага и он отступит, или, со временем, удастся найти доброго человека, который не откажет приютить раненого.

Подхватив Русина, Старко зашагал на запад, туда, где еще днем, из траншеи, он заметил овраг, поросший густым кустарником.

Идти было тяжело. Временами Старко останавливался, опускал ношу на землю, отдыхал, а затем поднимал и нес — то на руках, прижимая к груди, то на плече, то на спине.

К рассвету он добрался до оврага.

Миновав площадку со следами огневой позиции, Старко пошел по тропинке, которая вскоре оборвалась. Овраг сузился. Пробившись сквозь кусты, Старко оказался на прогалинке, поросшей густой травой. Из-под огромного валуна выбивалась слабая струйка родничка и тут же терялась в кустах. Метрах в двух от валуна, в отвесной стене, чернело отверстие — вход в пещеру.

Пещера оказалась довольно вместительной, высокой и сухой. Уложив раненого на подстилке из свежей пахучей травы, Старко еще раз, при дневном свете, внимательно осмотрел рану Русина, извлек из мышечной ткани осколок. И только тогда вспомнил, что со вчерашнего утра не ел. Пошарил в карманах — ничего съестного. С сожалением вздохнул: «А в погребе-то еды хоть отбавляй». Усталый, он забрался в пещеру, примостился рядом с Русиным и заснул. Проснулся перед закатом солнца. От голода тошнило. Старко взглянул на раненого. Лицо того покрылось пунцовыми пятнами, кисти рук горячие, губы сухие, запекшиеся. Его бы следовало укрыть, накормить и напоить.

«Да, не ладно получается, — почесывая затылок, думал Старко, — надо действовать». Фельдшер снял с себя гимнастерку, накинул ее на Русина, потом вылез из пещеры, выкарабкался из оврага, осмотрелся по сторонам и, где во весь рост, где пригибаясь, на четвереньках, ползком, направился к подбитым танкам перед высотой «81.9»…

Стемнело, когда Старко возвратился, сгибаясь под тяжестью двух узлов. Он побывал в погребе и из ротного имущества забрал все, что могло пригодиться: консервы, галеты, термос, вещевой мешок старшего лейтенанта, две шинели, лопату и десяток гранат.

…Трое суток раненый метался в жару, бредил, порывался встать, пытался сорвать повязку, стягивающую грудь.

Больше всего Старко опасался, как бы у Русина не началась гангрена или воспаление легких. Применяя все свои знания, опыт и медикаменты из сохранившейся сумки, фельдшер ухаживал за раненым, сутками не смыкал глаз, сидел возле него. Сильный организм Русина и забота Старко победили.

Температура у Русина спала, он ел, спокойно спал, но не разговаривал.

В один из дней, накормив больного, Старко сидел у входа в пещеру. Мысли, одна безрадостней другой, возникали у него и тут же исчезали: «Что-то неладное происходит со старшим лейтенантом. Или он продолжает быть в глубоком шоке, или его разбил паралич. Сколько же можно отсиживаться в пещере? Пока есть пища? А дальше? Что же дальше? Предположим, смогу донести раненого до села. Но согласится ли кто принять неподвижного калеку?»

Из газетных сообщений Старко знал: на оккупированной части Союза действуют партизанские отряды. «Во что бы то ни стало надо пробраться к ним».

Внезапно стемнело. Длинная тонкая молния метнулась по небу, прорезая низкие, косматые тучи. Загремел гром. Казалось, что небо раскололось и рухнуло вниз. Громовой раскат повторился. Со стен пещеры посыпалась мелкая галька. С потолка отвалился кусок земли и с шумом ударился о пол. Хлынул дождь. Прикрывая собой раненого, Старко нагнулся над ним, и вдруг Русин приподнялся на локтях:

— Кто вы? Спрашиваю, спрашиваю, — а вы молчите. Легкая спазма сдавила горло Старко.

— Наконец-то! — он опустился возле Русина, взял его за руку и, прерывающимся голосом сказал:

— Военфельдшер Старко… Остап…

— И давно мы здесь? — Русин вглядывался в лицо своего спасителя.

— Да вот сегодня двадцать седьмой день…

ДВА СОВЕТСКИХ ЧЕЛОВЕКА

Старко помог Русину перебраться ближе к выходу из пещеры, рассказал, кто он, кто его родители, где служил до встречи с Русиным в траншее.

— А как мы очутились здесь?

— Вылез из погреба, слышу — стон, — нехотя ответил Старко. — А это вы… Сделал перевязку и вот сюда, вроде как в госпиталь, доставил…

— Спасибо! — Нащупав в темноте руку Старко, Русин пожал ее и, зябко поеживаясь, продолжал:

— Ну, а я волжанин. Родился и учился в Энгельсе. Окончил Борисоглебское пехотное, направили в полк, а там известно: взвод… рота… Но почему мы не встречались раньше?..

— А я в ваш полк прибыл в последние дни, — поспешно объяснил Старко. — Знаете что? Давайте заснем. Устали вы…

Наутро, опираясь о плечо Старко, Русин смог выйти из пещеры и добраться до валуна. Здесь он разделся и сел, подставляя спину под жаркие лучи августовского солнца.

Старко несколько раз подходил к нему, участливо спрашивал о самочувствии, предлагал есть, прикрыть спину.

Русин жмурился, блаженно улыбался:

— Спасибо, уж теперь-то я сам… сам.

Уход за раненым товарищем и забота о нем оправдывали многодневное пребывание в овраге и держали нервы в постоянном напряжении. А после того как Русин отказался от его услуг и произнес: «я сам», Старко почувствовал внутреннюю пустоту. До сих пор, думая о дальнейшей своей судьбе, фельдшер успокаивал себя: поднимется командир роты — решит, как быть. И вот — командир поднялся.

Вопрос, как быть после выздоровления, не волновал Русина. Воинская присяга и совесть коммуниста диктовали продолжать борьбу до конца и, как только появятся силы, или пробраться через фронт, или идти к партизанам, а если нет их, самому собрать отряд и вести беспощадную «малую войну» на коммуникациях врага. Если бы Старко в первый же день, когда к Русину вернулся дар речи, спросил: «Как будем действовать дальше?», Русин так и ответил бы. Но Старко промолчал, а Русин, считая, что у товарища вопрос будущего решен именно так, не начинал разговора на эту тему.

Дни шли. Набираясь сил, Русин часами ходил по оврагу. Отсчитает сто шагов, остановится, передохнет и снова считает. Постепенно количество шагов между остановками увеличивалось. Настал день, когда Русин сказал:

— Поздравь, Остап Данилович. Сегодня сделал десять километров. Дней через пять сделаю до тридцати и… пойдем. Как думаешь, на восток пойдем или на запад, в леса?

В это время Старко подшивал подметку к сапогу. Вместо ответа он сокрушительно покачал головой и горестно вздохнул:

— Эх-хе-хех!..

Русин покосился на него, присел рядом.

— Ты, брат, что-то не в настроении. Плясать, конечно, не с чего, а все же… давай посоветуемся…

Старко скептически осмотрел подошву сапога, поплевал на грубые стежки, прихватившие ветхую подметку, обулся.

— Простите, Владимир Николаевич, — подбирая слова, медленно и негромко сказал Старко. — Пока вы лежали, я о многом передумал. В голову лезло такое, что сказать страшно. — Старко качнул головой, вздохнул. — Сами посудите, больше года как отступаем… За каждый бугорок стоим насмерть… Я понимаю, согласен: враг взял внезапностью… жмет сотнями отмобилизованных дивизий, боевой техникой, собранной со всей Европы… К примеру, из тех, что подбила ваша рота, половина танков французские «Рено», а два «Шкода»… Но ведь не в кармане же он держал дивизии да технику, перед тем как бросить на нас? Эта махина не один день стояла вдоль границ. Тут, простите, или маху дала наша разведка, — не обнаружила вовремя, или если и обнаружила, то где-то в верхах недооценили опасность…

Скрипнув зубами, Старко продолжал:

— Перед войной я видел кинокартину «Истребители». Да и вы, наверное, видели… Помните песенку: «Любимый город может спать спокойно и видеть сны»? Успокаивала она, — спите спокойно! Вот и спали… М-да… Не знаю, может быть, мы отходили на второстепенном направлении, но нашей авиации я не видел…

Глубоко вздохнув, Старко крякнул и снова заговорил:

— Вчера, пока вы вышагивали свои километры, я, лежа на бугре, насчитал больше двухсот бомбовозов, что летели на восток. Если хотите, за те дни, которые я, как бирюк, провел в овраге, додумался черт знает до чего…