Да, был

Русин перебил:

— Нам надо пробираться через фронт. Вот чуточку окрепну, и пойдем к фронту…

— А где этот фронт? — в раздумье возразил Старко. — Может быть, и нет его? Может быть, и Советской России нет, а осталась только «оккупированная территория»! Вот как додумаюсь до такого, так злоба душит: чего жив остался? Лучше бы, когда бежал к вам, минами разорвало или придавило в погребе. Так и хочется засунуть за пазуху парочку гранат да сорвать кольца…

— Страшные мысли у тебя, Остап Данилович,— серьезно сказал Русин, — гнилые… Не к месту они… и фронт есть, — впереди-то Дон, Волга, — и Россия есть и будет… А в общем, падать духом — не дело. Не сможем пробраться к фронту, — пойдем к партизанам. Дошагаем до какого-нибудь села, а там уточним и… — тут Русин искоса взглянул на Старко и с насмешкой спросил: — А может быть, собираешься пересидеть войну в пещере или подле бабьего подола, за печью?

— Ты, друже, зря обижаешь человека, — с укоризной взглянув на Русина, строго сказал Старко. — Если бы не ты, не в укор говорю, я давно был бы где надо. А насчет разведки. — Теперь, когда ты на ногах, — могу отлучиться… Завтра же пойду… Пора откочевываться от пещеры…

РАЗВЕДКА

Русин выбрался из оврага, примостился в укрытии и с любопытством рассматривал поле недавнего боя. Подбитые танки немцы эвакуировали. Черная, обожженная земля, поднятая взрывами снарядов и бомб, пожелтела», слилась с общим фоном. Картофельное поле покрылось густым сорняком.

В полдень в воздухе послышался рев моторов. С запада летела воздушная эскадра — четыре треугольника в ряд, в каждом по двадцати одному самолету. Минут через десять появилась вторая.

Эскадра шла тем же строем, в том же количестве, а за ней третья — пятнадцать троек четырехмоторных «Хейнкелей».

Через два часа воздушные гиганты возвращались. Русин пересчитал самолеты и крепко задумался: на восток шло 213, а к базам летит 156. Где-то в двухстах километрах от оврага — ведь там Волга! — был бой, в котором сбито пятьдесят семь хищников. Двести километров — только десять дней по вражескому тылу. А что такое десять дней?!

…Уходя, Старко сказал: «Приду под вечер». Но пришел к рассвету. Всю ночь Русин не спал, нервничал, выходил из пещеры и, притаившись за валуном, вслушивался в ночные шорохи, а когда в предрассветном тумане показалась фигура Старко, кинулся навстречу.

Буркнув: «Ну как оно тут?» Старко устало опустился на траву. Положил перед собой узелок, неторопливо развязал и, выложив краюху хлеба, пяток яичек и вареную курицу, угрюмо сказал:

— Был… видел… разговаривал… с одним дедом разговаривал… Это он дал… — а затем тяжело вздохнул и с затаенной тоской и обидой продолжал:

— До шоссе километров десять. Подошел, забрался на стог сена, думал передохнуть малость, да ровно три часа и пролежал, — Старко покачал головой: — Прет фашист… Пехоты мало, больше танки, бронетранспортеры да орудия. Идут и идут туда, — Старко махнул рукой на восток. — Как перебежал через асфальт, километров пять прошел проселком и добрался до села. А там, на огородах, встретил деда. Не испугался старик, будто ждал. Завел в хату, накормил и… — Старко шмыгнул носом. — Лучше бы и не встречаться с ним. В селе немца нет. Дней двадцать назад приезжал один «ласковый». Собрал сход и объявил: Ленинград взяли финны… Гитлер живет в Кремле. Баку сдался. Бои идут за Уралом. А после сказал насчет «нового порядка»: колхозы как есть, так и будут колхозами. Сельсовет оставил. Только председателем назначили нового, сынка раскулаченного. Он десять лет отсидел в тюрьме за грабежи. И деньги советские действительны. А насчет компартии — распустили ее. Партийцы скрылись из села, нашелся один — инвалид. В отношении его «ласковый» распорядился: пусть живет. Если вызовут на регистрацию — явиться. Приказал с полей убрать все, что осталось, да сложить в амбары.

Старко поник головой, кашлянул.

— На обратном пути опять «принимал парад», — в голосе рассказчика послышались злые ноты. — Семьдесят грузовиков, по двадцать пять солдат в каждом. Двадцать четыре тяжелых орудия, понтонный парк. — Старко хрустнул пальцами. — Э-эх, рацию бы, да дать знать нашим… Лежу и думаю: вот поднимется паника, если узнают, что в двух шагах от дороги притаился советский боец! Хотелось вскочить да гранатой в них, гранатой… а после пулеметом — тр-р-р!.. Так-то, брат Владимир Николаевич. До Урала не дойти. Дед звал: «Приходите, укажу дорогу в лес».

Затаив дыхание Русин с ужасом смотрел на Старко. Слушал, не верил, и едва Старко кончил — вскочил.

— Врет твой дед!.. — сердито выкрикнул он. — Врет!.. Сам ты говорил: «войска идут». Это на Урал-то своим ходом? Эх, ты!.. Я здесь считал самолеты… Фронт не больше чем в двухстах километров от нас. И бои там жаркие. Вчера наши подбили пятьдесят семь бомбардировщиков! Врет дед! Врет! Мы и без деда найдем леса. Завтра двинемся…

…Пещеру оставили в полдень. Перед выходом побри-лись. Забрали шинели, вещевой мешок и остатки пищи. Гранаты оставили. Впопыхах Старко принес их без капсюлей-детонаторов.

Шли молча, оврагами и лощинами. На открытых местах пригибались, скользили от куста к кусту. Через час Старко остановился, сказал: «Торопиться некуда, отдохнем» и, как только сел, принялся рассматривать подметку на левом сапоге. Она еле-еле держалась.

Русин раскрыл полевую сумку, пошарил в ней, оторопело, вопросительно, взглянул на Старко и нерешительно сказал:

— Слушай, Остап Данилович, не могу найти партийный билет и командирское удостоверение. Ты, случайно, не видел?

Старко кивнул головой:

— Эге, видел…

— Где?

— В пещере остался твой билет, — не моргнув глазом, ответил Старко. — И удостоверение там. Вложил в консервную банку и закопал.

Кровь отхлынула от лица Русина. Он побледнел, резко схватил Старко за руку чуть повыше кисти:

— Да как ты смел? Кто позволил тебе?

Старко высвободил руку, невозмутимо посмотрел на друга и медленно, внушительно сказал:

— Сердце позволило. То самое сердце, которое приказало спасти и выходить тебя.

— Да как же так? >— оторопел Русин.

— Да так: взяло и позволило. Мы в глубоком вражеском тылу. Не к чему носить партбилет в сумке. Считай, будто переведен ты на нелегальное положение и вроде как бы ушел в подполье. А вернешься — разыщешь и билет и удостоверение. При нужде найдешь пещеру?

Русин машинально ответил: «Конечно, что за вопрос?»

— Так вот, — продолжал Старко, — как войдешь, так и ищи в левом крайнем углу.

— А ты, — допытывался Русин, — свой партийный документ тоже спрятал в пещере?

Старко, помолчав, мотнул головой и процедил:

— Нет, мой при мне. В сердце ношу. Беспартийный я, Владимир Николаевич, беспартийный. — Старко решительно поднялся, подтянул голенище и сказал: — Вставай, пошли. Скорее дойдем — дольше отдохнем. Тут уж таиться нечего, немца нема, хай ему грець…

К селу, где жил дед, обещавший указать дорогу в леса, подошли засветло. Свернув с проселка, друзья выбрались по тропинке на огороды. До хаты деда оставалось метров сорок-пятьдесят.

— Ну вот, пришли! — подбадривая уставшего друга, произнес Старко и… остановился, попятился. Прямо на них из-за угла хаты бежали два фашиста с автоматами в руках. Отрезая путь, с огородов справа и слева торопились вражеские автоматчики. Русин повернулся.

Метрах в десяти перед ним, словно из-под земли, выросло несколько фашистов с карабинами на изготовку.

Раздался окрик: «Хальт!» Воздух прорезала автоматная очередь, немцы хором закричали: «Рус, хэнде хох!»

С гиканьем и улюлюканьем, размахивая оружием, по огородам бежало до двадцати солдат. Русин и Старко обменялись взглядом. Что могли сделать два безоружных бойца против взвода до зубов вооруженных фашистов?

«РЫЦАРСТВО»

Оберст-лейтенант фон Штропп отхлебнул из стакана, поморщился и с пренебрежением отодвинул его:

— Какому идиоту взбрело в голову назвать эту бурду чаем? — он покосился на сидящего визави оберст-лейтенанта Ханиша и потянул к себе принесенное на подпись донесение.

Внимательно вчитываясь в текст, фон Штропп выискивал ошибки и заранее предвкушал удовольствие: одна маленькая опечатка в тексте, и он перечеркнет документ толстым синим карандашом и со словами: «Какая безграмотность, какая галиматья!» — возвратит донесение Ханишу, и тот поймет — фон Штропп презирает его.

Ошибок не оказалось. Все было на месте, слова, точки, полк в полном составе сосредоточился в селе, а автомобильный батальон справился с переброской людей и техники со станции выгрузки.

Фон Штропп перехватил взгляд начальника штаба, зло подумал: «Подожди, белобрысая бестия, рано или поздно ты сам принесешь приказ об утверждении, тогда-то поговорим», насмешливо хмыкнув, громко прочитал: «Временно исполняющий должность командира полка», размашисто подписался и небрежно отбросил донесение:

— Можете отправлять, господин Ханиш.

Ханиш поднялся. На улице раздались автоматная очередь и послышались крики. Фон Штропп ударил по столу кулаком:

— Опять! Что за безобразие! Бесцельная стрельба в районе расквартирования нервирует людей и притупляет их бдительность. Господин Ханиш, лично выясните, в чем дело. Узнайте, какой олух не может дождаться выхода на передовую, примерно накажите его.

— Слушаюсь! — оберст-лейтенант Ханиш вышел. Фон Штропп походил по комнате, остановился у окна и сквозь мутные стекла посмотрел на улицу. Из соседней комнаты, — там размещались писаря, — доносился смех, шум голосов.

«Разболтались, режутся в карты, несут похабщину. Ну, постойте, голубчики, я покажу вам…» — с раздражением подумал фон Штропп.

Совсем недавно, когда полк готовился к переходу из Фландрии на Восток в резерв главного командования, скоропостижно скончался командир полка и приказом начальника дивизии временное исполнение этой должности было возложено на оберст-лейтенанта фон Штроппа.

Назначению удивились. Не было секретом, что фон Штропп, — ему давно следовало быть если не генералом, то полковником, — находился в оппозиции к режиму. Даже писаря знали, в личном деле Герхарда фон Штроппа лежала стенографическая запись его разговора с представителем Геринга, там была подчеркнута фраза, сказанная фон Штроппом: «Я солдат, и для меня партии и политики не существуют. Армия служит не правительству, а государству».

В офицерском кругу фон Штропп не раз критиковал зверские действия немцев на Восточном фронте. А однажды он напомнил и прокомментировал Ханишу слова Бисмарка об опасности для Германии войны на два фронта и нецелесообразности вооруженного столкновения с могучим восточным соседом.

Офицеры удивлялись смелости фон Штроппа. В глубине души они ждали законного возмездия. И вдруг фон Штропп назначен исполняющим обязанности командира полка. О том, что он родственник адмирала Канариса. офицеры не знали.

С первого же дня фон Штропп видел, как нечетко некоторые офицеры выполняют его приказы, чувствовал, что тут не обходится без подстрекательства оберст-лейтенанта Ханиша, который сам мечтал о месте командира. Вот и сейчас у писарей шум. Это опять-таки неуважение к командиру полка. Недавно в письме фрау фон Штропп писала: «Скоро получишь приказ о производстве и утверждении в должности». Хорошо, чтоб это случилось до ввода в бой. А уж тогда… подождите, господин Ханиш! Армия — это прежде всего армия, а не пивнушка…

В сенях послышался топот ног. Дверь распахнулась. В комнату вошел оберст-лейтенант Ханиш, а за ним, под охраной автоматчиков, Русин и Старко. Ханиш откозырнул:

— Задержаны военнослужащие Красной Армии. Ефрейтор доложил об обстоятельствах пленения. Фон Штропп приказал автоматчикам выйти и ждать у крыльца, а затем сел за стол, искоса поглядывая на пленных, закурил:

— Шпрехен зи дейчш?! — и тут же повторил по-русски: — Говорите ли вы по-немецки?

Родители Русина, преподаватели немецкого языка в средней школе, с детства обучили языку сына. Русин в совершенстве владел немецким, мог объясняться на французском. Офицер собрался было ответить по-немецки же, но передумал:

— Нет, не говорю. Старко мотнул:

— Я тоже.

— Красноармейцы? Комиссары? — строго продолжал фон Штропп.

'— Я старший лейтенант, — гордо сказал Русин.

— А я — военный фельдшер, — в тон ему представился Старко.

Фон Штропп прищурил глаза:

— Коммунисты?

Опережая товарища. Старко торопливо сказал:

— Никак нет. Беспартийные.

Фон Штропп побарабанил пальцами по столу, покосился на Ханиша:

— Жиды? Евреи?

Услышав, что пленные — русский и украинец, фон Штропп поманил Русина, развернул перед ним карту:

— В каком месте был для вас последний бой? Русин указал высоту с отметкой «81.9». Назвал день боя, рассказал историю своего ранения и пленения.

Ханиш не понимал русскую речь. Откинувшись на стуле, он прикрыл веки и сидел не шевелясь, всем своим видом подчеркивая никчемность затеи командира.

Закончив допрос, фон Штропп взглянул на него.

— Желаете задать вопрос?

Ханиш развел ладонями:

— Напрасный труд.

Фон Штропп приказал пленным выйти и, как только закрылась дверь, посмеиваясь, спросил:

— Как вам нравятся наши первые трофеи?

— Расстрелять обоих, — в упор глядя на командира, зло отчеканил Ханиш.

…Эти слова донеслись в сени. Русин вздрогнул. Сердце его судорожно сжалось. Тело покрылось холодным потом. Вот он, конец. Русин взглянул на Старко. Тот сидел на скамье, сосредоточенно рассматривал свои ладони и бурчал под нос: «Вот гады…» А затем, вскинув ногу на ногу, покачал головой и потеребил отставшую подметку.

Русин подсел поближе к двери и затаив дыхание слушал. Громыхая стулом, фон Штропп сел:

— Здесь не заседание штангерихта, и вы не солдат.

Ханиш откинулся на спинку стула и дерзко повторил:

— Мое мнение — расстрелять. Пленные — трусы.

— Господин оберст-лейтенант, — ледяным тоном сказал фон Штропп, — очень многие храбрые солдаты сдаются, когда их окружают превосходящие силы противника… Германия всегда заявляла о всеобщих законах воинской чести и о необходимости уважать всех сражающихся. Или вы, старый офицер, забыли правила из памятки солдату: «Сдающийся враг не должен быть убит, даже в том случае, если он партизан или шпион».

Ханиш фыркнул:

— Это понятие о рыцарских способах ведения войны давно устарело. Русские — носители враждебного мировоззрения. Война между Германией и Россией не война между двумя государствами или двумя армиями. Это война между национал-социализмом и большевизмом. Каждый красноармеец должен рассматриваться как идеологический враг, то есть как смертельный враг национал-социализма.

Фон Штропп понимал, Ханиш вызывает его на спор, тянет на весьма скользкую дорожку, и в данном случае он, фон Штропп, командир полка, пусть пока что временно исполняющий обязанности, но все же командир, должен немедленно поставить на место зарвавшегося начальника штаба, иначе белобрысый нацист сядет ему на шею и во всем станет проводить свою точку зрения. Фон Штропп встал. Поднялся и Ханиш.

— Господин оберст-лейтенант, — торжественно сказал фон Штропп, — благодаря вашей любезности весь офицерский состав полка знает содержание документа в моем послужном списке. Годы ничего не изменили, и я стою на той же позиции. Я прежде всего — солдат! Профессиональный солдат и в вопросах военной этики воспитан старой школой. Я против зондербехандлунга.

— Вот это и плохо, — дерзко возразил Ханиш. — Офицерский корпус должен быть настолько пропитан доктриной национал-социализма, чтоб чувствовать себя полностью ответственным за национал-социалистическое государство в целом. Болтовня о том, что офицер должен быть совершенно аполитичным, — полнейший абсурд. То, что вы изволили сказать, было не плохо для кампании тысяча восемьсот семидесятого года. Я твердо говорю: пленных надо немедленно расстрелять… расстрелять перед строем полка…

«Сейчас или никогда!» — решил фон Штропп и, подняв голову, резко сказал:

— Довольно! Господин начальник штаба, запомните и передайте офицерам, — в моем полку, — фон Штропп выделил голосом слова «в моем», — ни один военнопленный не будет расстрелян. Приказываю: оформить допрос пленных, накормить их и направить в ближайший транзитный дулаг. Ясно?

Ханиш откозырнул и с плохо скрываемой иронией почтительно поклонился:

— Ясно. Надо полагать, что ваше распоряжение не отменит полностью директиву верховного главного командования?

Фон Штропп оторопело посмотрел на начальника штаба: «Ишь, куда загнул!» Правда, директива возмутительная. Она позорит не только германские вооруженные силы, но и германскую империю, но ее подписал, черт возьми, сам генерал-фельдмаршал Кейтель!

Ханиш не спускал глаз с командира, ждал. Фон Штропп пригладил прическу, потянулся к портсигару на столе: